The absurdity.

I. «Ты дыши, ниже вдох, ниже тон, Жизнь — достойный противник, смотри». «В храме свечи — сердцу ожёг, Но люблю милый воздух обетов. Плачь, кричи, но не будь одинок, Боль возьми советом и светом». II. Луна, как вековая благодать, освещает путь заблудшим служителям веры, готовым пожертвовать собой во имя искупления. Её свет, насыщенный ржавым оттенком зла, отражается в цветах, и они, полные прелести и надменности, вздымаются к храму безумия. В каждый миг их жизни заключена божественная игра, где грех соперничает с благодатью, а каждое дыхание, вырванное из глубины сердечных мук неизлечимой болезни, создает симфонию поклонения. Трепет этой мистической жизни слышен лишь тем, кто способен видеть за пределы мирского бытия. Он способен слышать колокола, что звенят глубоко в душе его, он жаждет аплодисментов, не способный вынести чужого внимания. Его я неполно и нецелостно. Трепетный вздох слышится со стороны бледных шероховатых губ, что нелепо вжимаются в чужое лицо, улыбаясь придирчивой шутливой улыбкой, кажется, с каждой секундой всё сильнее и сильнее, оставляя бурный отпечаток на человеческой душе, что гулко стучит где-то в её ушах, отражая своё я в пламенных речах сердца. В неизменном шёпоте он молчит, подставляясь под яркие и пламенные объятия и поглаживания греха, что с такой теплотой принимает его, обжигая сладостными речами, направленными к его ушам от самого привередливого дьявола, что не готов принимать в качестве подношений простую падаль и тихий шаловливый туман. Он никогда не был искренне верующим. По-настоящему вера всегда пугала его своей вечностью и пустотой, кажется, он лишь затмевал то, что было разрушено, когда произносил развязные речи, нахваливая тех, кто верует и скрывая сокровенные печали за холодом тона. Кажется, он сторонился надежды, постигая путь отчаяния. Он глубоко погряз в яме безумия, совершенствуя свои навыки с отточенной чёткостью. Он умён, силён, но в сладостной сказке нередко встречаются недостатки, которых, кажется, невозможно избежать даже самому ярому приверженцу креста, что каждый вечер молиться за процветание того, что существует прямо сейчас. – Твои слова пугают меня, Айвен. – резко произносит тот, кто не понаслышке знаком с дьяволицей, что искушает его везде, где бы он ни был. Кто не понаслышке знаком с чувством отчаянья и желанием исчезнуть, будучи желающим страдать в вечном одиночестве намного больше, чем на пару с голосами в голове. Боль от удара меча отдаётся в затылке трепетным воспоминанием, закупорившим его душу и тело, заставив его гулко выдохнуть и утомленно вздёрнуться, заставившим его яростно простонать от боли и отчаянно обнять своего капитана, расплывшись в маске агонии. Тогда он определённо чувствовал, как щёки его обмякают, как отекает его лицо, а тело не может пошевелиться. Он тогда улыбался, слыша вдалеке тревожный собачий лай, пока его желудок наполнялся кровью, пока она не подходила к его гортани, а лицо, исказившись в искренней радости от собственной кончины, смертоносно кривилось, пока он отхаркивал кровяные сгустки, пока он не начал блевать прямиком на чужой красивейший сюртук смешанными с кровянистым существом сгустками, чувствуя, как его глаза наполняются слезами самой яркой радости. – Что, если всё существующее бессмысленно, Ларгон? Я гнался за тем, чтобы уничтожать падаль, что не уважает Всевышнего и долю моих братьев... Ты... – Айвен яростно сжимает кулаки, подняв на самого близкого свой усталый взгляд. – Не уважает тебя. Служитель, готовящийся сделать подаяние, готовящийся преклонить колени, улыбаясь гримасой смерти был нерушим воспоминаниями и клятвами былой юности. В голове ярко отражается жёлтый огонь, что расплывается по деревне, уничтоженной в одно мгновение. Ларгон слепо следует за собой, за потерей своего контроля из-за мигающего креста над головой и того, что вызывало кризис на душе. Он понимает Айвена. Он бы тоже принял несуществование с куда большим удовольствием, он бы с радостью обмяк в пламени, более никогда не просыпаясь от вечного сна и желания засунуть руки в рукава яркой церковной рясы. Айвен — воин. Он — падаль, что гонится за вечным нетерпением, достигая свободы сквозь абсурд. Возможно, в этом есть некая романтичность или гениальность, но почему же человечество продолжает задаваться вопросами бессмысленности, пока он — воин божий, стоит на страже порядка, пока он защищает других, давая благословение на дела их. Пока он умывается кровью их врагов и чувствует, как разрываются его мысли, когда она притрагивается к тонкой нити его жизни, шаловливо прокручивая её в руках, как золотую струнку недешёвого музыкального инструмента... «То, что мы называем причиной жить, также является отличным поводом умереть». Айвен искоса смотрит на Ларгона, подначивая себя продолжить... – «...Я свидетель того, что многие люди умирают, потому что считают, что жизнь не стоит того, чтобы жить». Орден распался, Ларгон! – Предводитель резко замолкает, шумно взвысив тон лишь на тихую секунду, потерянно глядя на подчинённого. – Абсурд. Грешники, заполонившие землю и неценившие данность, переданную им от Всевышнего, заполоняют разум. Служитель жмурится, тленно и скоро потирая пульсирующий висок. Когда же слышит тихий шёпот, его недовольство, кажется, доходит до пика, и, утомлённо вздёрнув плечом, Ларгон наконец-то задумывается о происходящей драме, в которой ему так утомительно участвовать. Фарисейство, заполняющее его гнилую тушку, ломает былые распорядки. Кажется, он, нерушимый клятвами былой юности, по-настоящему сломан. – Я не устану повторять, но мы — Крестоносцы, Айвен... – Спустя короткую паузу Ларгон продолжает. – Есть те, кто постоянно вопрошают, не приходя к однозначному решению. Нет смысла — так сделай его. Ты в путь — я с тобой; если прыгнешь — я тоже. Всё кажется абсурдным — сделай этот абсурд выходом из ситуации своей, задумываясь лишь о долге перед Господином нашим, коим является властитель, Господ — Всевышний, что в голове твоей нередко подаёт голос. Как это ни было парадоксально, он видит людей, которых убивают за их идеи и иллюзии, никак не переплетающиеся с верой, оную он расценивает как само собой разумеющееся; которые придают их существованию смысл, хотя на деле они такая же гнилая падаль, как труп, сброшенный со скалы в озеро. И Ларгон незамысловато хмурит брови, задумавшись о том, что, кажется, Айвен действительно уважает его. – Чувство абсурдности и есть этот разлад между человеком и жизнью. Кои решение твоё остановится на окончании... Кои ты совершишь тяжкий смертный грех, устав от боя вечного... Я пойду за тобой, Капитан. – Мужчина усмехается... – Только не забывай, что жизнь — достойный тебе противник. Не видел, чтобы ты в борьбе с кем-либо так быстро опускал руки... – Он шаловливо глядит в чужую сторону её глазами с искренней живостью и интересом. Всё было предначертано изначально. Искупление наступит только в правде, и Ларгон знает об этом. – Куда ты, туда и я, Айвен.