Дождь

      Пахло сыростью. С серого неба непроглядной стеной падали крупные капли воды. Ничего нельзя было разглядеть даже на метр. Дождь лил как из ведра.       Но это был самый удобный момент, чтобы сбежать из тех импровизированных оков, что навязали те бездушные железяки. Что за самонадеянность? Право, они думали, что смогут заточить самого скрытного и незаметного потомка великого Игнамара — саму Искру! Что ж, это ошибка теперь была даже на руку!       Ах, этот прелестный аромат свободы! И дождь! Дождь! Лучше погоды для побега и не пожелаешь! Всё серое, невзрачное, мокрое. Всё скрыто пеленой падающих с неба прозрачных капель. Зелёные ветви всё ниже оседают под тяжестью воды, лишь больше мешая взору рассмотреть то, что находилось впереди. Ветер качал ветки, шелестя мокрыми зелёными листьями. Вода стекала по скалистым горам и покатым камням, целыми водопадами срываясь с парящих островов и обрушиваясь вниз.       Как же хорошо, что для эссенции звёздного огня все эти преграды — не помеха. Разве что-то может помешать видеть, если у тебя вовсе нет глаз?       Как же живут все эти существа, имеющие осязаемую форму? Как же они чувствуют себя в столь прекрасную для бесформенных погоду? Наверное, подавленно и весьма меланхолично… Хм… какое же это прекрасное настроение! Самое то, чтобы совсем незаметно проникнуть в чей-нибудь разум и отведать всего того коктейля из грусти и задумчивости, неизменно побуждающей людей предаваться воспоминаниям о прошлом и думам о будущем.       Было холодно. Дождь хлестал по листьям деревьев и крышам редких беседок и павильонов. Даже эти надоедливые ауруматоны, с заметной периодичностью прохаживающиеся по малым каменистым тропкам и стоящие едва ли не на каждом малом повороте и перекрёстке, теперь попрятались по павильонам. И, кажется, лишь самые усердные и трудолюбивые из этих железяк остались охранять самые широкие тропы, самые большие перекрёстки и, конечно же, все входы и выходы.       Обходные пути теперь были и правда самыми безопасными, а непроходимые чащи и заросли бамбука стали самым надёжным убежищем. Моя дорога проходила через все самые неприметные места, в которых я со всей осторожностью прислушивалась и осматривалась.       Самая малая каменистая тропка западной — самой пустой и зелёной — части сада вывела меня, как не странно, к вовсе не пустой беседке.       Там, в этом маленьком павильоне — или, скорее, в том, что осталось от этого строения, — схоронённом средь раскидистых деревьев и редких порослей бамбука, стоял человек… Стена дождя и ветви растений надёжно укрывали его от глаз всех тех ауруматонов, которые и так не видели ничего дальше своего носа.       Он был высок и широкоплеч. Даже расслабленная и несколько ленивая поза выдавала в нём искусного воина. Его светлые длинные волосы были завязаны в хвост, и своей пышностью они даже напоминали гриву. Его одежда больше походила на доспехи в традиционном стиле Альянса — они навевали какие-то далëкие, вовсе не мои собственные воспоминания о былых временах, которые я сама ещë не застала. Он стоял, сложив руки за спиной и задумчиво устремив взор к непроглядной темени. От него пахло скорбью и задумчивостью, едва заметно — даже отчаянием.       Какая интересная встреча… Даже не знаю, приятная ли это была для меня находка…       Такому пугливому и слабому хелиоби, как я, нечего даже претендовать на полный захват чьего-то тела. Я не ровня столь самоуверенной, но притом несомненно сильной Циррус и уступаю даже юному и игривому Огоньку. Потому придётся мне довольствоваться только малым отблеском чужих эмоций и воспоминаний. Но на большее претендовать я даже не решусь — управлять таким человеком мне явно не под силу.       Но вот запах его эмоций… Он был таким… манящим. Грусть и меланхолия до того пропитали всю его душу, что теперь его ци была переполнена этими глубинными чувствами и эмоциями, питающими, кажется, само его золотое ядро. Предчувствие, что собственная неаккуратноть может завести меня в не слишком уж удобное положение, я решила отбросить куда подальше — разве могло быть что-то хуже заточения в этом саду?       Это было настолько влекуще… Этот человек, кажется, был так уязвим… Я лишь взгляну… Только одним глазком! Я ничего даже не трону!       Холод и сырость окружающего пространства сменились неощутимой теплотой и привычным ощущением ещё более сильных запахов эмоций. Может, он даже не заметил, что кто-то решил вторгнуться в его сознание? Что ж, буду надеяться на лучшее!       Было мягко и темно. Из всего того малого количества людей, в сознании которых я успела побывать, именно эта душа показалась мне самой уютной. Будь я той же Циррус или Хвостом, я бы неприменно вселилась в этого человека, чей разум походил на тихую гавань. Здесь не пахло гарью, какая обычно является вечным спутником всевозможных рабочих, постоянно устающих в своих вечно полных дел Комиссиях. Не было той вечной сырости, свойственной многим видьядхара, скучающим по водам Древнего Моря. Не было вечного шума, сопровождающего человеческие мысли. Не было и гнетущей тишины, обычно селящейся в умах долгожителей, коим, кажется, и был этот мужчина.       В его душе сохранялся некий баланс: тут царила живая тишина. Отовсюду доносились тихие обрывки снующих в его голове мыслей, еле слышные отголоски старых воспоминаний. Но они не мельтешили перед глазами, а шли приятным фоновым шлейфом. А сопровождаемый звучным эхом голос, озвучивающий к ним комментрии, — принадлежащий самому этому мужчине, — был до того мягким и столь бархатистым, что лишь больше придавал этому месту уюта.       Первое увиденное мною воспоминанме было слегка затуманенно. Видно, оно было очень давним — зыбкая память долгожителей часто теряла детали, оставляя лишь простые очертания. Это, наверное, и было единственным недостатком этого человека, как носителя, но недостатком несущественным.       Всë равно ведь можно было рассмотреть то, что так запомнилось человеку, пусть и с некими упущениями.       Громко и до странности уютно. Четверо людей смеются, болтая друг с другом и распивая байцзю. Их силуэты несколько размытые, но всë ещë различимые. Светловолосый мужчина в тëмных одеждах — самый старый из них на вид, — высокая женщина, удерживающая в руках увесистый меч, улыбчивая девушка-лисица и мужчина-видьядхара, находящийся будто бы в стороне. Его очертания самые чëткиме — можно рассмотреть его длинные тëмные волосы, острые черты лица, светлую кожу и красивые глаза глубинного бирюзового цвета.       Красиво… Действительно красиво… Так почему же этот человек тогда грустит, если это его воспоминание столь прекрасно и трогательно?       — За тебя, Цзин Юань! — говорит светловолосый мужчина, залпом осущая чарку.       — За наше божественное предвиденье! — восклицает девушка-лисица, трепля по голове носителя воспоминания и обращаясь к другой женщине. — Ну же, Цзин Лю, похвали же своего ученика! Он ведь заслужил.       — Ты молодец, Цзин Фан, — всë же подаëт голос Цзин Лю. — Но бери на заметку, что наши тренировки всë ещë не прекращаются. Твои заслуги — недостаточные доказательства, чтобы их прекратить.       Слышится смех, и тихий голос мягко комментирует ситуацию, во фразе слышится грусть и отголоски настольгии:       «Тогда я только вернулся с одной из самых крупных на тот момент миссий».       — Ну же, Дань Фэн, и ты что-нибудь скажи! — не отстаëт лисичка, обращаясь к видьядхара.       — Столько уже сказано пожеланий, мне кажется, все слова после них будут выглядеть пустыми, — отвечает ей Дань Фэн, но всë же обращает взор своих бирюзовых глаз, кажется, в самую душу носителю. — Мы гордимся тобой, Цзин Юань. Ты и правда молодец.       Воспоминание закончилось на ноте сладкого смущения и столь пряного чувства нужности — я уже давно забыла вкус этих прекрасных эмоций. Теперь даже интересно, где же подвох в этой приторной картине.       Новое воспоминание услужливо подкинуло ещë одну — более чëткую — картину.       — Твой ход, Цзин Юань, — улыбаясь, проговорит Дань Фэн.       Доска с фишками перед ним полупуста — бóльшая часть фигур лежит уже на столе. Откуда-то доносятся щебет птиц и шелест листвы — кажется, вся партия проходит в саду. Но очертания окружения уже не так различимы — память мужчины стëрла всë то, что не посчитала нужным хранить.       Чужое несколько угловатое и не лишëнное неких аристократических черт лицо выражает умиротворение и задумчивость. Бирюзовые глаза сияют из-под длинных ресниц загадочным блеском.       «Это, кажется, была последняя наша партия… Как же хорошо, что теперь можно хоть немного наверстать упущенное…» — звучит столь завораживающий тихий голос, в котором теперь различимы нотки уже более ощутимой скорби по ушедшим дням и потерянному времени.       Воспоминание завершилось, кажется, даже не успев начаться — хотя, быть может, этот человек просто не хочет поддаваться столь спокойному и одновременно напоминающему о ушедших в прошлое беззаботных днях моменту.       Но не успел ещë угаснуть этот слегка кисловатый привкус скорби и нежный вкус умиротворения, как в памяти носителя вновь возник уже следующий сюжет.       Да это же просто прекрасно! Этот вечер с каждым мгноверием становится всё лучше и лучше! Мне после той продолжительной голодовки накрыли настоящий шведский стол! Кто я, чтобы отказываться!       Пахнет кровью и смертью. Пред взором предстаёт ущелье — хотя можно ли было назвать это ущельем? — усеянное ранеными и убитыми. Светло — неизменный свет всех тех огромных искусственных прожекторов освещает это наполненное ужасом и страхом место.       Сам носитель идëт по усеянному телами пустырю, старательно выискивая кого-то глазами. И он находит.       Где-то вдалеке этот величественный видьядхара, до этого выглядящий столь статно и спокойно, стоит на коленях перед своими сородичами, ими же удерживаемый со спины. Заметив человека, все эти ящеры подрываются с мест и загораживают своими телами Дань Фэна. Зло щёлкая языками и шипя, словно настоящие змеи, они набрасываются на носителя.       — Это не Ваше дело, генерал, — качая головой, говорит самый старый из ящеров.       — Мы ждëм прибытия Старейшин, чтобы определить, как будем обходиться с отступником, — холодно чеканит каждое слово молодая видьядхара с длинным свежим шрамом, рассекающим всю еë левую щëку.       — Могу я увидеть его? — шепчет носитель, и голос этот звучит намного громче и звонче всë то время возникающего в разуме. В нëм звучит юность.       — Пагубное влияние отступника не должно больше распространяться. Теперь он будет говорить только со Старейшинами и Судьями из Комиссии Десяти Владык, — столь же холодно отвечает девушка-видьядхара.       И мужчине приходится отступить. Лишь позже — сквозь всю эту бушующую и шипящих толпу — он замечает взгляд, направленный прямо на него. Взгляд бирюзовых глаз, наполненных отчаянием и смирением.       «Это последняя наша… встреча…» — подмечает носитель, и в этой его фразе слышится заметный надлом.       Картинка померкла, сливаясь с тьмой, оставляя после себя лишь горьковатый привкус грусти и разъедающую кислоту отчаяния.       Этот человек скорбит по тому видьядхара? Что ж, жаль его, но пусть тогда уж его эмоции не пропадают зазря!       Чужое сознание после недолгого затишья услужливо подбросило ещë одно воспоминание.       Темно и сыро. Повсюду раздаëтся бряцанье цепей и кандалов — лишь по одному этому звуку с лëгкостью можно узнать это место.       Носитель идëт по узкому коридору, осматривая комнаты, железными решëтками отгороженные от прохода. Он внимательно вглядывается во тьму, и даже во всеобщем полумраке помещения картинка не кажется утратившей красок — видно, воспоминание довольно свежее.       Вдруг мужчина останавливается перед одной из камер. Там, внутри, прикованный к стене увесистыми цепями кандалов, опустив голову, сидит юноша. Худой и бледный, он, кажется, совсем не похож на Дань Фэна из воспоминаний носителя, но что-то совершенно неуловимое доказывает их схожесть.       — Преступник Дань Фэн, подними голову. Перед тобой один из великих генералов-арбитров, Божественное Предвидение, — чеканит кто-то за спиной мужчины. Голос этот полон презрения.       Юноша поднимает голову — не так, как это должен делать преступник. Он смотрит прямо, хмурится, во взгляде его — прекрасном, бирюзовом — сохраняется прежняя статность и величие.       Долгое мгновенье носитель замирает под этим взглядом — столь красочным и, кажется, даже подсвечивающимся изнутри.       Скорбь и грусть бушуют в его душе, своими жёсткими путами оплетая его сердце. И это настроение из прошлого сообщается носителю и сейчас.       — Прости… — шепчет носитель, опуская взор. И слова его, кажется, теряются в тишине помещения.       Всë меркнет, вновь погружаясь во мрак. Лишь доносится звон цепей.       И это воспоминание вскоре заканчилось, оставляя после себя лишь горьковатый привкус.       Что ж, понятнее не стало, но кто же разберёт этих видьядхара? Видно, этот Дань Фэн сотворил что-то непростительное, за что был принудительно отправлен на ещё один круг перерождений, а вот сам носитель всё ещё ощущал вину и трепет перед бывшим товарищем и никак не мог простить себе того, чего не слелал. Хотя… Хотя мне вовсе не хочется судить об этом. Истории людей — а в особенности сянчжоуцев — нельзя уложить в парочку коротких локоничных фраз, а осмыслить — уж тем более.       Но не успела я вновь придаться раздумьям, как в сознании мужчины всплыло совсем новое изображение. Оно сияло и светилось, блистая чёткостью картинки и выраженностью деталей. Недавнее. Ему не больше месяца, а, может и того меньше.       — Я Дань Хэн. Меня не касается, был ли Дань Фэн героем или злодеем. Генерал, я без возражений принял его наказание, моё извечное изгнание… но я не позволю его тени пятнать себя в ваших глазах, — хмурясь, говорит тот же юноша. Дань Фэн? Или так называть его уже нельзя? Теперь у него новое имя, и старое больше не пригодно?       Он красив, молод и статен. Черты его лица более сглаженные и мягкие, чем у его предыдущего воплощения. Если в позе Дань Фэна читалась величественность, свойственная всем тем заточённым с свои золотые клетки господам, то в Дань Хэне эта статность подпитывалась тем неуловимым духом свободы, запах которой отчего-то показался мне знакомым.       Лёгкий ветерок треплет пряди его длинных тёмных волос. Глаза Дань Хэна сияют прежней глубокой лазурью.       — Старые сети только воду мутят — и это приносит одни лишь страдания. Возможно, всё дело в твоей внешности — рогах на голове, или особой ауре Верховного Старейшины, но я не могу взглянуть на тебя иначе, — с нотками печали отвечает ему носитель.       — Я не он, — ещё больше хмурясь, повторяет видьядхара.       — Сказал… но что толку? Если бы порывы сердца можно было изменить одними лишь словами, в этом мире не было бы раздоров. Если хочешь избавить меня от иллюзии Дань Фэна, тебе придётся что-нибудь для меня сделать, — говорит мужчина, за некой хитростью и лукавством пытаясь скрыть горечь утраты. — Прежде чем я позволю Дань Фэну умереть и отменю твоё изгнание, я хочу, чтобы он оказал мне одну услугу. Уверею тебя, после этого на борту Лофу на тебя больше не будет падать чужая тень.       «Пусть это и не он, пусть не тот, кого я знал, но… В глубине души ведь всегда хочется верить…» — послышался столь приятный звучный голос, тут же подхватываемый отголосками эха. — «Я рад, что встретил его вновь, рад, что смог увидеть его ещё раз…»       Воспоминание закончилось, даже, казалось, не успев начаться. Но оно оставило после себя своль нежный и сладкий вкус надежды с кисловатым послевкусием грусти.       Что ж, это блюдо показалось мне самым вкусным, пусть и столь малым. Давно я не ела столь плотно и сытно! Сколько же я не видела подобного длинного шведского стола из раздумий и картин из прошлого? Да, давно… Очень давно… Более сильные осколки Игнамара чаще меня отхватывали самых сильных телом и слабых духом носителей, потому мне долго приходилось довольствоваться лишь мелкими крошками.       Да, нам, простым искрам эфирного пламени, далеко до этих органических форм жизни, до их чувств и эмоций. Что можно понять простому бесформенному огоньку в этом причудливом комке чувств и запутанном узле эмоций? Немногое. Для меня это блюдо, не более. Я, словно изысканный десерт, проглатываю сладковатые радость и покой, задумчиво разжёвываю твёрдые горьковатые вспышки отчаяния. Это еда для меня, не более, и оттого даже грустно, что я не могу в достаточной мере испытать на своей шкуре всех тех переживаний и эмоций.       Моё предавание филосовствованию вдруг оказалось замечено. Тишина, до этого прерывающаясь редкими комментариями, вдруг оказалась нарушена этим звучным бархатистым голосом, обращённым уже вовсе не к пустоте.       «Какое странное создание… Ты сильно отличаешься от своих собратьев. Почему-то вовсе не собираешься пытаться захватить контроль над моим телом, а лишь смиренно слушаешь и ждёшь?»       Страх накрыл меня — этот человек так долго не раскрывал, что ощущает моё присутствие, что я уже и правда поверила, будто он меня не заметил. Но следовало действовать, а не замирать в ожидании худшего!       Сырость и влага реального мира сильно контрастировали с теплотой и уютом чужого подсознания, но этого я даже при всём желании не успела бы заметить. Я тут же скрылась в зарослях бамбука. Тонкие зелёные стебли покачивались от сильного ветра, шелестели аккуратными длинными листьями. Сломанные ростки, словно флейты в руках умелого мастера, тихонько посвистывали при особо сильных порывах. Дождь лил столь же сильно — непроходимой водной стеной.       О, Великий Игнамар, как я могла быть такой легкомысленной?! В следующий раз нужно быть более осторожной!       Ох, я в какой раз уже убеждаюсь, что в падении Великого Игнамара виновата больше всех я! Да если бы я, осколок осторожности и сочувствия, была бы чуть более осмотрительна и тверда в собственном предчувствии, Великий Игнамар так скоро бы не пал!       Дождь оглушительной лавиной падал на землю, заглушая все посторонние звуки. Белой пеленой он скрывал всё от глаз на расстоянии больше метра. Но даже через эту непроходимую завесь до меня вновь донёсся тихий смех.       — Что ж, мой молчаливый, но наблюдательный друг, надеюсь, мы с тобой ещё раз встретимся вновь. Мне приятно твоё сочувственное, но молчаливое созерцание…       Дождь лил, как из ведра, заливая пышную зелень сада, к рассвету перешёл в обычный, лëгкий, а потом — и в простую морось. Было всё так же холодно и сыро.