K-12

      Гром отбивал барабанной дробью по ушам, будто умелые руки музыканта в разгар концерта. Достаточно сильные порывы ветра проносили мимо окон вместе с собой кучки опавших желто-золотых и мандариновых листьев, вспыхивающих каждый раз огнем в круговороте. Редкие, но все же пролетающие по беспокойному небу птицы тревожно искали себе укрытие, чтобы не стать частью крошечных осенних ураганов с лепестками. Гридеперлевые облака ближе к горизонту окрашивались в мышино-серый, нагоняя несколько тоскливое и не особо позитивное настроение на особо впечатлительные умы, одним из которых сейчас был Феликс, полностью погруженный в мысли.       Хотелось, конечно, смотреть на доску, поглощать информацию, которая действительно нужна в будущем, быть примерным учеником, которым будет гордиться мама, но лучше смотреть в окно, после пары попросить конспект у старосты и не переживать, чем отвлекаться на это.       Каждая реплика пролетает мимо ушей, сбитая с курса очевидной визуальной провокацией. Чанбин делал успехи в сфере стилизации своих образов, с чем его стоило поздравить. Мелкое мерцание в глазах Ли вызывала поза абсолютной уверенности в себе и в том, что глаголил преподаватель. Изящно присев на свой стол, Чанбин рассказывал о чем-то важном с деловито спрятанными в карманах брюк руками. Что вызвало в нем такое чувство легкости, было загадкой. Особенно его очарование подчеркивали закатанные до локтей рукава белой рубашки, частично скрытой за черной жилеткой и таким же черным галстуком. Повторяющие их цвет облегающие брюки открывали щиколотку и чистый обзор на лакированные лоферы на небольшом каблуке, что придавали ему более яркий и молодежный вид.       С головы до пят он выглядел с иголочки, не раскрывая деталей о том, для кого и сколько он собирался. Хотелось резко схватить его за шиворот и притянуть к себе, уткнуться в шею и вдохнуть поглубже свежий пряно-цитрусовый аромат его духов. Хотелось ощутить теплые крепкие руки на талии, прижимающие хрупкое тело парня к мускулистой груди. Феликсу кружило голову от одного взгляда на мужчину напротив, от чужой образованности, которой тот делился медовым спокойным голосом, от ауры альфы, от всего Со Чанбина целиком и мелкими деталями, на которые внимание обращали лишь единицы.       — …Разбирая типологию личностей человека, нельзя обойти стороной всем известную систему Майерс-Бриггс, — Чанбин очень аккуратно и плавно двигает руками, разжевывая материал лекции для еще «зеленых» студентов. — Несмотря на то, что тот самый тест подразумевает прохождение самостоятельное, мы зачастую не замечаем какие-то свои особенности или, как мы уже знаем, подсознательные «приколы», поэтому результат должен строиться с учетом мнения вашего близкого окружения, которое откроет глаза на детали.       Но Феликсу все равно было до безобразия обидно и грустно.       Под ребрами жгло каждый раз, когда в поле зрения попадало обручальное кольцо. Он слышал разговор Чанбина с женой в туалете, да. Но ведь один разговор не может отображать их отношения целиком и полностью? Может, у них обоих был плохой день? Ведь, в любом же случае, они женаты. Знают друг друга много лет, кучу раз целовались и… У них даже есть сын! Как можно в такой ситуации думать, что человеку плевать на своего партнера? Будь ему все равно, он бы не носил кольцо на работе, следовательно, оно для него что-то значит.       Подводя итоги, Феликс в своей голове приходил только к одному выводу — он был всего лишь таким же студентом для профессора Со, как и все остальные. Ничем не выделялся. Не был особенно близким к чужому сердцу. И это разбивало его потихоньку с каждой парой. Он прекрасно осознавал, что и не обязан был становиться внезапно на чье-то первое место за такой короткий промежуток времени, толком не разговаривая. Но почему-то все равно это кололо в самое болезненное и чувствительное место.       У Ли Феликса не было никаких прав на Со Чанбина. Не было прав на то, чтобы думать вечерами о его огромных плечах, доброй и почти родной улыбке, тепле кожи и мягкости волос. Не было прав на то, чтобы ревностно окидывать взглядом каждую приближающуюся к мужчине девчонку. Не было прав на то, чтобы крепко окольцевать чужую талию со спины и поцеловать в загривок под шепот о плохо выполненной домашней работе. У Феликса вообще перед Чанбином не было никаких прав, даже на сопротивление чужим чарам. Он просто не мог устоять.       Хёнджин, сидящий рядом, постоянно разворачивается назад, к парте Йеджи и Джису, бурно обсуждая типы личности друг друга и какие-то невнятные нелепые сплетни о ребятах с первого курса. Феликс прекрасно краем уха слышал, как между собой перешептывались и остальные одногруппники, раздражающе громко и неуместно, особенно на действительно важной и увлекательной паре, где преподу не все равно на студентов.       — Для примера я возьму тип личности моего дяди, ISTJ, также известный как Администратор. Я очень много общался со своим дядей, подмечал много деталей, поэтому даже без теста понимал, что он такой. Интровертный, закрытый, ему всегда было сложно раскрыться в малознакомых компаниях или чувствовать себя комфортно в местах, где он был впервые. Всегда работал с сухими фактами и… Хван Хёнджин и Хван Йеджи, вас слышно за километр, — Чанбин почувствовал, как кончики его ушей покраснели от настолько стереотипной учительской фразочки. — Попрошу молодого человека отлипнуть от своей подружки и вернуться к обучению.       Феликс отреагировал на имя своего лучшего друга, сейчас мешающего проведению лекции, в дополнение к которому шло резкое изменение тона голоса, с мягкого и разжевывающего на серьезный и недовольный. Но, честно, когда блондинистая макушка с позором уткнулась в свою тетрадь, в аудитории тише не стало. Разговаривал каждый второй, если не каждый, отчего даже Ли чувствовал дискомфорт, понимая, что Мистеру Со сейчас было куда тяжелее.       Сам Чанбин чувствовал, как по позвоночнику снизу вверх медленно ползла злость. В его целях не было поднимать голос на студентов слишком часто, наоборот, он хотел всегда быть с ними на одной волне. Но сегодня почему-то все шло не по плану. Йечан со слезами на глазах отказывался выходить из дома. Наён бросила очень едкий и неприятный комментарий про его выбор одежды. Какой-то урод, обливший грязью из лужи его недавно вымытую машину. Стертый носок на туфле от того, как неловко и неаккуратно он с разбега запнулся о порог своей же аудитории утром. Забытый дома кошелек, без которого он не мог позволить себе пообедать между парами. Неудачи за сегодня он мог и дальше перечислять, если бы это не вгоняло его в еще большую агрессию.       И теперь ситуацию усугублял шум. Шум, который он всей душой ненавидел.       На одно мгновение аудитория погрузилась в тишину, когда Чон Уён, храни его господь, громко попросил всех завалить свои рты. Чанбин четко прочитал в его просьбе слово «ебальники», но не услышал. Он бы простил.       — Спасибо, Уён. Администраторы — невероятно организованные личности, но временами им тяжело понимать очевидный смысл чьих-то слов. Обладают очень хорошей памятью, особенно в деталях, потому что обращают на них слишком много внимания. Обычно предпочитают полагаться на свой собственный опыт, хорошо обращаются с вещами и могут творить чудеса собственными руками, неплохо запоминают даты.       — Боже, ну и скукота ебаная…       Весь кабинет оборачивается резко в сторону последних парт, в сторону слишком громкого недовольства, за исключением лишь Феликса, который с осторожностью и беспокойством окидывал взглядом преподавателя. Тот парень был известен своим безразличным и временами токсичным отношением к учебе и преподавателям в том числе, из-за чего вся их группа страдала от презрительного отношения со стороны, как минимум, миссис Ким. Весь прошлый год был сравним с кошмаром исключительно из-за ее лекций, системы оценивания и буквально ненависти к тому, чем она занимается, и к тем, кому она преподносит материал.       И теперь он нарывается на негатив от Со Чанбина.       Сказать, что Чанбин сам был в ярости — не сказать ничего. Если бы он был в мультике — из ушей точно повалил бы пар. Всей душой он испытывал отвращение не только к лишнему шуму, но и к пренебрежению своей профессией и делом, которому он посвятил свою жизнь. Совсем недавно у них по этой теме был конфликт с Наён, теперь — этот бес с последней парты. Чанбину казалось, что он в каком-то анекдоте с самого начала дня, в какой-то истории, которая однажды приведет к новому выпуску трукрайма, или в самой драматичной книге, где в конце главный герой погибает от своих же рук. Чем закончится день — пока что загадка, но прямо сейчас, в этот конкретный момент, он хотел прийти ко второму варианту.       — Чон Сонмин. Можешь на пары больше не приходить. В зачетке сегодня же автомат поставлю, — Чанбин держит самое серьезное и спокойное лицо, где-то в карманах сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек и полумесяцев на коже от ногтей. На шее взбухла вена и он это знал.       Парень оживляется, как только слышит про автомат, как и все остальные.       — Автомат? Правда? Или вы шутите? — лицо сразу начинает светиться от непонятно откуда взявшейся надежды на снисходительность преподавателя и халявную хорошую оценку.       — Да, с этой пары тоже можешь идти прямо сейчас, — ни Феликс, ни Хёнджин, ни кто либо ещё не понимали, насколько серьезен в этом убожественно глупом предложении был профессор.       Сонмин вскакивает со своего места, хватает сумку, висящую на спинке стула, откуда он не доставал свои вещи, и вприпрыжку выбегает из кабинета, даже не попрощавшись ради приличия. Еще несколько секунд в классе царила тишина, пока Ёнбок не отважился подать голос за всех присутствующих.       — Извините, мистер Со, — Чанбин сразу смягчается в своей позе и перестает вздыхать так, будто его обвинили в убийстве, которого он не совершал. — Вы ему реально поставите автомат за это?       — Мой дорогой Ёнбок, — мужчина улыбается, вытаскивая руки из карманов и опираясь ими на стол, корпусом наклоняясь к студенту, поближе к симпатичным глупеньким веснушкам, — нет конечно. В зачетке у него будет неуд. Пусть думает, что получил своим высером хорошую оценку. Вас всех попрошу мой секрет не раскрывать, хочу, чтобы он приятно удивился в конце сессии. Будет моим новогодним подарком ему.       Чанбин натянуто и язвительно улыбается, прищурив горящие от совершенной пакости глаза, и возвращается к исходной позиции — полусидя на своем столе, лишь в этот раз закрыв позу скрещенными на груди руками и перекинутой правой ногой через левую. Он хотел уйти от продолжения лекции, неуверенный в том, что его будут внимательно слушать. Тут и там слышались тихие перешептывания на тему Сонмина и этой ситуации, что сильно сбивало с мысли. Он ловит краем глаза восхищенно открытый рот Ёнбока и улыбается, зная, что заслужил у младшего еще капельку уважения.       В какой-то момент в голове переклинивает и Чанбин поднимает серьезный взгляд на студентов.       — Не думайте, что ваши разговоры на паре остались без внимания. Я сейчас пойду конспекты проверять, заодно посмотрю заранее, есть ли у вас в наличии домашнее задание. Все же о нем помнят? — В ответ видит кучку кивающих голов и утвердительно хмыкает себе под нос. — Пока проверяю первые ряды, последние могут успеть что-то накалякать.       И вот на этом моменте Феликс понял, что он в жопе. Если бы он писал конспект, то можно было бы выкрутиться. Перед ним два ряда парт, куча учеников, и за это время он успел бы написать хоть что-то. Но проблема была в том, что эссе было готово, а конспект — нет. И заново перемотать до начала лекции и пересмотреть всю информацию, которую они обсуждали и слышали — нельзя.       Он обменивается растерянными взглядами с Хёнджином, который потратил половину пары на то, чтобы обсудить с Йеджи и Джису слухи, появившиеся за время выходных. У того в тетради тоже было пусто.       Ли опускает голову и кладет куда-то в изгиб лежащей на столе руки, начиная нервно отбивать ритм ногой по полу. Вот и настал момент, когда он потеряет уважение любимого преподавателя.       — Ёнбок, — он подскакивает и поднимает голову, чтобы посмотреть Чанбину прямо в глаза. Теплые, добрые и нежные. Сам же парень всем своим видом выдавал неуверенность и волнение. — Ты своей светлой головушкой закрыл тетрадь. Дай я посмотрю. И заодно протяни мне тетрадь Хёнджина.       Хван молча, опустив взгляд в пол, самостоятельно двигает предмет под руки профессору, совершенно не случайно задевая локтем друга, чтобы тот отвлекся и перестал пялиться на человека слева от парты. Ёнбоку оставалось лишь покусывать губу, в надежде не получить по голове, и смотреть на аккуратные и мягкие мужские руки, держащие его позорное эссе и отсутствие конспекта. В голове пролетает истребителем мысль о том, как эти ладони смотрелись бы на его шее.       Тяжело вздохнув, как будто бы даже натянуто и фальшиво разочарованно, Чанбин закрывает тетради и возвращает ученикам.       — Я мельком прочитал твои результаты, Ёнбок. Останься после занятия, нужно кое-что обсудить. Я же у вас сегодня последний?       Ли и еще несколько близ сидящих студентов кивают, что дает Чанбину понять, что он не помешает учебе младшего своими прихотями, и успокоиться. Пора уже начинать действовать.       Продолжая отбивать носком стопы такт метронома по полу, Феликс, будто бы поджав хвост, как пристыженная собака, стоял напротив профессора после окончания пары. Все ушли, оставив бедного студента в клетке из внутренних переживаний и главного антагониста его полуночных мыслей. Один на один с персонажем его сюжетов перед сном, который сейчас ставил перед ним стул, чтобы сидеть напротив друг друга, обосновав это тем, что разговор предстоял достаточно серьезный и долгий, чтобы заставлять парнишу стоять. Хёнджин выходил самым последним, сочувствующе похлопав его по плечу и тихонько пожелав не самых приличных вещей в закрытом кабинете. Феликс не знал, хотел он такого продолжения или нет, конкретно в этот момент он желал лишь не упасть в обморок от волнения и не сгореть под чужим анализирующим и исследующим взглядом.       — Садись, Ёнбок, — парень чувствовал подталкивающую ладонь где-то на талии сзади и то, как его кожа на шее покрывалась мелкими каплями холодного пота. Мужчина вызывал внутри не только свернувшийся комок волнения и желания в животе, но и страх. Страх не оправдать чужих оправданий, быть отвергнутым. — Не волнуйся так сильно, я почувствовал, как ты трясешься. Я не буду ругать тебя.       Не зная, чего ожидать, Феликс занимает предложенное ему место, вжимаясь телом куда-то в спинку стула, лишь бы коленом случайно не задеть чужое тело, сидящее буквально в сантиметрах десяти от него. Тепло мужчины было приятным, несомненно, но тревога, растущая внутри снежным комом, не давала ему расслабиться. Чанбин располагается напротив, уверенно и слегка напряженно. Видимо, разговор действительно был серьезным.       — Я кучу лет занимаюсь изучением поведения людей и многие вещи мне известны задолго до того, как я заговорю с человеком. Я наблюдал за тобой, не скрываю, — Феликс даже не мог порадоваться тому, что он был в центре чужого внимания. Все, о чем он думал — отвержение и неприязнь от преподавателя. — И сегодня, увидев твои результаты анализа, я лишь подтвердил свои выводы.       Наступает долгая пауза, неловкая и натянутая тонкой нитью в воздухе тишина, прерываемая лишь вздохами старшего. Он пододвигается чуть ближе к Ёнбоку, ставит локти на свои колени и старается заглянуть в опущенные глаза младшего.       — Ёнбок, расскажи про свое детство, — мышцы каменеют от одних только ассоциаций с последним словом. Это был далеко не самый приятный период его жизни, оставивший след даже на его нынешней версии личности. Он до сих пор не мог отпустить. — Если я лезу не в свое дело — я пойму, можешь не рассказывать, всё хо—       — Нет! — Феликс хватается за чужое запястье, стараясь остановить монолог мужчины о недоверии. Феликс хотел верить ему, хотел быть ближе, что означало делиться сокровенным. Феликс был готов на мгновение опустить стены внутренней крепости, чтобы их души быстрее смогли слиться в единое целое и прийти к союзу. — Я расскажу. Я вам доверяю… честно.       Чанбин хмыкает и улыбается, прикрывая почти полностью глаза. Рука младшего соскальзывает вниз, к его пальцам, и образует с ними замок. Старший понимал, что сейчас рамок нет и быть не может. Нет никаких преподавателей и студентов, нет никаких незнакомцев, были лишь они вдвоем и хрупкое доверие. Мужчина накрывает их сцепленные ладони второй рукой и смотрит в глаза, выражая искренний интерес и желание помочь, отчего Феликс начинает плавиться, как ванильное мороженое под июльским солнцем.       — Не знаю, с чего начать… Наверное, первая вещь, которой я поделюсь с вами, будет моя зависть. Я завидую Хёнджину.       Феликс глубоко вдыхает воздух и на мгновение переплетается взглядами с Чанбином, сейчас очень забавно нахмурившим брови. Младший сдерживает очарованную чужим беспокойством улыбку и продолжает.       — Его всегда окружают люди, он всем нравится. Он не старается над тем, чтобы найти, с кем провести время. А я… Мне приходится ради этого работать. Специально находить общие темы в разговоре. Меня окружает лишь… чувство одиночества и ненужности.       Парень чувствует, как его руку сжимают крепче и гладят большим пальцем по теплой коже, вырисовывая маленькие завитки и нечто похожее на цветочки. Феликс часто рисовал цветы на полях тетради, когда слишком глубоко уходил в мысли во время записей. Как в школе его за это не ругали, поэтому он чувствовал полную свободу в том, чтобы вывести букет розовых гвоздик, так напоминающих ему о матери, или копну ирисов, которые его сестры часто приносили домой по праздникам. Сейчас, где-то в районе костяшек он ощущал распускающуюся лаванду и чувство спокойствия, которое ранее он никогда не испытывал. И вот он уже чутка сгорбился и наклонился ближе к фигуре напротив, чтобы сделать атмосферу еще интимнее.

Maybe it's a cruel joke on me…

Может, надо мной жестоко пошутили…

Whatever, whatever.

Не важно, не важно.

      — Я не был изгоем в детстве, но я был… посмешищем. Меня называли странным. Фотографировали исподтишка, смеялись. Помню, когда признавался в симпатии однокласснице, она слила нашу переписку и меня высмеивал весь класс. Помню, что никто не звал меня гулять. В Австралии я выходил из дома только в школу и обратно. А потом переехал в Корею…       С переездом его жизнь не стала хуже, наоборот, в каком-то смысле даже лучше. Но почему-то от воспоминаний все равно накатывались слезы. Влажными глазами Феликс мельком смотрит на мужчину, который немедля берет его за вторую руку, до этого лежащую где-то на собственных коленях, и притягивает ближе. В его глазах читается вселенского размера волнение и сожаление, которое внутри вызывает чувство мирной спокойной теплоты. Он верил этому взгляду.       — И вроде стало лучше. Поначалу было тяжело, очень, но мне так повезло сесть рядом с Чонином. Я наконец-то был не один. Нашел даже каких-то друзей из других школ, классов. И вроде вот, пожалуйста, я в окружении близких людей, которым доверял. Я зову их всех на свой день рождения. Человек пять. Подго—

Maybe if I knew all of them well

Может, если бы я знал их получше,

I wouldn't have been trapped inside this hell that holds me

Я бы не оказался в этой адской ловушке.

      Голос внезапно ломается, заставив его на мгновение остановиться. По щеке потекла первая предательская слеза, которую мигом смахивает с его щеки Чанбин. Интимный жест уж слишком личного характера. Феликс, дрожа от накативших воспоминаний, лишь благодарно смотрит в ответ, молчит, не зная, как отблагодарить. Старший тоже молчит, боясь нарушить настроение Ли и сбить с истории. Где-то под солнечным сплетением мужчина ощущал созревающую, как спелое яблочко, нужду стать для парня всем. Местом спокойствия, крепостью, охранником и самым лучшим и близким другом. Всем, что взбредет в голову, лишь бы больше не видеть чужих покрасневших глаз и мокрых от слез щек.

Did my invitations disappear?

Мои приглашения, что, исчезли?

Why'd I put my heart on every cursive letter?

Зачем я тогда вкладывал душу в каждую выведенную букву?

      — Подготовился, забронировал стол в ресторане, копил деньги, чтобы заплатить за моих друзей. А по итогу… Пришел только Чонин. Один сказал, что поедет к родителям, но мы встретили его на улице, он шел со своей девушкой в другое кафе. Второй сказал, что сильно заболел, а через год в таком же состоянии поехал на дачу к друзьям, на которых он мне жаловался. Они не считали его за друга. Третий сказал, что ему не дали выходной на работе, хотя я предупредил о дате и времени встречи за два месяца до самого дня рождения. За два! Четвертый лишь забежал на минут пять, поел за мой счет и убежал работать. Я до сих пор не понимаю, чем заслужил это.

Tell me why the hell no one is here?

Скажи мне, какого черта никто не пришел?

Tell me what to do to make it all feel better.

Скажи мне, что сделать, чтобы всё стало лучше.

      Дальше речь Феликса превратилась во что-то неразборчивое, сопливое и дрожащее. Он уже не сдерживал слез. Казалось, что в тот день его вера в людей разбилась навсегда, то доверие, которое он мог предоставить, не вернуть. Еще пару лет он не мог впустить в свое близкое окружение ни единого человека, кроме Чонина, что всегда был рядом, за что Ли до сих пор был ему безмерно благодарен. Лишь Хёнджину удалось разрушить эту неприступную крепость и завоевать немного места для себя в душе Феликса.       Чанбин же тихонечко придвигает свой стул поближе, кладет одну из рук на чужой затылок и слегка давит, чтобы чужой нос уткнулся ему в плечо. Крепкими руками укутывает, закрывая от внешнего мира собой. Младший сейчас был слишком хрупким и разбитым, ему нужен был человек рядом. Левая ладонь покоится на чужой голове, перебирает блондинистые, сожженые обесцвечиванием волосы, путая локоны между пальцев. Правая отпускает маленькие мягкие руки и перемещается куда-то на спину младшего, размеренно гладит по позвоночнику и тянет к себе, чуть ли не на колени. Феликс утыкается холодным мокрым носом в изгиб шеи старшего, так соблазнительно и, в то же время, успокаивающе пахнущей цедрой апельсина и черным перцем, обвивая руками талию. Хотелось спрятаться и больше никогда не покидать убежища, состоящего из тепла чужого тела и нежных заботливых касаний. Щека Чанбина покоится где-то рядом с его левой рукой, почти на макушке, что создает дополнительное ощущение барьера.       Какое-то время единственным звуком, отбивавшимся от стен аудитории, были приглушенные всхлипы Ёнбока. У Со под ребрами взрывались фейерверки сочувствия и желания избавить от страданий. Казалось, что вокруг не существовало ничего и никого, только этот кабинет и два разбитых сердца, что сейчас исцеляли друг друга, сами того не зная.       — Ёнбок, маленький, — в груди парня что-то затрепетало от этого прозвища и он тихо хмыкнул, сбавив обороты своего плача. Он теперь был не один, был тот, кому не все равно. — Ты очень сильный. Ты молодец, что справился с этим, нашел в себе храбрость довериться новому человеку. И молодец, что больше не допускаешь подобного отношения к себе. Я очень горжусь тобой, так держать.

I'm laughing, I'm crying

Я смеюсь, я плачу,

It feels like I'm dying

Кажется, что я умираю.

      Чанбин кожей ощущает чужую улыбку и сам ей вторит. Он слегка отстраняется, чтобы взять веснушчатые щеки в свои ладони и взглянуть в покрасневшие, напоминающие бездонное море глаза. Большой палец правой руки едва заметно очерчивает маленькие веснушки, заодно утирая последнюю каплю соленых горьких слез.       — Ты не один, хорошо? У тебя есть Чонин, Хёнджин, и теперь еще я. Давай обменяемся номерами. Если будет плохо — пиши мне, я буду рад выслушать и помочь. Хорошо?       Младший кивает и еще шире улыбается, убирая руки с чужой талии, чтобы вытереть насухо лицо рукавами светло-серой кофты на молнии, следом забирая из теплых ладоней телефон и вводя свой номер.       — Как тебя записать? — с ухмылкой произносит Чанбин, возвращая свой телефон.       — Как хотите, — отзеркалив выражение лица мужчины, тихо отвечает Феликс дрожащим голосом.       В ответ старший лишь задумчиво кивает. В голове уже было несколько идей.       — Спасибо вам огромное за поддержку. Хорошего вам вечера. И… — он берет небольшую паузу, сомневаясь, стоило ли продолжать свое предложение. В конце концов, подумал Феликс, жизнь одна. — Если вам будет плохо — пишите. Я вас тоже хочу… поддерживать.       Чанбин смущенно хихикает и прощается с младшим, открывая ему ранее запертую дверь. Феликс окрылено вылетает из здания Института, чуть ли не вприпрыжку возвращаясь домой. Эмоции переполняли и он не знал даже, чем сейчас себя отвлечь и успокоить. На душе пели птицы и порхали бабочки, совершенно забыв о том, что он минут пять назад плакал навзрыд.       Чанбин в который раз улыбается своим мыслям и смотрит в экран телефона, раз за разом перечитывая «Ёнбок маленький» в окружении смайликов сердечек над чужим номером. День был прожит не зря.

I'll cry until the candles burn down this place

Я буду плакать до тех пор, пока свечи не сожгут это место,

I'll cry until my pity party's in flames.

Я буду плакать до тех пор, пока моя жалкая вечеринка не будет в огне.