Розовый цвет

Розовый. Цвет, который я ненавижу и люблю больше всего на свете.   Сердце судорожно пропускает удар, стоит мне только увидеть розовые стены кабинета Амбридж. А потом бьётся чаще — потому что мне нужно перетерпеть очередной вечер унижений. Или потому, что оттенок стен, изуродованных обилием «котято-тарелочек», такой же, как цвет её волос?   В этих розовых стенах — боль. Вырезанные на коже буквы, нестерпимое жжение раны. Ощущение, будто само пространство здесь пропитано злобным жеманством и вязкой жестокостью. Амбридж улыбается своей липкой, до тошноты сладкой улыбкой, произносит едкие замечания, и её голос будто цепляется за сознание, оставляя гадкий осадок.   Но не сегодня.   Я выныриваю из воспоминаний, и мир перед глазами мгновенно меняется. Улыбка сама собой растягивает губы, а в груди разливается удовлетворение, стоит только увидеть «тот самый, правильный, розовый» — живой, дерзкий, совершенно не имеющий ничего общего с этим мерзким кабинетом. Её яркие пряди выделяются на фоне серой мороси улиц, и я вдруг понимаю, что дышать стало легче.   Ноги уже несут меня по улице Хогсмида за её удаляющейся макушкой. Я ждал этих выходных, как праздника, знал, что она будет патрулировать.   Ещё немного. Пару шагов. Мерлин, храни тех магов, что укладывали здесь брусчатку!   — Поймал! — ликующе выдохнул я, когда её тело резко прижалось к моему.   Она, привычно неуклюже, споткнулась о выбоину в мостовой и, если бы я не предотвратил её падение, ухватив за талию, точно растянулась бы прямо посреди улицы.   — Гарри?! — воскликнула она, когда обернулась, и её сконфуженная усмешка, вызванная неловкостью из-за очередного падения, превратилась в радостную, приветственную улыбку.   Улыбку, от которой мне стало по-июльски тепло, несмотря на премерзкую осеннюю погоду.   — Я так рада тебя видеть!   «Взаимно, Дора. Я тоже безумно рад тебя видеть», — подумал я, вместо того чтобы сказать вслух хоть что-то. Просто улыбался ей в ответ и внимательно рассматривал девушку.   Я не сразу понял, что всё ещё держу её за талию. Влажная ткань пальто неприятно холодила ладони.   — Ты вся промокла, — пробормотал я, едва ли осознавая, что говорю.   Ладони сами скользнули к лацканам её пальто, встряхнули их от капель дождя. Я почувствовал холод влажной ткани и почти физически ощутил, как замёрзла она сама. Прежде чем успел осознать, что делаю, я снял с себя шарф и мягко обернул вокруг её шеи, пальцами ненадолго задержавшись на её коже.   Тонкс удивлённо моргнула, а я, поймав себя на этом прикосновении, резко отдёрнул руки и сунул их в карманы.   Чёрт.   — Сколько часов ты уже патрулируешь?   — Почти пять часов. Я как раз получила патронус от напарника, который должен заменить меня, что он на месте, — сморгнув наваждение, ответила Тонкс. Благо она решила не заострять внимание на моём недавнем приступе заботливости. — Так обрадовалась, что могу отдохнуть, что совершенно перестала себя контролировать и смотреть под ноги, — честно призналась девушка.   — Тогда идём. — Я схватил её за руку прежде, чем она успела возразить. Её пальцы были ледяными.   Повёл её в сторону «Кабаньей головы», упрямо прокладывая путь сквозь толпу. — Тебе нужно согреться.   Я даже не задумывался, почему выбрал именно это место. В Хогсмиде было полно заведений получше — в «Трёх мётлах» теплее, уютнее, в воздухе витают запахи сливочного пива и пирогов, а барменша никогда не смотрит на посетителей так, будто они несут с собой одну только головную боль.   Но ноги сами несли меня в другую сторону.   «Кабанья голова» была мрачной, прокуренной, с липкими столами и вечным полумраком, но меня это не отталкивало. Скорее наоборот. В этом месте не было фальши. Здесь никто не хлопал меня по плечу, не разглядывал шрам, не шептался за спиной. Может, потому что завсегдатаи были заняты более важными делами, чем обсуждение «избранного», а может, потому что им просто было плевать.   Но глубже, на самом дне этого выбора, скрывалась другая причина.   В «Кабаньей голове» всё началось. Здесь, в тёмном, прокуренном зале, зародился Отряд Дамблдора. Тогда, в окружении сверстников, которые готовы были пойти за мной, я впервые почувствовал себя не одиноким мальчишкой, брошенным в войну, а кем-то, за кем действительно стоят люди.   Здесь я впервые осознал, что мы действительно можем что-то изменить.   И пусть с тех пор прошло достаточно времени, пусть даже сейчас мне не хотелось думать о войне — это место всё равно тянуло меня к себе.   — Что, «Три мётлы» уже не в моде? — Тонкс слегка потянула меня за руку, ухмыляясь.   — Слишком людно, — пробормотал я, не замедляя шаг.   Она пожала плечами, но не спорила.   Кажется, теперь для меня существовало только две вещи: цель— согреть Нимфадору, и сама Нимфадора. Потому что я только постфактум осознал, как влетел в трактир, как мимоходом крикнул:   — Аберфорт, два сливочных пива, пожалуйста!   Как довёл Тонкс до ближайшего к камину столика, как поспешно стаскивал с неё промокшее пальто, как усадил её спиной к огню, как снимал своё пальто, как забрал горячие напитки с барной стойки, как сам, наконец-то, сел напротив девушки.   Посмотрел на неё — греющую руки о чашку, всё ещё закутанную в мой гриффиндорский шарф — и удовлетворённо расслабился, наслаждаясь видом привычно беспорядочных розовых волос, спутанных под красно-желтыми полосками.   — Спасибо, — тихо поблагодарила она, отпив сладкий напиток, и смахнула языком пенку с губ, которая неизменно украшает уста всех без исключения волшебников после первого глотка сливочного пива.   И я, как заворожённый, смотрел на её губы.   — Не за что…   Я люблю на неё смотреть. Рассматривать каждую чёрточку лица, каждую прядочку волос. Улавливать изменения внешности, искать закономерности, влияние эмоций на трансформацию. Когда от настроения девушки зависит, каким в этот момент будет цвет глаз, форма бровей, полнота губ.   А она — истинный калейдоскоп, меняет внешность, как стеклянная игрушка картинки.   Когда она ест что-то сладкое, на её щеках появляются ямочки, а губы становятся чуть полнее, будто смакуя вкус ещё долго после последнего кусочка. Когда грустит — глаза теряют цвет, будто вбирая в себя весь туман британских островов, а волосы тускнеют, теряя свою магическую яркость. Если злится, брови заостряются, глаза вспыхивают, и даже её скулы становятся резче, словно её лицо точит само раздражение.   Но сильнее всего меня завораживает её смех. В такие моменты она будто сияет — глаза светятся мягким золотом, щеки румянятся, а волосы становятся легкомысленно-озорными, как летний вечерний ветер.   Я смотрю на неё — и жду, что ещё нового увижу в следующий миг.   Метаморф.   Я поразился этому умению, когда впервые увидел её.   Да, магический мир полон загадок, особенно для ребёнка, который рос в обычном мире. И встреча с Тонкс произвела на меня впечатление.   Яркая.   Яркая на эмоции. Яркая внешне.   Она понравилась мне с первой секунды, когда я увидел её в доме на Тисовой улице.   Она нравилась мне всё больше, когда появлялась в доме на Гриммо.   С каждой новой встречей она нравилась мне всё сильнее.   А насколько сильно она нравится мне сейчас?   Сильно.   Кажется, теперь ни дня не проходит без мыслей про Нимфадору Тонкс.   Трещали поленья в камине, где-то сбоку негромко переговаривались посетители. Но здесь, за этим маленьким столиком, мир сжимался до одного простого ощущения: её присутствия.   Видимо, Тонкс согрелась — на щеках появился румянец. И настроение улучшилось, я могу с уверенностью заявить это, потому что её ресницы стали гуще, нос едва заметно заострился, темные глаза засияли ярче звёзд, на белом гладком лице проступили веснушки, которые, я подмечал ещё на Гриммо, появлялись только в комфортной близости от камина. А розовые волосы стали на несколько оттенков темнее.   — Почему именно розовый? — неожиданно озвучил я волновавшие меня мысли, хотя совершенно не собирался говорить про её внешность.   — А? — озадачилась девушка. — Ты про волосы?   Она опустила глаза, разглядывая свои пряди, небрежно схватив локон. Прическа волшебницы начала меняться прямо на глазах — некогда короткая стрижка превратилась в струящиеся длинные волосы, мягко упавшие на стол. В теплом свете камина они, казалось, сияли.   Она подняла взгляд и выжидающе посмотрела на меня, словно ловя реакцию или надеясь услышать более конкретный вопрос.   Я потянулся к её волосам, сбитый с толку такой прекрасной метаморфозой. Запустил пальцы в гладкий розовый шёлк, ненароком коснувшись её пальцев, которые всё ещё держали прядь.   — Извини, — меня будто прошило током, и я поспешно убрал руку обратно на стол.   К моему удивлению, Дора легко положила свою ладонь поверх моей. Верно, она согрелась. Тепло её ладони, казалось, могло оставить ожог.   — Этот оттенок напоминает мне цветение магнолии, — ностальгично улыбнулась она. — Я люблю весну, этот цвет и тот момент, когда на закате небо окрашивается во все оттенки розового.   Её улыбка из романтичной превратилась в озорную, провокационную.   — И вообще, я абсолютно уверена, что мне, ей-Мерлин, идёт этот цвет!   Поддавшись настроению, я рассмеялся и согласно кивнул.   — Да, это точно. Тебе очень идёт.   Дора чуть наклонилась вперёд, и её колено едва коснулось моего под столом. Я не двинулся. Её пальцы, тёплые и лёгкие, всё ещё лежали на моей руке. Ни она, ни я не прерывали касания. Мы словно затаили дыхание.   — И всё-таки, Гарри… Тебе не нравится розовый? — спросила Тонкс, а мои мысли сами метнулись к Амбридж, и тому унизительному розовому кошмару, в который она превратила мои вечера. И что мне ответить: «Я ненавижу розовый из-за мерзкой жабы и обожаю его из-за тебя»? Любовь и ненависть. Не иначе.   — Мне нравится, — пожал я плечами. — Хотя не знаю, нравится ли мне сам цвет или то, что ты его носишь.   Она улыбнулась, наклонив голову набок, и её волосы снова заиграли разными оттенками.   — Осторожнее, Поттер, ты сейчас флиртуешь.   — Прости… я не… — я запнулся, потому что, кажется, действительно флиртовал.   Тонкс приподняла бровь, глядя на меня с явным интересом.   — Не что? — мягко подтолкнула она.   — Не собирался. Не думал, что это получится так явно, — признался я, потирая затылок.   Она усмехнулась и, не убирая ладони с моей руки, наклонилась чуть ближе.   — Поттер, я аврор. Замечать явное и скрытое — часть моей работы.   Я сглотнул, отчаянно пытаясь не смотреть на её губы. Или на пальцы, которые медленно начали водить по тыльной стороне моей ладони. Или на то, как её глаза ещё больше потемнели в свете огня.   — И что… ты думаешь об этом? — спросил я, сам не зная, зачем.   Тонкс демонстративно задумалась, чуть прикусила губу, а потом хмыкнула:   — Думаю, что мне определённо стоит чаще менять цвет волос на розовый.   Она улыбнулась, но не так, как раньше — в этой улыбке было что-то мягкое, тёплое. А взгляд стал таким, будто она изучала меня так же внимательно, как я её.   — Согласен.   Мерлин с этим розовым! Хоть бы этот вечер никогда не заканчивался.