Кроме последней любви

Это могло случиться с каждым. С каждым из кардиналов, так искусно пытающихся скрыть свой почерк на выборных картах. С Беллини, потому что он невротик, а от постоянного стресса спасти может только внезапная влюблённость. С Адейеми, потому что он настолько яркий, что его трудно не заметить. С Тедеско, потому что как, если не Божьим знаком однополой любви осадить его средневековые стремления? С Трамбле, потому что он канадец, или что-то в этом роде, Лоуренс не придумал. Но случилось с ним. Он стоял перед комнатой Винсента. Он всю ночь пролежал, не сомкнув глаз, скрестив руки на груди похоронным крестом, умоляя Господа избавить его от этого греха. Он помышлял ужасные вещи о самом святейшем из безгрешных архиепископов. Он воспылал сердцем к тому, кому не стоило. Теперь его проблемы не заканчивались трудностями с молитвами. Теперь это было желание вместить в еле бьющееся сердце миниатюрного Бенитеза. Всепоглощающее, страшное и очень отвлекающее желание. И так случилось не сразу. Но подобное Томас испытывал целых шестьдесят лет назад, когда ещё не отучил свой разум от грязи плоти. Когда низ его живота ещё содрогался от мыслей о девушках. И о парнях тоже. В церкви совсем неважно — с мужчиной ты помышляешь неладное или с женщиной, все одинаково плохи, все одинаково заслуживают ад. Но это священники. И хоть Лоуренс знал, что обет безбрачия — это о деньгах, лишь о том, чтобы наследство доставалось церкви, а не меркантильным жёнам, он не мог не винить себя. Не было ничего плохого в том, чтобы воспылать страстью к человеку. Было плохо воспылать страстью к Бенитезу, который был с ним так любезен. Мил. Который так красив в своих ночных одеждах. Так красив в проёме двери. Так молод по сравнению с ним, так свят по сравнению с каждой его мыслью. — Томас? — Филлипинский акцент заострял углы европейского имени. Звучало это красиво, но Винсент, кажется, об этом и не догадывался. — Что-то случилось, Томас? Ничего не случилось. Опасность окружала их повсюду, смерть дышала в шею, охлаждая выпуклые вены, по сравнению с этим, пара эмоций — это ничего не случилось. Конклав — это так важно, так серьёзно и почти педантично, а Лоуренс пренебрегал сном ради спасения своей души. Наверное. Либо он будет чист перед Господом, либо будет счастлив самыми гнусными путями. Ему хотелось бы, чтобы тëмные глаза заиграли горячей взаимностью. Но это было так внутри, что он не хотел об этом думать. Это было настолько глубоко в душе, что потеснило имя, которое он выбрал для своего папства. — Нам нужно поговорить. — Томас кивнул, как юный послушник, медленными шажками забираясь в номер. Это неприлично, но Винсент пустил его. Это не архиепископу Багдада нужно было поговорить, это Томасу эгоистично и срочно нужно было исповедоваться человеку, который его слушать не обязан. А если по святому долгу и обязан, то точно не особенно желал. Или Лоуренс только так думал, если его мысли вообще хоть сколько-нибудь достоверны, а чутьё — как эзотерическая конструкция, а не снисхождение святого духа, вообще существовала. — Я продолжу голосовать за вас, не смотря на уговоры. — Бенитез чуть поправил мятую сутану, вздохнул и посмотрел на Лоуренса совершенно беззлобно. Не хотелось сейчас вспоминать выборы. Хотелось отбросить политику как что-то земное, а потому бесконечно грязное. Хотелось упасть в вязкость возвышенных понятий, сублимируя самые гнусные желания руками по полам чужого одеяния. Только заломами на ткани, ничем больше. — Я больше не буду просить вас перестать, Винсент. — Томас опустился на колени, через боль, страх и удивленный взгляд карих глаз напротив. — Я хотел спросить о другом. Бенитез испугался тоже. Это испуг, но не тот страх облитых кровью площадей, не тот ужас, когда юному священнослужителю товарищи под грифом секретно рассказывают о преступлениях его учителей, не тот тошнотворный момент уединения со вчерашней газетой, с которой дешёвыми чернилами сходят тысячи смертей. Только лёгкое биение сердца, оставшееся розовыми пятнами на упругих щеках. Только руки, аккуратно коснувшиеся плечей Лоуренса. Винсент, кажется, хотел поднять его на ноги. Томас, чувствуя прикосновение тонких пальцев к своим ключицам, лишь грезил о том, чтобы это не кончалось. — Вы когда-нибудь любили? — Вопрос странный для столь тихой ночи. Томас поднял глаза и увидел мягкую улыбку. Утонул во всепрощающей нежности. У Винсента в комнате было много свечей — пламя плясало от одного только дыхания, тени падали на их лица, отсутствием света скрывая отсутствие сна. Болезненный лоск тайны, невинные прикосновения, долгое молчание — Лоуренс даже поверил, что он не декан очередного Конклава. Он что-то большее. Средневековый рыцарь перед прекрасным принцем с островов, который не позволит ему пошлости, но обязательно выслушает. — Неужели вы влюбились, декан? — Винсент ласково поднял чужой подбородок, но не пальцами, а всей ладонью, как загребают воду из святых источников. Томас хотел бы назвать это гнетущее ощущение собственной неполноценности влюблённостью. Наверное, с точки зрения современной психологии — это не любовь. Это защитный механизм разума, попытка отвлечься от постоянного стресса, может быть, деменция, в конце концов. Это нелепое сочетание молитв, в которые Томас вписал такое прекрасное имя, и мыслей, одолевающих тëплым обручем по талии, стоило ему только помыслить об изящных ногах. — Хотел бы я ответить, что нет. — Лоуренс опустил взгляд, не опуская головы. Ему нравилось ощущать прикосновение шершавых рук. Ему нравилось, что Бенитез не ненавидит его. Беллини на его месте давно бы валялся в истерике на полу, разбивая толстенные очки. Адейеми бы посмеялся над ним, зло замышляя избавление от очередного конкурента. Тедеско подавился бы электронной сигаретой, снова обрекая свой этаж на пожарную эвакуацию. В Трамбле бы он никогда не влюбился. Все они выставили бы его за дверь, пачкая обувью запыленное одеяние. Но не Винсент. Винсент казался почти изваянием в отсутствии искусственного света. Ни один солнечный луч так не очертил бы его острые скулы, как дешёвые свечи в кошмарном изобилии. — Что плохого в любви? — Бенитез спросил чуть тише. Почти военная привычка не распространяться о важном. Не паранойя, но вполне обоснованный страх быть услышанным. Он переживал, но не за себя. Он выглядел уставшим, но не посмел присесть. Его руки были такие тëплые, но он не посмел одернуть их от холодных губ. Лоуренс поцеловал костяшки его удивительно худых пальцев. Замер, кажется, навечно, в неосторожном прикосновении зуба к хрупким костям. В этом не было ничего постыдного, может быть, даже греховного. Альдо всегда целовал его в щеки, незаметно съезжая к губам. Но Альдо не вызывал бури в сердце. Смиренную платоническую благодарность, ласку дружбы, но не любовь. И он продолжил оставлять мокрые поцелуи на покорно склоненных руках — всё, что осталось ему в этой жизни от счастья совместного. От взаимодействия с плотью, живой и адски привлекательной. — Чем я тогда отличаюсь от Джошуа? — Томас не хотел смотреть Винсенту в глаза. Не хотел видеть то, как смешно филлипинцу с его глупости. С его укоренившейся в правом предсердии ненависти к себе. Винсент смотрел на него нежно. От одного только выражения лица казалось, что между павшим Джошуа и стремящимся упасть Лоуренсом есть какое-то принципиальное различие. Но Лоуренс не понимал какое. Он мог часами размышлять о интригах, горящих инквизиторским огнём в современном Ватикане, но не думать, оставшись у Бенитеза в ногах. Рядом с ним хотелось наслаждаться жизнью, хотелось жить. Он, кажется, впервые понял, что упустил за семьдесят пять лет. — Тем, что спрашиваешь разрешения. — Винсент выдохнул тёплый воздух и опустился на колени тоже. — Грешникам редко приходит на ум мысль, что они грешники. Он взял в свои руки дрожащие белые пальцы в перстнях. Держал так, словно только ему одному было дозволено коснуться хрупкой античной статуи. Это было сильнее любого опьянения и страшнее сигаретного дыма. Поражало не отдельно взятый орган, а весь организм. Поражало изобилием любви в крохотных движениях. Винсент держал Томаса за руки, и это было почти то же самое, что поднести ладони к костру жестокой зимой. Смотреть в его глаза — то же самое, что обращаться к путеводной звезде, повисшей на тёмном небосводе. — Это противоречит всем правилам для священников... — Томас чувствует лёгкие движения губ по собственным согнутым пальцам. Нежность и любовь, сосредоточенных в десятке отпечатков. Он не может это принять. — Ты должен с позором выгнать меня сейчас же. И поцелуи рук — единственное, что им осталось. Хорошо встречать любовь молодым, сильным и амбициозным. Когда ещё не растёт на лице щетина, а голова не забита сотней учебников по теологии. Хорошо влюбляться, когда тебе даже не двадцать, и сама природа требует свободы, и чужие руки на талии кажутся простыми и понятными. Тяжело любить, когда жизнь уже прожита. Когда оставлены в прошлом мечты и надежды, и ничего не остаётся, кроме святого Духа. Но и в его существовании начинаешь сомневаться. Он должен встать и уйти. Но Винсент не сильно моложе. Он должен встать и уйти, но слишком много любви в этом чарующем голосе, в азиатском акценте тех немногих английских слов, что он не стыдится произнести. — А если я хочу остаться с тобой? — Бенитез спросил серьёзно. Так, кажется, миряне делают предложение руки и сердца. Этот торжественный тон, близость и бесконечная уверенность в безопасности. Бенитез должен быть святым, а Томас, кажется, кем-то вроде Марии Магдалины. Совсем неправедной, но рыдающей от святого снисхождения. — Из жалости? — Попытка пошутить. Нет, Томас действительно так себя чувствовал. Как жалкое животное, как черепаха на руках у Винсента. Медлительная и глупая, с которой можно возиться только потому что она немного милая. Чаще в храмах живут коты, а не черепахи, но Лоуренс ведь совсем не похож на приятного и пушистого. Но Винсенту, кажется, нравятся черепахи. — Из уважения. — И он не врал. Он улыбался сдержанно, но видно. Бенитез держал его руки в своих и почти приложил их к сердцу Томаса. Или к кресту на его груди. Это одинаково приятно и больно — лишь быть с ним. Лишь чувствовать что-то кроме отвращения и неприязни за ощущения. Бог даровал ему чувство — испытание это или дар? Благо или грех? Всё равно. Он доверял умершему папе. Он был поражен, но не сомневался в том, что Бенитез был самым достойным из достойных, чтобы получить статус «ин пекторе». Может быть, не Бог свёл их, но Папа Римский, как наместник Бога на земле. — Если бы любовь была грехом, Иисус умер бы от ненависти ко всему злу человеческому. — Винсент спускался к его запястьям медленно. И говорил тоже. — Но он умер за наши грехи. Бежали минуты. Может быть, даже часы. Томас не ощущал времени, ранний подъем перестал казаться чем-то страшным. С возрастом отпадает надобность спать долго, зато появляется удивительная потребность в компании. В нежности под сердцем. В человеке рядом. От того, что Бенитез лишь сидел около него, так покорно и вычурно праведно, на душе становилось легче. Лоуренс отчаянно хотел коснуться его лица губами. Не пошло, не продолжая, но лишь высказать всё то, что не складывается в слова. Он знал итальянский, английский, латынь, ещё несколько языков в совершенстве и ни в одном не находилось слов, чтобы выразить любовь. Ни одно сочетание букв, стройно сложенное в «я люблю тебя» не выразило бы его чувств. — Я попаду в геенну огненную, если поцелую тебя. — Последний рубеж. То, что отличает Томаса от Джошуа — это вопрос согласия. И совсем слегка впалые щëки Винсента, цвета благородного дерева, совсем не выражают беспокойства от столь смелой просьбы. Он наклоняется ближе, и теперь у них общее не только пространство, но и весь воздух в душном номере. Только от того, что приходится выдыхать его вдохом, Томас плывёт. — Не помышляй о том, что возможно будет. Делай, что считаешь нужным. — Бенитез закрывает глаза, и его пышные ресницы совсем не похожи на те редкие волоски, которыми блестают старые священнослужители. — Разве руки мои готовы тебя оттолкнуть? Так приятно было чувствовать, что нет, не готовы. Лоуренс не закрыл глаз, но совсем перестал видеть. Его подводили не только собственные бледные глаза, но и очки, но сейчас... Не было необходимости смотреть. Была нужда чувствовать, как гладка кожа под губами. Как по нервным окончаниям бежит радость от соприкосновения с теплом. Он поцеловал Винсента в щëку, не коснулся губ, испугавшись возмездия. Поцеловал в другую, и не было в этом существенных отличий, кроме движения худой челюсти. Бенитез сам повернулся, совсем немного, но так игриво и опасно, что Томас коснулся его губ своими. Он не целовал, не брал сухие губы в свои, нервно влажные. Только коснулся и, кажется, остался счастлив навсегда. Не только счастлив. Безумен от счастья. Ему хватило только поцелуя. Ничего дальше не произошло, только крепкое объятие, опора на чужую грудную клетку, тщетная попытка заснуть. Они, кажется, говорили о чём-то. То ли о речи Лоуренса, то ли о далёких странствиях столь святого Бенитеза в ужасающе безбожных местах. Это было не важнее того, что они были вместе. И рассвет, пробивающийся сквозь заколоченные окна, создавал золотой нимб вокруг тёмных волн волос Винсента, дрожащих у Томаса на пальцах.