Теннис

Александр Сергеевич Пушкин! Александр Сергеевич Пушкин!  С - Саша. Н - Николай. П - Петербург. Все «Онегины» распроданы? Но как же так? Может завалялась парочка экземпляров? Я даю большие деньги… Нет, молодой человек, нет! Ох, да вот же, ну что за кощунство, monsieur, завалялись у вас тут… Тише, тише, давайте я вам заверну, только не поднимайте шуму, не хватало мне тут еще драки. Его бы лицо, выточенное будто бы из металла милитарного, да скрасовать бы его, скумовать с твердостью стены, будто бы попытка в billet-doux. Да, признаться, Саша, именно Саша, не Александр Пушкин сейчас, с глупой этой ракеткой в руках смотрел на лицо в обрамлении кудрей, что оттенялось золотистым приятным светом солнечных лучей, капающих прямо в эту залу сквозь стекло оконное на кудрявую прагматичную голову. Собственную голову Пушкин с уверенностью рассматривал на плахе уже, ну или же в виде таковом, что безвольно падала бы она на грудь подвешенного тела. Но это потом, это все потом, сейчас тут глупый теннис. Сейчас тут Николай, его политические умения «держать лицо», сейчас тут воспоминания о Пущине и бравадная энергичная, почти сбивающая с ног жажда до того, чтобы «поручиться».  Constitution, revolution, coup d’État.  Саша смотрит встревоженно и ярко, он еще не знает, что перед ним не правитель, перед ним солдат, готовый сесть на трон. Он еще не знает, что цензура это вещь, которая не отлипнет от него, которая душу будет травить похуже ссылки и самых одиноких морозных ночей. Похуже тех писем с дурными карикатурами его нежной девочки и отвратительного, как и сам он, в молодости, Дантеса — и пускай они еще и не знакомы даже. Саша правда еще не знает, что пытаться достучаться до Николая — это в пургу тихую, непреклонную, обходить дом теплый, без входа, и содрать себе все ногти в попытке жалкого скрежета об оконное стекло. — Как бы вы сели на трон? О, он бы руки свои да на чужих, и все еще чужое лицо бы у стены, в стену щекой, в плавном, но настойчивом нажатии на поясницу ладонью и ему бы, о только бы это, жадно губами бы у виска и носом уповающие повести, втягивая полные легкие воздуха. И пальцы ползли бы под одежды правящего манера, они нащупали бы бледные бока, дабы оставить ряд-другой лилово-синих отметин. До глухих звуков, срывающихся с пересохших тонких уст самодержавца. Саша ненавидит его, Саша благодарен ему за то, что больше ссылки нет, Саша хочет запястья эти тонкие и своими пальцами схватить, сдавить, и все к той же стене, больно и неприятно, и шумно дышать у затылка, пока ритмично… Вместо медных кудрей пред взором мелькают рыжие и Саша захлебывается, смаргивает слезы, и ритмичные стуки вместе со звуками заполонили бы собой помещение ярче, ты лишь оставайся так, ты лишь продолжай быть безразличным самодержавцем и нарывайся на ненависти полные глаза от поэта, что стал новым глотком воздуха для людей. Для Петербурга. Ведь Саша это все еще С, ведь Николай это Н, ведь Петербург это, как ни крути, но всегда П. Предательство, поэзия, порох да прах. Окунешься в нежность и зароешься носом в кудри с новым вдохом, что глубиной подобен лишь Байкалу, может быть. Tout passe, tout casse, tout lasse. А ты что можешь сказать о переменчивости в жизни? Ты сможешь вообще сказать, взглянуть, увидеть правильно, увидеть так, как видел, когда рядом был не медный, а рыжий, когда Бенкендорфа страшиться полагалось лишь за то, что Саша кошку украл, лишь тогда, когда он не знал, насколько бывает в мире… Холодно. И он просто надеется, что никогда то, что внутри, не будет таким же ярким, как и то, что «внешне». Те многочисленные образы, то все, что рождал безумием обольщенный разум, тоской, клеткой без прутьев. Но сейчас клеток никаких и лишь ладонь собственная, зарывается она в мягкость волос и пальцы стискивают кудри, заставив протяжное обронить, запрокинуть голову, шею обнажить… Жадно, так сильно жадно, позволь же. Меж ними абсолютное ничего, наполненное запахом пергамента, чернил, и тонким ароматом красного вина.  Вина, если так задуматься, тоже красная, все ведь видят слов цвета? — Одно сказать могу точно. Если бы мне пришлось в тот день быть в Петербурге, я стоял бы плечо о плечо, рядом с другом. Александру Сергеевичу Пушкину и минуты не понадобилось для раздумья, он ответил так, словно позиция его, такая вот, выжжена была на каждом миллиметре кожи и шла от сущности его самой, не являясь словами, которые придумывать нужно. Морок давно спал и меж пальцев одно лишь призрачное было ощущение кудрей этих — развернуться на каблуках и выйти отсюда, не оборачиваясь. Ракетку всучил слуге у выхода в руки.