благонадёжный

саша в новый кабинет бенкендорфа забегает чуть ли не вприпрыжку и со своей вечной ухмылкой. несмотря на шутовской образ, пушкин далеко не глупец, — следы грубостей, предательств и унижений застарелыми шрамами на душе пульсируют в плохую погоду, — а строить улыбчивое лицо и обращаться с надменными «вышестоящими» он выучился прекрасно ещё в лицее. но в основном предпочитал скучным маскам яркую естественность — такую, с которой и в яме светить затерянным душам можно будет сотни поколений. — письмо о благонадёжности? — сидящий на возвышении бенкендорф повторяет просьбу, перекатывая звуки во рту с такой интонацией, словно ничего более противного никогда не произносил. саша знает, что это игра на публику. саша знает, что александр христофорович отдавал приказы, в которых от человеческого были только звуки и кожаная обёртка самого бенкендорфа. ещё саша знает, что это письмо ему необходимо до проглатывания очередной насмешки и послушного топтания на месте под холодным взглядом. не бесчувственным, а просто холодным — только это даёт пушкину надежду. он принимается рассказывать о своей внезапной любви да всеми силами доказывать собственную «благонадёжность». ужасное канцелярское слово — саша такие не любил. — пушкин, вы, как всегда, бьёте наглости все рекорды, — бенкендорф бурчит себе под нос да хмурится недовольно, окидывая поэта настолько неприязненным взглядом, точно драгоценное время графа отнимает внезапно заговоривший извозчик. саша готовится вырывать письмо с боем, но бывший глава тайной канцелярии внезапно ухмыляется. саша щурится. ему кажется, что бой был бы более предпочтительным — хотя бы следовал давно проторенной тропе. — вас в детстве часто пороли? пушкин моргает. глаза бенкендорфа теперь не отдают сибирскими морозами — в них горит идея, и саша не думает, что хочет быть главным героем рождающейся в голове графа поэмы. тем временем руки мужчины словно охватывает тремор нетерпения — они вдохновенно летают по бумаге, выписывая давно ему известные бюрократические обороты. — я не думаю, что понимаю смысл вопроса, — поэт решается заговорить только тогда, когда бенкендорф откладывает перо. — всё просто: вот это, — граф тянет саше лист. — ваше письмо о благонадёжности. — но здесь... нет печати, — пушкин хмурится и разворачивает бесполезный лист лицевой стороной к мужчине. — вы получите её только после того, как позволите мне вас выпороть. бенкендорф вновь ухмыляется. саша смотрит и не понимает. у него детальки мозаики в голове не складываются, а императорская обезьянка противно стучит тарелками. — выпороть, пушкин. разговоры вам не помогают, значит, придётся прибегнуть к более проверенным средствам воспитания благонадёжности. саша сбегает, уязвлённо поджав хвост. в мыслях вертятся только названные время и место. он набивает себе с десяток синяков, пока на своих двоих несётся по тёмным петербургским улицам домой, собирая все попадающиеся углы. после таких предложений летят перчатки, и пули прошивают тела насквозь; после таких предложений теряют должности и тщательно лелеемыми активами пытаются остановить расползающиеся слухи, — но только не бенкендорф. бывший глава тайной канцелярии — неприкасаемость в своём зарождении, вседозволенность в её основании, и единственный шанс саши — согласиться. но к этому пушкин приходит не сразу. сначала он бросается листами, роняет стол, разбивает зеркало и пьёт. пьёт. пьёт. перед глазами — улыбки натальи; в ушах — грубые слова её матушки перемежаются с насмешливыми репликами графа. перед глазами — лист без печати; в руках — чернила; в голове — варианты. мать натальи ведь вряд ли отличит подделку, но дрожащие пальцы зависают над листом. если отличит? если не поверит? если расскажет бенкендорф? саша рычит и дёргает себя за собственные кудри. саша с получасовым опозданием топчется на пороге чёрного хода в чужой дом, измятая бумага в грудном кармане обжигает сквозь ткань, а дверь открывает слуга. пушкин не успевает поздороваться — его грубо тянут за воротник во внутрь комнаты, чтобы неприязненно цокнуть и быстро зашагать по коридорам, не считая необходимым оборачиваться. саша думает о том, какого же настроение хозяина дома, если к поэту так относятся даже слуги, но привычно ухмыляется — он уйдёт отсюда только с подписанным документом, и никак иначе. — вы опоздали, — бенкендорф не соизволит хотя бы оторвать голову от бумаг, когда слуга хлопает дверью, отрывая поэта и жандарма от всего мира. — не было желания здесь появляться. саша храбрится, а его взгляд застыл на торчащих из ведра тонких прутьях. предмет, которым пушкина собираются бить, не обговаривался, но розг молодой человек на самом деле боялся. родители в детстве поэта таким не баловали, однако он слышал множество вгоняющих в дрожь историй. — вас никто не держит, но, если вы всё ещё хотите подтвердить свою благонадёжность, я бы рекомендовал вам остаться. бенкендорф косится на сашу и широким жестом указывает на кресло в углу кабинета. пушкин забирается в него с ногами, заставляя мужчину хмыкнуть себе под нос. следующий час тянется долгой бессонной ночью в михайловском — тихий шелест бумаг да привычный скрип пера вгоняют поэта в состояние транса, в котором явь легко спутать со сном. местный бенкендорф нравится саше куда больше — с длинным хвостом и острыми когтями он наконец-то начинает смахивать на что-то настоящее, а не на ужасную копию мраморной статуи — даже сам саша слепил бы лучше. ещё местный бенкендорф цепляет пушкина за плечи — так неожиданно мягко. но встряхивает отнюдь не полюбовно. — пушкин! пушкин, чёрт бы с вами! вы что, уснули? граф не говорит — выплёвывает слова сквозь зубы, а саша ловит их капельками слюны на своём лице. саша резко машет головой, чуть ли не заезжает мужчине в нос, но кое-как избавляется от остатков сонливости. часы на стене показывают, что пушкин находится в кабинете уже третий час. александр христофорович явно не торопился. — я думаю, можно начинать. саша только сейчас замечает, что привычного кителя на бенкендорфе нет, — он висит на спинке стула, а сам мужчина стоит в одной рубашке, закатав рукава до локтя. саша думает, что в других обстоятельствах это можно было бы счесть за прямой намёк. саша думает, что с превеликим удовольствием оказался бы сейчас в любых «других обстоятельствах». граф выставляет на середину кабинета высокий деревянный табурет и ухмыляется. поэт с усилием тащит за собой кресло и с ухмылкой отодвигает табурет, чтобы притянуть на его место полюбившийся предмет мебели. бенкендорф достаёт из ведра три прута и протирает их платком. смотрит на радующегося своей выходке сашу — окунает в солёную воду заново. пушкину остаётся только шумно сглотнуть да слитым движением стянуть с себя кальсоны с портками — так быстро он не раздевался ни в одном лучшем доме петербурга. разлёгшийся на подлокотнике кресла саша вздрагивает, когда конец его рубашки скидывают с ягодиц на спину. первые три удара — по правому бедру, практически в одно и то же место — заставляют вскрикнуть скорее от неожиданности, чем от болезненных ощущений. — вас действительно раньше не секли? пушкин лица бенкендорфа не видит, но уверен, что тот ухмыляется. саша крепче сжимает подушку, отказываясь отвечать. ещё четыре удара подряд — всё туда же. поэт слышит, как свист с каждым разом становится дольше; он чувствует, что кожа всё-таки лопнула, а у колена скапливаются капли крови. соль разъедает раны, заставляя шипеть и морщиться. — я задал вам вопрос. противовес шуму в ушах — спокойный голос бенкендорфа. саша цепляется за него, но вопрос вспомнить не может. всплеск — новый целенаправленный удар в то же место. пушкин чуть ли не воет. — я... я не помню вопрос, — признаётся он, оборачиваясь. сашу волной сумасшедшего восторга, от которого графа практически потряхивает, сносит моментально. саша ещё не видел людей, которым чужая боль приносила бы _столько_ удовольствия. саше становится страшно. а бенкендорф ответ на свой вопрос получил давно. он в сравнениях, как и в творческом бумагомарании, был не силён, но пушкин сейчас, — в скомкавшейся рубашке, с гнездом на голове да поплывшим взглядом, — слишком походил на нахохлившегося воробья. бенкендорфу не нравилось только то, что он не успел даже начать, а нежный поэт уже был готов отключиться. граф запускает пальцы в кудрявую макушку, вдавливает голову саши в кресло и резко проходится серией хлёстких ударов по другому бедру. пушкин завывает. — а теперь вы расскажите мне, почему я всё это с вами делаю. голос бенкендорфа слегка подрагивает. — потому что вам это нравится. саша шипит сквозь зубы, даже в такой ситуации готовый драться до последнего. аргументы противника — капли солёной воды на бёдрах да несколько новых ударов напрямую по ягодицам. пушкин надеется, что сможет спокойно сесть на стул хотя бы через неделю. — как, судя по всему, и вам. иначе же, зачем вам так глупо себя вести? граф не собирается отрицать то, что на ткани его кальсон расплывается влажное пятно. скорее наоборот — он хочет этим воспользоваться. — учусь у лучш-... пушкину не дают даже говорить, оставляя красные полосы на голени и пятках. самомнение поэта последним из всех чувств решает согласиться с моралью бенкендорфа. — я был не благонадёжным, но... но захотел исправиться. саша шипит это, захлёбываясь слюнями и кровью из прокушенной губы. жмурится, ожидая новых ударов и придумая другие варианты ответов, но за спиной слышится только шорох ткани. голову пушкина вновь хватают за волосы, заставляя зарыться носом в провонявшую потом и мокрую от выступавших слёз подушку. — вот видите. это было несложно. голос бенкендорфа состоит из шумных вздохов да перемежается хлюпающими звуками. саша понимает, что происходит. саша не дёргается — у него перед глазами улыбка наташи и печать на бумаге. пушкин шипит, когда только переставшие кровоточить ранки заливаются чужой спермой. пушкин взвизгивает, когда сперму грубо растирают по ногам, и практически срывает голос, стоит графу вылить на него остатки солёной воды. — в вашей благонадёжности сомнений больше нет. бенкендорф посмеивается. он обходит сашу и садится за свой стол — теперь они смотрят друг другу в глаза. пушкин понимает, что александр христофорович собой доволен, как никогда. — собирайтесь. вот ваше письмо. новая бумага, на этот раз с печатью, оказывается прибита к дереву мощной ладонью. саше стоит больших трудов подняться, — ноги его действительно не держат, — а натянуть портки с кальсонами и вовсе становится целым испытанием. бенкендорф смотрит, не упуская из виду ни одно неловкое движение, ни один болезненный выдох. саша чувствует себя верёвочной марионеткой. саша хватает документ со стола и выбирается из дома, тяжело заваливаясь на стены. саша решает твёрдо: он в этот город больше не вернётся ни-ког-да.