Утрата

Лёгкие будто заполняет что-то тяжёлое и до боли в груди горькое, оставляющее этот вкус во рту и заполняющее окружающий вокруг воздух. Ки Хун делает попытку сделать вдох, хотя бы минимальный вдох, чтобы кислород попал в тело, но что-то его настолько сильно сдавливает и сжимает, что он не может двинуть и пальцем. Перед глазами скачут картинки. Размытые еле цветные картинки. Картинки, размытые временем, и краски, смытые тоской. Не прекращающейся ни на день тоской и хранимой в глубине души болью, которой ни с кем не поделишься и уж тем более ни с кем не разделишь. Не хватало простого и такого родного… Ки Хун ощущает, как всё больше задыхается, и как под неподъёмным для человечества грузом давит все его внутренности. Всю его жизнь изводят какой-то внезапной пыткой, которую он так старательно запихивал подальше и поглубже. Он никогда не сможет избавиться от вины. Он никогда не сможет избавиться от этой тоски и простого человеческого скучания человека по человеку. Картинки продолжают мелькать, сознание подбрасывает их со всей садисткой скоростью и беспощадностью. Это невозможно вытерпеть. Это невозможно пережить, оставшись собой прежним. Он не смог остаться. Так и не смог смириться спустя мучительные три года и остаток его больше безрадостной жизни. Его главная радость и гордость безвозвратно исчезла. Три года назад. Он не может дышать и открывает рот безвольно, как рыба, в попытке выдать звук и позвать на помощь. Или произнести имя? Любимое имя в ласковой форме, по звучанию которого он скучал почти двадцать лет, а затем и новые три года. И остаток отведённого ему на существование века. Утрата была слишком велика. На душе не то что скребли кошки, там было исшарпано всё до глубоких протёртостей и целых паттернов глубоких царапин, прокручиваемых в голове изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из… Что-то встряхивает его, но он не ощущает ни прикосновения, ни своего тела в пространстве. Плечо его сжимают, но это ощущается как от третьего лица, потому что в чувства его это действие не приводит нисколько. Тело вскидывают с горизонтального положения и складывают в позу сидя, на что-то опирая. Что-то его придерживает, что-то легко хлопает по лицу, что-то продолжает потряхивать за плечо и пытаться хоть как-то связать с реальностью. Тактильность ощущается лишь немного, остальные органы чувств всё ещё не работают. Мозг подкидывает очередное горькое воспоминание и из гортани вырывается вымученный сдавленный всхлип. Всхлип, по вкусу напоминающий собственную истерику три года назад. Точно, он же не позволял себе плакать с тех пор, замкнувшись в себе и почти полностью перестав общаться с людьми, начав делать это по необходимости только в последний год. Не люди были виноваты, хотя и они тоже, хотя всё это произошло лишь и только из-за людей, хотя обиды конкретно на них он не хранил. Вообще, это чувство нельзя было назвать обидой. Не только ей. Это был комплекс. Всего и понемногу. За всё и понемногу несли вину и ответственность люди, но этого было слишком много, чтобы ему, человеку, одному человеку, нести столько на себе. Щёку обжигает слеза, вторую тоже, он хватается за что-то и сжимает в руках, не ощущает, но его тело пробивает мелкая дрожь всей нервной системы, в нервном напряжении пребывающей сколько сотен дней подряд. Ки Хун прижимается к чему-то, и что-то опускает ему руку на затылок, прижимая ещё ближе. Гладит по макушке, держит за плечо. Он слышит голос, полуголос даже, но только его звук без конкретных чётких слов. Голос что-то говорит, размеренно и (почти) спокойно. Последний факт Ки Хун, конечно, не замечает, стараясь только сконцентрироваться на звучании и понять, что ему пытаются донести. — …Хорошо… Здесь… Я с тобой… — всё что он разбирает, ощущая, как чьи-то пальцы стирают ему слёзы с щёк и гладят по жёстким коротким волосам. — Нгх… — он мычит и всхлипывает, хрипит и почти задыхается в серии мелких вдохов с тяжёлым судорожным выдохом, мелко дрожа руками, всё ещё сжимающими чужое тело. — Прислушайся к моему дыханию и постарайся повторять за мной, хорошо? Я буду делать вдох на четыре счёта и также выдох, сможешь посчитать про себя? Дай мне свои руки. Задеревенелые пальцы отцепляют от чего-то и кладут поверх своих ладоней, начиная массировать большими пальцами в самой середине. — Сделай вдох. Голос говорит мягко прямо рядом с ухом, Ки Хун напрягает свои по одному возвращающиеся сенсорные способности, концентрируясь на продолжительном слышном ему вдохе. Он повторяет. Задерживает дыхание на секунду, как и человек за ним, но на выдохе сбивается, глотнув воздух ещё раз и испустив его слишком шумно и сбивчиво. — Ничего страшного, попробуй ещё раз. Вдох. Ки Хун во второй раз повторяет, пока чужие пальцы перебирают его, а сам он облокачивается спиной на что-то тёплое и мягкое. — И выдох. Глаза понемногу разжимаются, челюсть расслабляется — он понимает, как сильно она была стиснута до. — Вдох. И выдох. Вдох. И выдох. Вдох… Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три. Тело возвращает восприимчивость к окружению и собственным ощущениям. Ки Хун находит себя полулежащим спиной на чьей-то груди, со своими руками в чужих, затылком оперевшись на плечо позади. Он поворачивает голову. Ему мягко улыбаются. — Можешь сказать кто я? — Ён Иль. — Верно, это я, — Ён Иль перебирает своими руками его пальцы поочередно, всё ещё стараясь давать как можно больше отвлекающих и связывающих с реальностью ощущений. Он говорит с ним спокойно и размеренно, — ты знаешь где ты находишься? — На… играх, — выпаливает Ки Хун, обернувшись вокруг, — сколько сейчас времени? — Около двух часов ночи. Не могу сказать точно, может, два сорок с погрешностью. — А… Понятно. Мужчины замолкают на какое-то время. Ки Хун сидит бездвижно из-за резко накатившей на него усталости и просто дышит через нос, смотря в одну точку. Ён Иль массирует его пальцы и больше никак не двигается, даже и не думая просить второго отсесть или хотя бы поменять положение, хоть ноги и спина уже начинали мало-помалу затекать. — Тебе приснился плохой сон? — спрашивает Ён Иль, когда Ки Хун дышал уже совсем спокойно, его тело заметно расслабилось, перестали дрожать даже пальцы. — Вроде того, — отвечает расплывчато, не желая вдаваться в подробности. Ён Иль имеет неаккуратность ему ответить: — Что бы ты ни увидел — не является реальностью. У нас всех есть шанс выжить и зажить лучшей жизнью, забыв про недостаток и проблемы. Тем более, в одной команде мы с тобой имеем и ум, и смекалку, если так и продолжим держаться вместе. Ки Хун не отвечает, отведя взгляд в сторону. В помещении было темно, хотя лица всё ещё было видно. Чуть погодя, он тихо заговаривает. — Мне снился дорогой моему сердцу человек. Он погиб на играх, когда я был здесь в первый раз. — Ты часто вспоминаешь о нём? — Не так часто, как он этого заслуживает. Но да. Я засыпаю, всегда о нём думая. — Люди умирают. Ты жалеешь, что не успел ему что-то сказать? Ки Хун не отвечает о чём он жалеет и что именно он не успел сделать. От этих мыслей каждый раз становилось физически больно и голову простреливало мигренью. Пульсирующей и мучающей. Ки Хун вдруг дёргается, отстраняясь от чужого тела и отсаживаясь на другой край своей постели. Стыд и вина окатывают его. Что он позволяет себя касаться так другому человеку. Как будто это было чем-то настолько в корне неправильным, чем-то предающим его человека, утраченного навсегда, но вечно хранимого в памяти. Ки Хун чувствует себя грязно от чужих мягких успокаивающих касаний, от доброго нежно смотрящего на него взгляда, которые он упустил момент пресечь. Совесть кольнула внезапно и резко, и он ещё раз шарахнулся от Ён Иля, когда тот протянул к нему руку. Когда тот в который раз был слишком добр и ласков с ним, как ни с кем другим в их команде, и Ки Хун это отчётливо знал и видел. Беспокоящийся о нём голос вновь прерывает тишину: — Что-то не так? — Нет, я… Мне просто нужно побыть одному. Иди спать, Ён Иль, не беспокойся обо мне. — Ты уверен? Я могу просто остаться рядом, чтобы тебе было спокойнее. — Не нужно, я в порядке, правда. Спокойной ночи. Ки Хун выдавливает из себя улыбку, стараясь держаться как можно более непринуждённо, и сохраняет лицо, пока кивнувший ему мужчина не залезает на свою койку над ним, и сверху не прекращается шуршание. Он ведь проснулся и спустился к нему, чтобы проведать и помочь. Он его успокоил и рассеил резко накативший приступ тревоги. Паника отступила, но вновь пришло сосущее под рёбрами опустошение. Ки Хун устало смотрит на ряды чужих коек и мирно спящих людей, и в голове проскакивает, что это уже во второй раз, но теперь без него. Ки Хун снова нашёл и создал себе команду сообщников, здесь даже был его давний друг, но не он. И Ки Хуну нужно вложить все свои силы в то, чтобы остановить эти чудовищные и бесчеловечные игры. Лишающие людей их человечества. Лишающие людей их людей. За все утраты он отомстит людям сверху и свернёт их контору к чертям собачьим, и, Ки Хун уверен, так бы поступил и он на его месте. Ки Хун не раз думал о том, что было бы, если бы умер он сам. Позаботился ли бы он о его матери? Смог бы пережить его смерть? Смог бы, он же сильный духом и умом. Точно бы придумал свой план по остановлению этих пыток под видом детских забав, ничего детского в себе не имеющих. Из них двоих дышать продолжил только Ки Хун, хотя умерли в тот день оба. Это нельзя было больше назвать жизнью. Это было сплошной серостью и бесконечными попытками дотянуться до невозможного. Это было тоской без смысла жизни, без главной её радости, зато с одной последней целью — отомстить за смерть дорогого сердцу человека. И он обязательно это сделает.