Эквилибриум

Роща, вечно окутанная полутьмой, в ней звучала лучше всего. Деревья и кустарник, цветы и соцветия качались на ветру, создавая свое прелестное адажио, ласкающее и свежее. Острый аромат тимьяна щекотал нос. Светлячки, кружащие вальс неровными кругами сбивались к редким ручейкам, набрасывая звездное небо на их гладкой, как зеркало, поверхности, добавляя зеленой симфонии ярких отзвуков хордофонов. Где-то вдалеке гудела сова. Мужчина сидел на мягкой траве, — матерья поруганной ложи — опустив руку на колено. Вокруг него маленькие химеры собрались стайками по поляне, укрытые большой кроной. Гнусаво посапывая, они переваливались то с боку на бок, то с пуза на спину точно боченки, и лишь пара из них безмятежно дремала у его ног. Роса, опустившаяся ранним туманом мало его смущала. Влажной ладонью щекоча пальцы, он едва замечал что-либо вокруг. Ложь большой тени, отражение иллюзорного солнца за тучным облаком, и та привлекала его не более очередного листа, опавшего с ветки. Он не сводил взгляда, но не смотрел. — Анакса! — ясный как сам свет голос прокатился по Роще волной, отскакивая от длинных колоннад и глубоких галерей. Это оставило на них единственный яркий след — след чуждого спасения, Охема, — но и тот мигом утонул в вечно окутывающей их мгле. Несмотря на его чарующую пленительность, увы, постоянность этого места была неизменна. — Анакса! — пытался он снова не сбиваясь, только шагал осторожно, стараясь не попасть на переливающиеся двенадцатью цветами хвосты и уши, — пять, семнадцать, тридцать четыре. Ты, должно быть, собрал их всех! Ответом ему было молчание. Фаенон лишь улыбнулся, сверкая хрустальными глазами. Найдя место без когтистых лап, он схватил чужую мокрую руку и потерся щекой, размазывая остатки регура по красной скуле. Анакса отдернул запястье, не преминув ловко стукнуть по челюсти под заливистый смех. — Фаенон из Элизии Эйдес. Говори. Названный, разом сникнув, понурил голову. Он стер остатки почвы с лица и поднял ладони к верху. — Ладно-ладно, я прошу твоего прощения. Анакса повернулся к нему. Лицо его, холодное и точеное, не отображало и единой эмоции. Он смотрел как Фаенон, закусивший губу, без прежних искр осматривает лежащих рядом химер, явно нисколько ими не интересуясь. Его белоснежный плащ уже начал покрываться соковыми пятнами, кожа облезала, сгоревшая на носу и лбу, — точный знак долгого дня, — всея во свету, — пальцы неловко мяли край черного рукава. Анакса не стал его одергивать. Он развернулся, махая чистой рукой, будто ничего и не было, и повторил: — Говори. На этот раз тон его, — созвучие — гармонировал с Рощей, и Фаенон ласково улыбнулся, придвигаясь ближе. Где-то около их ног храп сыграл завершающее сфорцато. — Сегодня в архиве, — стараясь привлечь внимание, игриво зашептал Фаенон, — я нашел свиток о мире, очень похожем на наш. На первый взгляд! Но стоит лишь вчитаться... — У Анаксы были свои слабости. Не стоило недооценивать его — не в бою физическим, не в сражении разумов. Его уловки были способны заставить и Золотую Ткачиху развязать свои нити, однако — он все еще оставался человеком. Как минимум на половину. Что уже было немало, ведь всему человеку положено иметь слабости по сущности своей человеческой, напоминала ему Аглая. И Фаенон одна за другой отыскал каждую из них, заучил лучше улочек Мраморного Дворца и использовал как мог в свою выгоду, никогда — в его, Анаксы, вред. Тот мирно слушал все невероятные повороты и перипетии его истории, высокие аччелерандо и обрывающие их ритенуто. Вьющимся ввысь голосом Фаенон несся по зигзагу собственно сочиненной сказки так искусно, что сама Роща притихла, аккомпанируя ему из-за тонких кулис. Точно рапсоду в центре орхестры. — ...и тогда, наконец, Ключ был открыт им! — отсутствие реакции его не волновало. Анакса никогда не отвечал ему, никогда не прерывал и не вклинивался, пока рассказ не будет окончен. Словно целостность — частички одного, скрепленные вместе — единственное, что удерживает суть, глубинный смысл, не давая утечь сквозь пальцы. Словно иначе все распадется. — Хоть никто более способен не был сотворить подобное его силам чудо, не мало в дальнейшем было проделано благодаря этому! И потому унесла Белая Героиня те сказания его с собой в века! — на удачном изгибе его грубого от меча пальца был таким образом поставлен апогей, — Конец! Очередное ринфорцандо попеременного сопения было ему аплодисментами. Фаенон усмехнулся, наклонившись вперед и выловил чужой взгляд как рыбу на удачную — правильно выбранную — наживку. — Браво, — только и произнес Анакса. Из его уст слово звучало язвительно, и в то же время мягко. Фаенон, сколько бы в ораторстве не практиковался, никогда угнаться за полутонами его не мог. Это было что-то от природы, дар свыше, но кто же выше был способен одарить его, когда там никого — выше? Это казалось небесным чудом и кульминацией опуса — произведения неземного автора. Всего одно слово: “Браво”. — Это напоминает мне тебя, — признался Фаенон. Голос его смешался с шуршанием травы — интервал, сознание в вечном, — то видение. Он и правда поймал взгляд. Глаза Анаксы, как покрытые водянистым стеклом, отражали свет всегда чисто, ни одного блика в них за вечной тьмой. Но вселенные в реверсе играли своё танго на Столпах Творения в землях орлиных звезд. Судьбы сталкивались в реакциях, создавая жизни как акт разрушения — парадокс. Существование приведшее к завершению. Настоящее пребывало за пределами его понятия, Анакса был в их мириадах. Они столкнулись на пересечении, где-то в углу называемого курсом судьбы, предназначенные этому — реприза уробороса. — Не теряйся в прошлом, Фаенон, — Анакса глупый, наивный возможно. То ли делает вид, он так хорош в этом, то ли верит искренне в невозможное. Фаенон затерялся давно, но не в прошлом, — время едино, но мы сейчас, — он поднял руку, отмеченную Янус, — разломим порочный круг, — сжимая кулак. У них были свои секреты. А еще бескрайнее доверие, ведь: “За веру мы дорого заплатили”, и только так вечное может быть попрано. Но что с того, когда он смотрит так, будто не здесь сейчас вовсе? Анаксагорас глупый сидит сейчас среди полян Рощи со светом своим — Охема — Фаеноном из Элизии Эйдес. Анакса, чьи глаза скрыты где угодно, но никогда сейчас. — Поехали со мной в Охему, — шептал Фаенон ему на рассвете, обнимая теплыми руками. У них не существовало будущего, в этой замкнутой, никогда ненаписанной эпопее. И все же он верил в приход завтра — их чуда победы, которое встретить плечо к плечу, рука к руке, будет священным долгом. Пророчество гласило: “Порознь, но вместе”, и он не хотел представлять другого. Поэтому слова — волшебные, чудотворные — лились ему в уши медом и застывали янтарем, — обещанием: — Я буду там. И он верил.