Звёзды слышат только победителей

      Грейс Хитклиф была образцовой матерью, хорошей женой, самым талантливым и умным человеком, которого только знал Гедеон. Она, кажется, умела всё на свете и самим этим светом наверняка являлась, иначе её тёплая улыбка, физически ощущаемая кожей, не поддавалась никаким законам термодинамики. Грейс могла говорить о чём угодно: последние балетные новости, открытие новой выставки, посвященной медицине, где-нибудь в Европе или о том, как изменился бы мир, если бы птицы умели говорить, но никогда – о политике. Когда старший сын был её единственной заботой, Грейс рассказывала ему легенды о древних божествах, которые по разным причинам стали звёздами. Это было захватывающе. Мама часто говорила, что звёзды слышат самые сокровенные желания, хранят тайны, но к людским просьбам остаются неисправимо глухи из-за своей гордости. Бывает, конечно, отвечают героям, но много ли их осталось? В детстве Гедеон думал, что победить – значит одержать верх над противником в схватке: умственной, физической – неважно; главное – не потерять ничего взамен. Со временем его взгляды претерпели некоторые изменения. Вернее – кардинально перевенулись. Шестилетний ребенок ещё не был в состоянии построить осознанную связь между словами «император», «смерть», «революция», но понимал, что взрослые стали раздражительнее, стали более замкнутыми, и даже всегда невозмутимую Сильвию одолевали беспокойства, которые она старательно скрывала, стоило кому бы то ни было появиться на периферии зрения. Ей было едва за двадцать, когда Гедеон заметил в темном пучке волос седину, — в тот год в их доме появился Готье, — и тогда Гедеон ещё не задумывался, что светлая прическа отца подернулась пепельными прядями ещё раньше. Дом Хитклифов перевернулся с ног на голову, когда появился Готье, и так же быстро пришёл в норму, став даже живее, чем когда бы то ни было. Прислуга днями напролёт возилась с годовалым малышом, словно тот был из золота. Мама поначалу ласково шепталась с ним по вечерам, нежно, но словно бы с глубоко таящейся грустью, звала «Килли», а отец был резко против, дав новое имя и целиком уйдя в свои дела. Так в их семье стало на одного ребёнка больше, и со временем вернулась былая идиллия. Всё вернулось на круги своя быстрее, чем мама перестала улыбаться, а Сильвия – сторониться Готье. Перемены, пришедшие с революцией отразились на каждом, кто не успел предпринять меры и возвести вокруг себя непробиваемые стены, уйти как можно дальше от политики. Если напряжение среди взрослых постепенно начало спадать, уступая принятию нового строя и свода порядков, – некоторые были откровенно счастливы и жаждали этого многие годы, - то на детях переворот отыгрался сполна: многие потеряли родителей в день восстания и после, когда утвердился закон о гонении всех тех, кто не мог зваться «чистокровными»; кому-то пришлось покинуть территорию Ромуса, - в основном, конечно, полукровкам и низшим, - и искать новый дом и способ дохода на Запретных землях. Те, кто сумел понять всю сложность ситуации ещё на первых порах был уже давным-давно за пределами страны и жил, в большинстве своём, неплохо. У некоторых родные всё ещё оставались в Октавии, и пересечь границу теперь было уже практически невозможно. Даже отправить письмо было непросто – всю почту проверяли и большинство вещей не доходило до своего получателя в связи с новыми правилами и санкциями. Интернет тоже подвергся запретам и превратился в изолированную от внешней информации сеть. Новостные сводки пестрели именами именами и фамилиями, последними новостями, в частности связанными с теми, кто был приближён к Лукиану Бёрко в период его правления. Семья Хитклифов не потеряла ни положения, ни своих членов, — всё осталось как прежде. Самому же Гедеону не посчастливилось расстаться с близким другом, не успев даже попрощаться. За многие годы после революции он так и не получил от него ни единой весточки, оставаясь в неведении даже относительно того, жив ли тот. Уже потом, будучи старше и учась в лицее, Гедеон с остервенением старался найти и собрать воедино крупицы уцелевшей информации, но все нити поиска обрывались на записи в газете о смерти Маркуса и Розали Уолдинов. Когда заболела мама, все прочие заботы отошли на второй план. Той осенью, когда она умерла, мир в доме Хитклифов кончился. Но жизнь не прекратилась, а запестрела вспышками фотокамер журналистов и статьями в прессе о том, что Грейс Хитклиф погибла из-за Переносчика смерти. Нервы сдавали, напряжение росло в геометрической прогрессии, отец становился всё более фантомной личностью в жизни старших сыновей, и его хотелось понимать. Габриэлла закатывала истерики с завидной периодичностью, но кто бы посмел сказать ей, что она ведёт себя не так, как полагается наследнице именитой семьи? Жизнь за последний год измотала до последнего, и теперь сам Гедеон желал стать призраком в недрах дома и не покидать его как можно дольше, распугав всех его нынешних обитателей. Не прошло и трёх спокойных лет, как судьба вновь решила испробовать новый аттракцион и заодно проверить усовершенствованные навыки выживания, которые Гедеон за свои почти двадцать и один год приобрёл с лихвой, но где-то просчитался, как в последствие оказалось. Сильвия выглядела необычно обеспокоенной, когда стояла в дверях его комнаты и менее уверенно, чем обычно, сообщала о госте. Несмотря на стремительность, с которой он спустился на первый этаж, каждая ступенька казалась не небольшим расстоянием между устойчивыми платформами из светлого дерева, а пропастями между берегами иссохшей на дне реки, падение в которую означает не только смерть, но и скорое гниение тела, если его не найдут в течение нескольких дней, а этого не случится. С каждым шагом сердце проваливалось всё ниже и становилось всё тише, стуча уже где-то в районе желудка, неприятно давя на диафрагму. Сильвия вряд ли шутила, когда попросила спуститься к нежданному гостю, осмелившись лишь кратко назвать его имя и поспешить предупредить остальную прислугу о приказе покинуть дом. Лора, словно проворная мышь, скрывающаяся за дверью последней, наверняка успела заметить его обескураженное выражение лица. Гостиная выходила окнами на внутренний двор со стороны югозапада, и уже из коридора было видно, как лучи вечернего солнца отражались от белых стен, визуально делая комнату светлее и больше. Обычно здесь всегда было тепло, зимой часто топили камин, но сейчас создавалось впечатление, что в комнате разыгралась настоящая метель посреди сухой осени, и зайти туда равносильно самоубийству. На мгновение Гедеону показалось, что он начинает сходить с ума, придумывая себе небывалые события. Развеивая внезапную мысль, он наконец вошел в гостиную, да так и замер. Сознание услужливо вернула его на шестнадцать лет назад, в день революции и страшной суматохи, в которой люди давили таких же людей, задыхаясь и вопя что-то жутко абсурдное про власть. Да какая к чёрту власть, какая чистота крови, когда дети рыдают, ища глазами погибающих родителей, а те не в силах даже дотянуться до своих чад рукой. Круговорот начался заново, и ему показалось, что где-то совсем недалеко плачет маленькая Габриэлла из-за испачканного платья. В глубине души он всегда был счастлив, что сестра не застала худшего и все её проблемы ограничивались детскими шалостями. — Господин Хитклиф! Пришлось моргнуть пару дополнительных раз, чтобы вернуться к обыденному виду. Перед ним стоял юноша с учтивой тёплой улыбкой. Первичное замешательство сменилось внезапно вспыхнувшим порывом развернуться и уйти. Прежде, конечно, красноречиво, насколько это ему удастся, поведать о том, что заявляться в дом к человеку, которого в глаза не видел шестнадцать лет, перед таким знаменательным событием не соизволив предупредить ни жалким письмецом, ни сообщением, по меньшей мере ужасно невоспитанно, а по большей – просто напросто подло! Люмьер Уолдин, – сугроб с мелкими колючими осколками льдинок, режущими кожу и оставляющими не видимые глазу следы, но тонкие шрамы в памяти, – свалившийся на голову нежданно-негаданно, нынче имеет совесть смотреть ему в глаза и улыбаться? Да он наверняка восставший мертвец, раз не побоялся явиться сюда. — Я тоже безмерно рад нашей встрече после долгой разлуки, — кивнул Люмьер, заполняя затянувшееся молчание. Гедеон не находил подходящих слов. Ярость сменилась желанием как можно скорее узнать в чём причина столь внезапного появления и такого долгого безвестного исчезновения. Ещё немного, и от вопросов бы заболела голова, но спросить всё никак не получалось. — Я был в Септентрионе, — продолжал Люмьер, посерьёзнев, глядя на Гедеона, хмурившегося всё больше. – Мне было запрещено связываться с кем-либо за пределами Корпуса. Для оправдания звучало слишком слабо. Не для того, кем оставался Люмьер в памяти многих: авантюрным и рискованым даже в раннем детстве. Любая помеха была для него садовой изгородью, перемахнуть через которую – раз плюнуть. — Я всё объясню, но позднее. Сейчас есть проблемы серьёзнее. Это коснётся в первую очередь семей, связанных с Советом Старейшин. Твой отец же всё ещё там? – Люмьер приподнял брови, задавая очевидный риторический вопрос. За его спиной слева от камина на внушительном холсте возвышался Сизиф, сгорбившийся под тяжестью валуна, почти достигший вершины и ещё не знающий, что пытка будет бесконечной. Маме по неведомой причине эта картина нравилась, она всегда на ходила в ней новую философскую мысль с каждым разом. Она говорила, что царь Сизиф должен был послужить примером для исторических личностей, решающихся на отчаянный шаг войны, однако цикличность истории разочаровывала её с каждым разом. Маленькую Габриэллу картина всегда пугала и она наотрез отказывалась бывать в гостиной по вечерам без хорошего источника освещения, хотя трусихой назвать её было сложно. После смерти Грейс все в доме были уверены, что Уильям Хитклиф распорядится снять картину, чтобы не мучать домашних, но тот наоборот приказал ни в коем случае её не убирать. Был ли то порыв скорби к вещам, которые любила его жена или напоминание себе о чём-то, можно было только догадываться. На фоне сгорбившегося под непосильной ношей Сизифа Люмьер казался полной его противоположностью: высокий, с гордой осанкой и тёплой улыбкой. Казалось, что вокруг него воздух перенасыщен кислородом. Гедеон наконец вздохнул, проведя холодной ладонью по лицу. Если Люмьер говорит, что дело серьёзное, значит наверняка так есть. Если, конечно, за годы он не сильно изменился, что вполне ожидаемо и вероятно. Гедеон уже не был уверен, что знает человека перед собой хотя бы процентов на десять. Однажды на втором курсе Академии его группе по ошибке поставили философию вместо фехтования, и странный на вид преподаватель с белоснежной бородкой предложил им подумать о том, что значит «знать человека». Многие патриции выдвигали свои теории, а профессор улыбался, закинув ногу на ногу. Когда мысли наконец иссякли, старик сказал: — Если вы, юные господа, хотите сказать, что знали кого-то, то непременно должны были видеть, как человек работал, любил и умер. Гедеон тогда подумал о маме, и долго не мог забыть об этом чудном старике и его цитате, которая едва ли придавала уверенности теперь. — Какая проблема? – Гедеон приподнял подбородок, приготовившись услышать, кажется, что угодно. — Наследник Бёрко жив, — глаза юноши еле заметно сверкнули, загораясь воодушевлением. Люмьер, заявивший с той самой вселяющей надежду уверенностью, что мир должен меняться, и поспособствовать этому нужно непременно сейчас, немного походил на фанатика. БАХ! — и гудящая тишина повисла над ними, окутывая и оглушая, давя на каждый дюйм помещения, электризуясь со временем и начиная накалять прохладный воздух в доме.                               *** — Я ведь знаю, что ты тоже не в восторге от политики Октавии, в чём же дело? Люмьер прав в каждом слове, произнесенном за этот вечер, но какая к чёрту революция? Наследник сам не знает, что он — Его высочество Киллиан Парис Бëрко, а Уолдин единственный, если так прикинуть, что жаждет воцарения былых императорских времён. — Нет, — Гедеону оставалось лишь качать головой, меряя шагами гостиную и, стремительнее обычного, закипать от каждого последующего выпада Люмьера. Мыслей и без того сейчас катастрофически много, он был банально не готов ставить себя перед выбором. — Ни к чему Готье сейчас знать об этом. У него экзамены, потом Академия. Он даже несовершеннолетний, к чему весь этот переполох? А что скажет отец? Взгляд Люмьера так и говорит: «Мне нужно всё разжевать, как для маленького ребёнка? Что ж...» — и он определённо объяснит, раз того требуют его цели, но это уже не лезет ни в какие ворота. Ему едва удаётся открыть рот, чтобы продолжить своеобразную вербовку в свою безымянную армию с лозунгом самоубийц, но Гедеон прерывает его взмахом открытой ладони, и Люмьеру остаётся только склонить голову на птичий манер в заинтересованном ожидании. Гедеон уверен, что видел, как брови юноши на мгновение дрогнули, изображая удивление. — Довольно, — безапелляционно произносит он достаточно громко, чтобы его фраза стала точкой в бессмысленном обменом мнениями, которые даже не достигают оппонента. И, опережая Люмьера в намерении сказать, что бы то ни было ещё, говорит уже тише, но не менее твердо. — Пожалуйста, уходи. Ситуация начинала казаться абсурдной. Не этого ли человека, который сейчас сидит перед ним, Гедеон пытался отыскать добрых восемь лет своей и без того переполненной противоречиями жизни? А теперь сам просит уйти? Безусловно, это сейчас одно из самых безопасных решений. Люмьер в недоумении теперь уже вполне отчетливо приподнял аккуратные брови на тон темнее уложенной пятернëй с четверть часа назад светлой челки, отдающей пшеничным оттенком. Аккуратнее и короче, чем детстве. Он собирается вновь что-то сказать, и это явно не примирение и Люмьер не спешит достать из кармана белый платок в знак капитуляции, а значит готовится что-нибудь «фыркнуть». Тяжелый взгляд Гедеона говорит сам за себя и не терпит возражений. — Ладно, — он все-таки поднимает ладони в примирительном жесте, поднимаясь. Люмьер неспешно проходит мимо, и лишь у выхода в прихожую ненадолго останавливается в пол-оборота, взглянув на и без того напряженную фигуру у окна. — Ты сам знаешь, что так будет лучше, когда-нибудь он должен... Когда-нибудь он должен будет всё узнать? Взойти на престол как ни в чём ни бывало? Принять всю ту ложь, которой его окружили с детства? И это последняя капля. Люмьеру везёт: он успевает скрыться за стеной, где на том же месте через мгновение со звоном разбивается стакан наспех схваченный с журнального столика так неудачно оказавшегося под рукой. Быстрее и привычнее было бы воспользоваться тëмной материей, чтобы мгновенно выместить злость, но этот внезапный порыв мог закончиться более губительно. Отчаяние, кажется, начинало охватывать с головой. Сизиф с холста будто бы стал ещё внушительнее и Гедеону показалось, что он понимает каждое его чувство и ощущает на себе чудовищную тяжесть валуна, сбросить котурую — значит обречь себя на ещё большие страдания, конца и края которым видно не будет. Он никогда не считал себя слабым, и вряд ли кто-нибудь мог связать этот эпитет со старшим сыном семьи Хитклиф, но продолжать держать беспристрастное выражение лица, как это было на похоронах матери и ещё не один раз «до», начинало становиться слишком обременительным даже по его собственным меркам. Пара минут, и на шум сбежится прислуга. Из панорамного окна было видно, как от дома отъезжает машина. Готье — Принц, так чего же ещё не хватает, чтобы жизнь его семьи превратилась в синоним к событиям на картинах Маттиаса Грюневальда?* Не сказать, конечно, что это заявление так уж сильно перевернуло представление Гедеона о мире. Безусловно, он догадывался, что Готье не мог быть удивительно оставшимся без крыши над головой ребёнком чистокровных, героически погибших тем летом, о котором бы не писали в газетах. Иначе Уильяму Хитклифу не пришлось бы так старательно заметать историю появления неизвестного ребёнка в их семье. Впрочем, едва ли кому-то было особое дело, что случилось у какого-то банкира и когда у него родился очередной сын. Все были слишком заняты своими проблемами, а после и думать забыли, когда у Грейс родилась дочь. В любом случае пускать всё на самотëк, особенно когда за дело берётся Люмьер, было через чур опасно.