Молитва об утопающих

Фурине снятся странные сны. Во сне она летит над морем; летит беспокойным штормовым ветром; её крылья раскрываются над водой, мгновенно превращая ясный день в грозовую полночь; там, где распахиваются они, приходит буря, там, где она смеётся, разверзается бездна. Во сне есть только лилово-чёрные волны, взлетающие выше скал; во сне есть смешные, почти игрушечные кораблики, а на них смешные маленькие люди, которые цепляются за свою смешную маленькую жизнь. Во сне она свободна, она всеобъемлюща, она гораздо больше, чем может вместить в себя глупое человеческое тело; во сне она гораздо больше, чем море, чем снующие по нему корабли, чем вся земля и – пожалуй – чем всё небо. Она закрывает его тучами, она танцует на самом острие надвигающейся грозы, она швыряет из-за пазухи град, как разноцветные жемчужины, она летит над беспокойными волнами и боится, пожалуй, только одного – боится взглянуть в зеркальную гладь воды и увидеть там… В этот момент Фурина всегда просыпается, и сон обрывается, не успев закончиться. Наверное, думает она, когда плетётся к умывальнику, чтобы облить лицо холодной водой, а потом трёт его до красноты грубой тканью, наверное, в этом-то и было самое важное. Что-то, что объяснило бы ей эти сны – оно пряталось между волн, которые упрямо ловили едва заметные кусочки неба, оно было в этом кратком мгновении, где зримое переходит в иллюзорное. В её отражении. *** Арлекино проснулась резко, рывком, на рассвете. Привычка диктовала ей немедленно вскочить на ноги, не поддаваясь чувству безопасности. Безопасность редко бывает настоящей; обычно это обман, прокравшийся к самому сердцу, уговаривающий тебя промедлить ещё немного. Расслабиться, потерять контроль, раствориться в опасных утренних сумерках, которые приносят с собой слишком многое – и то, что никогда не следовало бы забывать, и то, что не стоит хранить в памяти. Но сегодня она усилием воли заставила себя уставиться в потолок – грубые деревянные балки, проеденные жуками-древоточцами. Сегодня спешка была ни к чему. Ей нужно было наконец подумать. Она моталась по стране, словно лист, брошенный на ветру. Почти без цели, ведомая одним только странным чувством глубоко внутри; чем-то, что сильнее здравого смысла, сильнее расчётов, покрывающих лист бумаги. Её вела отточенная за долгие годы интуиция, её вёл почти исчезнувший страх, превратившийся в тускло тлеющий уголёк. Её вела ненависть – не та, разрушительная, что когда-то пожирала её изнутри, не та, что лишает трезвости мысли; другая ненависть, ледяная, как поднимающаяся волна. На её пути были большие города и маленькие городки; полуразрушенные храмы и дешёвые придорожные гостиницы, вроде той, где она и провела ночь. В маленьких городках люди гораздо больше верили в суеверия, чем друг другу, в больших городах разучились верить вовсе. В стенах храмов звучало куда меньше искренних молитв, чем в запертой на часок комнате на чердаке дешёвого мотеля. Арлекино давно научилась разбираться в таких вещах. Она вытянула из-под рубашки нательный крестик, железный, явно сбитый наспех, и начала медленно крутить его в руках. Один оборот – одна мысль. Жаль, что за экзорцизм не платят, если ты не отрастишь бороду и не наденешь дурацкую одежду. Вздох. Железо приятно нагревается от тёплых пальцев. Интересно, почему именно здесь? Мы так далеко от линии моря, неужели кто-то наконец-то научился подавлять свои низменные желания? Арлекино совсем не умела молиться, да и вряд ли верила в Бога – но вынуждена была признать, что Его слова и символы работают лучше всего. Свидетели могут врать, но не так складно. Свидетели могут ошибаться, но нельзя ошибиться, если хоть один раз увидел нечто подобное. Лишние мысли Арлекино отсекала усилием воли, как разросшиеся сорняки отрезаешь лезвием ножа. Не до этого сейчас. Смотри, маленькая Перуэр, как далеко я забралась; интересно, тебе бы понравилось то, во что превратилась твоя жизнь? Лишними были многие мысли, казавшиеся поначалу важными, и она безжалостно резала каждую, смахивая шелуху, отсекая лишнее, пока наконец-то не получила то, что было ей важнее всего. То, что и привело её в придорожную гостиницу, в самый дешёвый номер, за который она заплатила издевательски мало по собственным меркам; или преступно много по меркам этой самой гостиницы. Она здесь. Я найду её и уничтожу. И тогда, когда это желание оформилось, налилось чернотой, в которой проступали кроваво-красные подтёки, когда железо в её руках нагрелось окончательно – именно тогда Арлекино рывком встала с постели. План она могла составить и попозже, для плана нужно было сделать ещё слишком много всего. Беда долгих странствий в том, что конечная цель размывается, исчезает, оказывается далеко-далеко за горизонтом, и однажды можно очнуться от неё, как от долгого сна, и понять, что она медленно исчезает сквозь пальцы. Так тоже ведут игру демоны, и Арлекино не собиралась играть по их правилам. *** – Интересный у вас тут музыкальный автомат, – бросила Арлекино, когда музыка, лёгким ручейком вырывающаяся из-под тонких пальчиков, наконец смолкла. Единственная приличная закусочная поблизости на поверку оказалась средней руки рестораном, пожалуй, даже из тех, где стоило бы соблюдать хотя бы базовые правила приличия. Впрочем, Арлекино, с презрением истинного аскета различающая только «закусочные» и «бары», не слишком беспокоилась о приличиях. Раз есть столик, раз можно выпить крепкого кофе, раз у неё есть деньги – значит, она в полном праве здесь находиться. Столик, правда, стоял почти вплотную к старенькому, но настроенному пианино. Музыка, призванная услаждать уши гостей, по ушам Арлекино разве что била. Воспользовавшись передышкой, она бросила насмешливый взгляд на пианистку, явно привыкшую к комплиментам. Светлые кудряшки, убранные под элегантную шляпку; простое, закрытое, но явно тщательно подобранное чёрное – нет, показалось, тёмно-синее – платье, перчатки на пальцах, почему-то разных цветов, чёрного и белого. Пианистка оторвала взгляд от нот, взглянула на Арлекино – плеснула синева, глоток неба. – Прошу прощения? – переспросила она якобы дружелюбным тоном, которым точно никто и никогда не просит прощения. – Вы что-то хотели? Арлекино молча вытащила из нагрудного кармана смятую купюру и, даже не разглядывая, кинула её на клавиши. – Заказать музыку, – коротко бросила она. Пианистка посмотрела на неё со сдержанным недовольством; Арлекино почему-то стало весело. Такая она была здесь неуместная, эта девочка со своими мелодиями, похожая на фарфоровую куколку. Ей бы сидеть где-нибудь в витрине, под стеклом, с улыбкой и вечно нарумяненными щеками, ей бы платьице с белым воротничком и клетчатое одеяло, на котором расставлены пластмассовые чашечки. Солнечный день, прохладное озеро – что угодно, кроме этого полутёмного зала, где даже никто не слушает, что она играет. Арлекино любила такие странные несовпадения; они всегда значили больше, чем казалось на первый взгляд. Пальчики в чёрной перчатке взяли купюру, быстро, но без спешки развернули. Светлые кудряшки благосклонно качнулись. Арлекино воспринимала пианистку именно так, как будто отдельно, как будто она была больше этого мира – и как будто весь этот мир вмещал её только частями, не в силах охватить целиком. – И что вы хотите услышать? – голос немного потеплел. – Я знаю множество музыкальных произведений, от классики до самых последних сочинений… Арлекино махнула рукой и посмотрела в чашку с кофе, который успел остыть до неприятно тёплого. – Тишину, – усмехнулась она. – Лучшую композицию из всех, что сочинили люди. Впрочем, ваш голос достоин стоять на втором месте. Несколько секунд пианистка решала, комплимент это всё-таки или оскорбление. Так и не выбрав подходящую реакцию, она неожиданно рассмеялась – коротко, переливисто, совсем не искренне – и с чувством захлопнула крышку над клавишами. – Прекрасно! – объявила она с неожиданно уместным драматизмом. – Значит, благодаря этой леди мы все слушаем тишину следующие… хм… двадцать минут! Арлекино сделала глоток кофе и веско поставила чашку на стол как раз тогда, когда «минут», взлетевшее в воздух, дробно упало на дощатый пол. – Возражения? – уточнила она чуть громче, оглядывая публику с таким видом, словно готовясь спорить с каждым, у кого найдётся возражение. Пианистка бросила на неё очередной взгляд, на этот раз – испуганный. Неужели в самом деле надеялась, что сумасбродную гостью кто-то переубедит? Возражений не нашлось. Вечер ещё только-только начинался, в ресторан не нахлынула обычная публика, поэтому за занятыми столами к ним даже не обернулись; будто бы никто и не заметил, что музыка прервалась. Арлекино позволила себе короткую, острую улыбку; самодовольную и весьма неприятную – по крайней мере, по мнению пианистки. – Как ваше имя? – поинтересовалась она, поняв, что говорить с ней просто так никто не собирается. Спросила скорее просто так, от скуки; быстро сделав единственный верный вывод – лучше бы и дальше звучала музыка, чем сидеть в недостроенной тишине. Такая тишина бывает, когда вокруг тебя окружают звуки, слишком тихие или не слишком важные, чтобы к ним прислушиваться; такая тишина – почва для многих неблагодатных мыслей. Пианистка фыркнула, разминая пальцы, с которых так и не сняла перчатки. Бросила очередной укоризненный взгляд, который тут же отвела. Арлекино не торопила, делая вид, что по глотку цедит тёплый кофе, который с каждой секундой становился всё более неприятным на вкус. Интересно, можно здесь попросить льда? – Фурина, – наконец ответила пианистка, явно раздосадованная, что её промедление не оценили по достоинству. Фурина. Арлекино одними губами повторила имя – на вкус, без звука, оно было похоже на дробящийся по камням горный ручеёк. Будет ли он ласково бежать среди обнажившихся корней – или рухнет со склона вниз, превращаясь в шумящий водопад? Станет ли он сладким глотком, утоляющим жажду, или расколет пополам даже вечные скалы? – Арлекино, – представилась она в ответ, коротко, по-мужски, протягивая руку. Пианистка посмотрела на руку с недоумением, но всё же протянула свою – ладошку в белой перчатке – и аккуратно, нерешительно сжала кончики пальцев. – Арлекино? Это даже не имя, – по хорошенькому личику быстро пробежалась волна недоумения; брови опустились, на мгновение рисуя трещинки-морщинки на фарфоровом лице, губы чуть изогнулись. В этот момент Фурина показалась удивительно некрасивой, но стоило моргнуть – и наваждение пропало. – Имя – это способ к кому-либо обратиться, – вежливо не согласилась Арлекино. – Например, ко мне обращаются так. – И всё? – Фурина склонила голову набок. Её светлые кудряшки, словно задумавшись, стоит ли им следовать за хозяйкой, прыгнули в воздухе. – Ещё ко мне обращаются люди в безвыходных ситуациях. Правда, они в последнюю очередь задаются вопросами о моём имени. Пианистка рассеянно кивнула. С каждым новым витком этого разговора она всё быстрее утрачивала к Арлекино тот сиюминутный интерес, что вспыхнул в её глазах при виде упавшей на клавиши купюры. Сейчас она занималась тем, что разминала пальцы, не снимая с них перчаток – медленно, вдумчиво, словно больше её ничего не интересовало. Арлекино покачала головой и отвернулась. Окон здесь не было, вернее, было одно – в другой половине зала, слишком маленькое, чтобы через него разглядеть хоть что-то. Ей не было дела до обычной болтовни, не было дела до пианистки, которая получила перерыв; не было дела до медленно остывающего кофе. Её мир уже давно сузился, словно она смотрела на него в крошечную щель, и всё, что она видела впереди – это свою цель. Цель, которую она обязательно достигнет, рано или поздно. – И что дальше? – поначалу Арлекино показалось, что недовольный голосок прозвучал в её голове – настолько точным он стал ответом на её вопрос. Она вздрогнула, медленно обернулась. Пианистка опёрлась локтем на крышку и теперь сидела, повернувшись к столику. Арлекино могла разглядеть на её ногах не самые дешёвые, но и не слишком-то новые туфли с круглыми носками и небольшим каблуком. – Что – дальше? – мягко поинтересовалась она, судорожно вспоминая, не начинала ли думать вслух. Обычно за ней такого не водилось, но могла ведь сказаться усталость, и присутствие где-то рядом демона, и ещё много чего. – Вы купили двадцать минут моего молчания? Я правда так плохо играю? – в синих глазах капельками сверкнуло плохо скрываемое веселье. Арлекино, неплохо разбирающаяся в людях, почувствовала – это не кокетство, это тщательно прикрытое настоящее волнение, трогательно, почти детское; словно в глаза заглядывает, пытаясь выцепить хоть крошку одобрения. Можно было солгать – ради утешения. Можно было промолчать. Арлекино не слишком ценила первое и не слишком умела второго; поэтому она пожала одним плечом. – Не знаю, – честно призналась она. – Для меня всё едино. Я не разбираюсь в музыке. Пока вы не водите ногтями по стеклу – не плохо. – Неплохо, – Фурина фыркнула, повторяя последнее слово, чтобы не оставаться в озадаченном молчании. Уже второй раз она не могла понять, оскорбляют её или всё же говорят приятные вещи. Пожалуй, вместо того, чтобы постоянно оказываться в таком положении, лучше просто молчать. Арлекино улыбнулась краем губ. Фурина невольно скопировала её робкую улыбку – на мгновение показалось, что в зал ресторана – полутёмный, неуютный, как не бывает уютным ни одно место, через которое проходит большое количество людей – проскользнуло летнее солнце. – Вы ничего необычного в последнее время не замечали? – вдруг вскользь поинтересовалась Арлекино. Поинтересовалась так, словно спрашивала о погоде или о делах. Фурина даже не заметила, как крепко она обхватила пальцами едва тёплую кружку – так, что побелели костяшки. – Необычного? – она издала короткий недоумённый смешок. – Ну, например, сегодня ко мне подсела леди, купившая двадцать минут тишины. Вчера здесь был большой банкет, и они хотели, чтобы я играла весь вечер. А ещё где-то дня три назад шёл дождь, и мне пришлось пропустить работу, потому что… Арлекино мотнула головой. Она уже жалела, что спросила, и жалела, что нельзя ещё раз заплатить за тишину. Фурина, очевидно, принадлежала к тому типу юных девушек, что до сих пор воспринимают необычной любую часть повседневной жизни, которая немного отклоняется от привычных рельс. – Потому что? – из вежливости переспросила Арлекино, видя, что пианистка замялась. Та пожала плечами. – Мне стало нехорошо, – бесхитростно выдала она. – Для вас это всё не то, чтобы необычно, правда? Тогда что именно вы хотите узнать? – Если бы вы знали то, что я хочу, я бы поняла, – размыто констатировала Арлекино. Светлые кудряшки снова качнулись, на этот раз – воодушевлённо. Фурина мягким движением подняла крышку пианино, и Арлекино быстро догадалась, что значит этот жест. Да и догадываться особенно не пришлось. Двадцать минут тишины истекли. Дальше снова будет музыка; в ресторан понемногу собьётся народ, который наверняка будет возражать против странных желаний одной леди, да и деньги, наверное, стоило экономить. Все эти мысли пронеслись в голове Арлекино словно сами по себе, пока она сделала последний глоток кофе и подхватила с кривой вешалки свой плащ. – Там начался ливень, – предупредила Фурина, глядя на нотный лист, даже не бросая взгляд на Арлекино. Та рассеянно кивнула и, не прощаясь, покинула ресторан. За дверью её действительно встретил проливной дождь – пришлось накинуть капюшон тонкого, не слишком-то защищающего от холодных капель плаща. Зонта у Арлекино никогда не было – она полагала его ненужной роскошью. Шагая по узким, извилистым улочкам, которые словно прорубили в камне, чтобы построить из них город, Арлекино молча смотрела на дождь, на капли, колотящие по брусчатке, на лужи, в которых отражалось мрачное серое небо. Она невольно искала, в каждом отражении в грязноватой воде, в каждой чуть ярче сверкнувшей капле. Искала – и не находила. Её цель была совсем рядом, дразнила, приманивала, не подпускала к себе ближе, чем хотелось бы. Арлекино только теряла время – в закусочных, в дешёвых гостиницах, в разговорах с людьми на улицах и всякими пианистками… Интересно, запоздало подумала Арлекино, откуда Фурина, даже не глядя в окно, узнала, что снаружи идёт дождь? Шума капель в закусочной точно не было слышно. *** Фурина любит дождь. И проливные, затяжные дожди, которые идут несколько дней подряд; и короткие, точно нерешительные, сквозь которые всегда проглядывает солнце. И ледяные осенние дожди, и тёплые, многообещающие летние, и весенние – очищающие, смывающие зимнее наваждение. От дождя у неё постоянно болит голова, и приходится валяться дома в постели, потом с трудом припоминая, что же вообще произошло. Хорошо хоть, на эти маленькие причуды на работе смотрят сквозь пальцы – неудивительно, она единственная хорошая пианистка, готовая получать так мало. Дождь приносит ей странные сны и навевает странные воспоминания. Дождь – Фурина этого даже не знает, только чувствует – связан для неё с чем-то запретным, с чем-то неясным, до конца не проступившим сквозь пелену её памяти. И всё же, несмотря на это, Фурина любит дождь. Дождь наполняет её изнутри чем-то новым, удивительным, именно тем, от чего у неё потом разрываются виски; но Фурина убеждена, что оно того стоит. Дождь был с ней всегда – с того самого момента, как она осталась совершенно одна, только дождь, пожалуй, и был рядом. В дожде есть что-то удивительное и завораживающее, неземное, невероятное. Дождь колотится в окна её дома, маленькой квартирки на последнем этаже, шуршит по крыше, и Фурина прикрывает глаза, проваливаясь в неглубокий, обрывочный сон. Лоб вспыхивает коротким жаром, который быстро сменяется прохладой – словно она в самом деле вышла в ночь, уже почти перешедшую в рассвет, и холодный дождь обхватил её лицо в ладони. «Наконец-то», мелькнула мысль, затопившая всё сознание. И была ли это мысль Фурины – или уже чья-то чужая – знал только мерно стучащий дождь. *** Арлекино не любила признавать, что она зашла в тупик, но в этот раз, пожалуй, всё так и было. Город не отпускал её, но и не давал нужного – она опросила всех, до кого могла дотянуться; всех, кто писал письма в церкви и монастыри, призывая избавиться от демона. Она заглянула даже в местный храм и два часа пыталась вежливо разговаривать со священником, пока её терпение не лопнуло окончательно. Он был из тех людей, кто поверил в Бога лишь потому, что его разум вмещал в себя лишь пару коротких слов, не требующих объяснений. Можно было бы плюнуть на всё и уехать – признать, что сбилась со следа, что интуиция превратилась в банальное желание наконец-то оказаться правой. Именно так Арлекино и казалось на рассвете, когда она ещё не до конца просыпалась, но уже нашаривала руками одежду. Рухнуть обратно, проспать целый день, а потом собрать вещи и исчезнуть из этого города. Отступить. Заняться своей жизнью. Усилием воли она заставляла себя вспоминать то, что никогда не следовало забывать. Поднимающуюся словно из ниоткуда тёмную волну. Тучи, рваные, грязные до черноты, из которых лил такой же чёрный дождь. Этот дождь закончился только через несколько недель, он шёл ровно и уверенно, не переставая, пока не подтопил даже дома, стоявшие выше всех. А когда ливень наконец окончился – пришла волна. В этом месте своих воспоминаний Арлекино всегда заставляла себя держать глаза открытыми, потому что знала – тогда она их закрыла. Сейчас она не могла вспомнить, что случилось, но вполне могла представить; и представляла раз за разом, раздувая свою ненависть, как угасающий костёр на ветру. И оставалась, пусть и с каждым днём всё меньше понимала – зачем. Сбережения таяли, словно лёд под палящим солнцем. Ещё немного, и она не сможет даже заплатить за гостиницу, придётся продавать то, что у неё с собой, а с собой у неё не так и много всего. Единственное, что может стоить хороших денег – камень в потрёпанном жизнью кольце, которое Арлекино даже не носила на пальце, но с кольцом расставаться не хотелось. Это была единственная её вещь, только её, не нужная ни для чего больше; память о доме, которого уже давно не было. Мрачные мысли отгонять было всё сложнее – они сами лезли в голову и, не встречая моментального жёсткого сопротивления, прорастали и укоренялись. Именно благодаря им Арлекино не делала ничего определённого – просто бродила по городу, от нечего делать разглядывая местные достопримечательности. Она уже видела церковь и ратушу, на очереди было только местное небольшое озеро. Мелкий, едва ощутимый дождь, больше похожий на водную пыль, совсем не добавлял прогулке приятных ощущений. Когда Арлекино добралась до озера, дождь усилился, словно пытаясь прогнать её под крышу, в тепло – в привлекательную кофейню или, что ещё лучше, домой. Не на того напал, почти весело подумала Арлекино, накидывая на голову капюшон. Быстро шагая по раскисшим от влаги тропинкам, она добралась до озера за несколько минут. Смотреть здесь было особенно не на что. Когда-то, судя по оставшимся, зарастающим дорожкам, здесь был парк, но времена былой славы давно прошли. Деревья разрослись и склонились к водной глади, некогда ровные и ухоженные газоны заросли травой и сорняками. Арлекино быстро пожалела, что вовсе пришла сюда – но она всё же осталась. В конце концов, это озеро было единственным ближайшим водоёмом. Стоило проверить и его тоже, пусть даже без единой зацепки. Через середину озера был перекинут мост. Потёртый, со следами ржавчины на перилах, с рассохшимися досками, он отлично дополнял запустение этого парка. Арлекино вынырнула из-под сени высокой, спускающейся до самой земли ивы и только теперь увидела, что на мосту кто-то стоит. Без зонта, без плаща, словно совершенно не замечая того, что льёт дождь. Арлекино сделала ещё несколько шагов, невольно приглядываясь к человеку на мосту. Светлые кудряшки, небрежно наброшенный на плечи синий пиджак, промокший насквозь. Она уже почти подошла вплотную, когда узнала пианистку из закусочной. Без платья, без шляпки, промокшая до нитки, она выглядела совсем не так очаровательно, как в их первую встречу. – Фурина, – окликнула она, без цели, просто вспомнив имя. Фурина не отозвалась. Арлекино, стоящая уже совсем рядом, разглядела, что пальцы у неё побелели от напряжения и холода. Она даже не обернулась на звук шагов, продолжая смотреть куда-то вниз, в беспокойную тёмную воду. Смотрела она настойчиво, почти требовательно, словно что-то искала в глубине. – Надеюсь, вы не решили спрыгнуть? – неловко пошутила Арлекино, не зная, что ещё сказать. – Здесь не так и глубоко. Вам грозит разве что смерть от переохлаждения. Фурина медленно обернулась на голос. Её тело двигалось так, словно состояло из шарниров, причём давно проржавевших. Арлекино смотрела на неё с удивлением, пока ещё – с удивлением. Голубые глаза на бледном, лишённом всяких чувств лице, сверкнули так, словно кто-то подсветил их фонариком. Губы дрогнули один раз, другой, словно она пыталась что-то сказать – и неожиданно растянулись в широкой, совершенно не радостной улыбке. Так улыбаются насильно, заставляя себя совершить довольно простое, в сущности, движение. В этой улыбке не было ничего от счастья, от вежливости или хотя бы от веселья. Арлекино невольно отступила на шаг. Что-то на краю её сознания уже отчаянно вопило об опасности. – Кто сказал, – голос зазвучал словно из ниоткуда, даже не вырываясь из бледных губ пианистки, будто сразу шёл из её груди, – что я хочу убить себя? Фурина раскинула руки, словно подставляя их встречному ветру; и только после этого жеста ветер хлестнул Арлекино по лицу. Она отшатнулась, рука сама по себе скользнула в карман, чтобы сжать в пальцах железный крест. Не обращая на неё внимания, пианистка легко взлетела над мостом и замерла над гладью озера, о которую мгновенно с удвоенной силой заколотили капли ледяного дождя. Ровно тогда, когда Арлекино уже успела отчаяться, расслабиться, отступиться на проклятые полшага; ровно тогда, когда она не была готова, её путь неожиданно закончился – выпрыгнувшей на дороге прямо под ноги изломанной линией обрыва. Арлекино наконец-то нашла её. Она не раз и не два прокручивала в голове этот момент; он успел выцвести в её воображении, лишиться всех незначительных фраз, лишиться декораций и эмоций. Он остался ровно тем, чем и должен был быть, единственным верным действием, единственным, что она должна была и могла сделать. К сожалению, воображение и настоящее действие слишком часто расходятся; потому не стоит слишком часто представлять себе верный вариант развития событий. Так вышло и теперь. Арлекино замерла, глупо глядя на Фурину, повисшую с другой стороны моста, прямо перед ней. Казалось, они стоят совсем рядом, друг напротив друга; вот только под ногами Арлекино были размокшие доски, а под ногами Фурины – тёмная вода озера. – Почему? – выдохнула Арлекино. Её хватило только на одно слово, только на три коротких слога, которые уместили в себя гораздо больше, чем ей хотелось бы. Что она хотела спросить? Почему здесь, так далеко от моря? Почему Фурина, слабая девушка без особенных способностей? Почему тогда тебе было так нужно лишать меня дома? Из горла Фурины вырвался булькающий смех; словно в её груди уже поднимались волны. Арлекино вытянула крест из кармана, скупым, незаметным жестом, будто выхватывала потайной кинжал. – Ты меня узнала, правда, малышка Перуэр? Я всё ещё помню вкус твоей души, – Фурина даже не открывала рта, чтобы её голос звучал, отражаясь от воды и становясь дождевыми каплями. – Я помню всё, что мне не довелось поглотить. Ах, мой пир в Пуассоне, я помню его как вчера!.. Сколько прошло лет? И почему именно ты тогда ускользнула? Арлекино выдохнула. Она не любила вести разговоров с демонами, но именно сейчас почему-то медлила. Медлила – и сама себя за это ругала, и продолжала стоять, словно приклеенная к влажным доскам. Дождь заколотил увереннее, сильнее – Фурина засмеялась. – Ты не забыла, – констатировала она. – Ты никогда не забывала. Ты станешь моим главным блюдом на новом пиру, малышка Перуэр. – Меня зовут Арлекино, – слова были тяжёлые, едва слушались. Синие глаза Фурины – нет, уже демона – приковывали к себе, словно цепями. Арлекино с изумлением поняла, что даже язык едва ворочается во рту, что уж говорить о движениях руками. – Теперь – Арлекино. А ты… Руки тоже не слушались. Фурина запрокинула голову назад, и озеро, разрываемое падающими каплями воды, вскинулось за её спиной, словно подчиняясь приказу. Вода медленно поднималась, всё выше и выше; вот она уже поравнялась с головой Фурины, вот она стала больше… Откуда в этом маленьком озере столько силы? Непроглядно-чёрные глаза Арлекино встретились с яркими, сияющими синевой глазами Фурины. Теперь в них совершенно точно не было того озорного блеска, того трогательного, почти робкого оттенка летнего неба. Это были глаза демона – и чем дольше Арлекино смотрела в них, тем больше она чувствовала холод, пробирающийся к вискам, а оттуда – вниз, по позвоночнику; парализующий холод, похожий на то ощущение, когда в тёплой воде неожиданно наткнулся на холодный, бьющий из земли ключ. Руки потяжелели; да и всё сознание стало пустым и тяжёлым. Арлекино молча смотрела на то, что должна была предотвратить, на то, что она уже не раз видела – и не испытывала ни единого чувства. Словно внутри оборвались какие-то нити, отвечающие за эмоции; все, кроме одной. Пусть будет так. Ничего не предотвратить. Дождь будет идти очень долго, а за ним придёт ледяная вода этого тёмного озера; город вскоре утонет и исчезнет, станет пиршеством для демона; скоро всё станет водной гладью, чистой, как зеркало, и в этом зеркале навсегда будет отражаться только небо. Больше не будет ничего. И меня. Я стану её главным блюдом. Арлекино вздрогнула, как от удара. Мысль – слишком жадная, чужая, торопливая – должна была швырнуть её в пучину отчаяния, но неожиданно отрезвила. Рука, тяжёлая, словно железный молот, медленно сжалась в кулак. Поднять её, казалось, стоило всех сил, что только были в её теле. Фурина – нет, не Фурина – следила за ней с задумчивым, немного равнодушным любопытством; так следят за мелким насекомым, целеустремлённо ползущим по траве. – Фокалорс, – выговорила она. Язык едва слушался – от произнесения этого имени что-то кольнуло в щёку. Синие глаза вспыхнули ненавистью. – Именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией… Волна качнулась и замерла – не опала, но и не стала подниматься выше. Голос не слушался, но хуже всего – не слушалось сердце. Произносить молитвы заученно, полагаясь лишь на Слово – неправильно. Говорить от сердца, от чистой веры – куда лучше; правда, не найдётся в мире ни у кого столько веры и чувства, чтобы облечь любые слова в истинно молитвенную форму. А даже если и найдётся, точно не у Арлекино и точно не сейчас. Волна словно ощутила это и начала подниматься снова. Чернота затапливала – ещё немного, и она поглотит небо, и поглотит саму Арлекино, и поглотит весь город. Как когда-то. Волны, поднимающиеся всё выше и выше. Нет смысла в них вглядываться – спасения нет, они не отступят, не рухнут под ноги; дождь уже совсем не важен, будь это просто дождь, они бы справились, пережили – не впервой. Кто-то бежит, не разбирая дороги, кто-то кричит, кто-то молится, кто-то – проклинает… – Перуэр! Девочка не слышит – застыла, сжав в ладонях грубо вырезанный деревянный крест. Больше у неё нет ничего – от дома-то ничего и не осталось, кроме него; и девочка сжимает его, как последнюю надежду. Пожалуйста, Боже, помоги… Небо так далеко, что, кажется, его полностью закрыла тёмная вода. Арлекино неожиданно легко вскинула руку. Ненависть обожгла её изнутри – и вдруг отступила, словно к ожогу приложили лёд. – Фокалорс, – произнесла она уверенно, твёрдо; слова больше не нужно было выталкивать из груди. – Демон, пожирающий людские души, чтобы приблизиться к тому Царству, куда дороги тебе больше нет. Я приказываю тебе именем Господа, именем святых Его, кровью мучеников и смирением праведников… Арлекино разжала руку. Она не была уверена, что сможет сотворить полноценное крестное знамение – но железный крест в её ладони сиял, словно впитал в себя солнце. Впрочем, наверное, это были только блики, отражающиеся от воды. – Повелевает тебе Бог всевышний, коему доныне уравняться желаешь в великой своей гордыне… Тело Фурины изогнулось, едва не сломавшись в неестественной позе. Арлекино даже не услышала – почувствовала крик, рождающийся в её груди; крик, который не мог принадлежать человеку. – Я убью её! – прозвенело, отражаясь от воды. – Я убью её и заберу с собой в Ад! – Прекрати, – устало выдохнула Арлекино, сбилась на мгновение, рука дрогнула, волна взлетела, – прекрати обманывать людей и изливать на них яд вечного проклятия!.. Изыди и оставь это тело!.. Она вскинула крест перед глазами Фурины. Почти увидела, как что-то в глубине этих глаз вздрогнуло, потянулось навстречу, жадно впитывая свет; что-то, что было настоящей Фуриной. Арлекино невольно качнулась вперёд, волна рванулась, рухнула ей на плечи, на мгновение лишая и слуха, и зрения, и последних остатков мысли. Говорить было уже невозможно, вода мгновенно забила и рот, и нос, не давая даже вдохнуть. А потом мирно опала, возвращаясь в гладь озера. Дождь, мерно стучавший по земле, по деревянному мосту, по тёмной воде, не перестал идти, но в его звуке вдруг стало куда меньше зловещей определённости. Арлекино, пытаясь отмахнуться от воды, пришла в себя, осознавая, что удерживает в руках лёгкое, безвольное тело пианистки. Её глаза были закрыты. Волосы и одежда промокли насквозь. Арлекино с трудом затянула Фурину на мост, через перила; рухнула без сил рядом с ней. Тряхнула пару раз, чтобы убедиться – не задохнулась, не сломалась. В этот момент Фурина открыла глаза. Сверкнула яркая, совершенно нечеловеческая синева. *** Фурина приходила в себя медленно, толчками; вот – вернулось сознание, которое в один момент захлестнуло, затопило иррациональным страхом, первородным ужасом. Вот она почувствовала сначала холод, промозглый, точно стояла долго под дождём, а теперь сидит на ветру и негде от него укрыться. Следом за холодом она ощутила усталость и боль – усталость во всём теле, а боль в руках, в запястьях, которые будто бы сдавили верёвками. Она с усилием приподняла веки, моргнула; по щекам протекли несколько капель, слишком холодные, чтобы быть слезами. Вокруг явно была темнота, и Фурина даже не сразу поняла, что открывала и закрывала глаза несколько раз. Руки она почему-то держала поднятыми, а ногами едва касалась земли. Фурина попыталась было изменить это положение на более удобное; попыталась резко – и поплатилась приступом боли, сопровождаемой лязгом металла. Встряхнула руками – в запястья снова что-то впилось, царапнуло; она вскрикнула и машинально облизнула губы. На губах остались капли холодной воды. Вода на вкус отдавала тиной и затхлостью; но Фурина с изумлением ощутила, что во рту у неё пересохло. Что произошло? Где она? Почему она не может вспомнить ничего, кроме того, что она возвращалась из ресторана поздним вечером, а потом… Нет. Пустота. Фурина сухо, судорожно закашлялась. Напряжённое тело болело с каждым мгновением всё сильнее – казалось, руки буквально ломаются под её собственным весом. Она попыталась встать на ноги, но смогла коснуться земли только кончиками пальцев; это было немного, но стало легче. В полутьме помещения, где она оказалась, было почти ничего не разглядеть, а вернее сказать – ничего здесь особенно и не было. Понемногу глаза привыкали к темноте, только приносило это мало пользы. Она полустояла-полувисела в помещении, куда толком не проникал свет. Под ногами – она ощутила это, когда попыталась опереться – рассохшиеся доски, влажно чавкающие от любого прикосновения. Не разберёшь, день или ночь; не проникает сюда дневной свет или просто на улице слишком темно, даже окон – и тех не видно. На руках явно что-то тяжёлое и металлическое, царапает кожу от любого прикосновения, и почему-то упрямо не желает нагреваться… Цепи. В полутёмном, явно брошенном то ли подвале, то ли сарае, она прикована цепями и заперта. Осознание этого наконец-то сложилось у Фурины в голове, как складывается простенькая мозаика – и она закричала, забилась в цепях, как бабочка, попавшая в паутину. Сил хватило на пару рывков, после чего её оглушила боль, ноги разъехались в стороны из шаткого положения, а руки свело судорогой. Горло саднило так, словно она глотала иголки, и крик задохнулся, толком не успев набраться сил. Фурина прикусила губу. Тишина нарушалась стуком её сердца и металлическим скрежетом цепей. В ушах колотилась кровь, и несколько долгих, мучительных мгновений она не слышала ничего, кроме этого звука. Когда же она сумела выровнять дыхание и снова опереться на носочки, она услышала что-то ещё. Звук шагов – скрип и хлюпанье досок, по которым явно кто-то приближался. – Помогите!.. – крикнула было Фурина, и тут же осеклась. Не сама же она забралась в эти цепи, пока спала? Кто бы здесь ни находился, это – скорее всего! – именно тот, кто привёл её сюда. Что ему нужно? Она стала жертвой одного из этих маньяков, о которых читала в газетах?.. – Не убивайте меня, – голос сорвался в сиплый шёпот. Фурина попыталась было откашляться, но даже кашель застрял вместе с комком в горле. Она услышала звук, похожий на сухой треск, и увидела, как вспыхнул неяркий рыжеватый огонёк, точно кто-то зажёг свечу. Огонёк дрогнул, вытянулся вверх, набирая сил, и начал понемногу приближаться к ней. В его слабом свете Фурина различила высокий силуэт, слишком тёмный, чтобы сказать о нём хоть что-то. Она следила за его движениями с испуганной жадностью, с каждой секундой ожидая чего-то неведомого, и оттого – ещё более страшного. Свет приблизился к самому её лицу. Это точно была свеча – Фурина ощутила тепло, к которому потянулось всё её существо. Тепло едва заметно мазнуло по щекам и снова отдалилось; зато теперь Фурина могла хотя бы видеть, кто держал эту свечу. Короткие, растрёпанные волосы, казавшиеся в этом свете полностью белыми. Серый пиджак, явно мужского фасона – но на женщине. Глаза, непроглядно чёрные, словно вобравшие в себя всю темноту – смотрят внимательно, с прищуром, без злобы, но с напряжением. Лицо показалось смутно знакомым, но память упорно не желала восстанавливать смазанные события. – Вот мы и встретились снова, – голос оказался надтреснутым, удивительно похожим на пламя свечи, – Фокалорс. От имени дохнуло чем-то зловещим, и угроза – Фурина даже не осознала, а почувствовала это – исходила совсем не от говорившей. Имя казалось смутно знакомым, Фурина ощутила соль на губах, разъедающую до крови, и накатывающую тёмную волну; и тоску, глубокую, беспредельную тоску, что чернее самого глубокого океана. – Отпустите меня, – жалобно выдавила Фурина. – Пожалуйста… К ней даже не прислушивались. Она услышала досадливый щелчок языком. Пламя снова оказалось ближе, и Фурина всмотрелась в лицо той, кто держал свечку – тонкую, длинную, с крупными прозрачными каплями воска. Всмотрелась – и неожиданно узнала. В их первую – и единственную – встречу тоже был полумрак, правда, освещения хватало на большее, чем пару шагов. В их первую встречу она играла незамысловатые мелодии, и легко продала двадцать минут тишины, и за окнами пошёл дождь, такой мягкий, холодный дождь, под которым было приятно возвращаться домой. «Имя – это способ к кому-то обратиться»… Арлекино. Её зовут Арлекино. – Надо сказать, я удивлена, – продолжила Арлекино, совершенно не обращая внимания на слова Фурины. – Так далеко от линии моря, захолустный городок, едва ли хоть пара сотен душ… я считаю те, которые достанутся лично тебе. Может быть, ты искала меня? Или эту девочку, чьё тело заняла? Что в ней такого? Фурина беспомощно моргнула. Руки болели; казалось, в них рвутся тонкие нити, рвутся с почти ощутимым треском. Она сумасшедшая? Она сектантка? Она хочет принести её в жертву? – Я не… – она запнулась, понимая, что не в силах выговорить имя, которое даже не запомнило; сочетание звуков выскользнуло из памяти, изгладилось, как камень, который точат волны. – Не та, кто вам нужен! Я просто… просто Фурина. Арлекино поморщилась. Поднесла свечку ещё раз. Их взгляды встретились – в неровном свете Фурина разглядела своё дрожащее отражение в тёмных глазах. Отчего-то эта темнота не пугала, по крайней мере, не меньше, чем всё её положение. Арлекино молчала и искала что-то в её лице, искала долго, настойчиво – потом вздохнула, явно не найдя, и выпрямилась. – Прекрати свои фокусы, – в голосе зазвучала усталость. – Оставь эту… Фурину и поговорим. То, с каким пренебрежением, почти равнодушием, Арлекино произнесла её имя, заставило Фурину возмущённо вскинуться, а потом – сжаться в комочек. Ей абсолютно всё равно. Она преследует какие-то свои, совершенно неведомые цели; и Фурину видит только досадной помехой. Захочет убить – убьёт. Захочет – оставит здесь, чтобы она умирала от жажды, холода и боли. Пощады просить бесполезно, надеяться на лучшее – бесполезно вдвойне. Фурина всхлипнула, жалея себя, и попробовала в очередной раз изменить положение тела в пространстве. – Хотя бы табуретку можно? – жалобно попросила она, чувствуя, что ноги начинают предательски дрожать. Ещё мгновение – и она снова повиснет на цепях, и руки, возможно, уже не выдержат. – Ну будьте же вы милосердны, Бога ради!.. Арлекино поперхнулась сухим воздухом, закашлялась. На её лице, на которое падали длинные чёрные тени, Фурина заметила искреннее недоумение. Её так изумляет, что жертва просит о сострадании? – Продвинутые нынче демоны, – заметила она, откашлявшись. Вдруг, что-то вспомнив, приблизилась, схватила Фурину за руку, не обращая внимания на болезненный стон. Что она там рассматривала – Фурина не видела, да и вообще почти ничего не видела. – Может быть, ещё и молитву прочитаешь? Мысли Фурины лихорадочно заметались. Она не знала наизусть ни одной молитвы, но что-то ей подсказывало, что с сумасшедшими лучше не спорить. Если это может гарантировать ей безопасность, она готова хоть из головы выдумать любую молитву!.. Арлекино мотнула головой, скорее сама себе, чем пытаясь разговаривать с Фуриной. Пламя свечи задумчиво качнулось. – На этих цепях выгравировано крестное знамение, – оповестила она спокойным, будничным тоном. – Они удержат тебя. Мне нужно… Нужно подумать. Фурина не сразу поняла, что происходит – только когда пламя стало удаляться, вместе с чёрным силуэтом. Она снова закричала, голос сорвался на фальцет; она забилась в цепях, не обращая внимания на боль – что угодно, пусть Арлекино только обернётся, или пусть её кто-нибудь услышит, пусть она не останется здесь одна!.. Пламя свечи погасло от одного движения. Скрипнула дверь, за ней же скрылись шаги. Фурина бессильно повисла на цепях. По щекам потекли горячие, крупные слёзы, совсем не согревающие замёрзшего лица. Она осталась одна. *** Фурина сидит, обхватив руками колени; и смотрит, как волны разбиваются о берег, едва не касаясь её ног. Ей четырнадцать, все её надежды рухнули, не успев родиться. Она осталась совершенно одна в этом мире – без родителей, без чьей-либо помощи; она обречена или голодать на улицах, или совершить что-то неисправимо смелое. Что именно – она не знает. Поэтому она просто сидит и смотрит в воду. Город отсюда в получасе пешком, но ей нечего искать в городе. Весь мир, кажется, кто-то издевательски положил на ладонь, вот только ладонь задрал так высоко, что не допрыгнуть, не дотянуться. Фурина встаёт на колени в мокрый песок; ей всё равно, что набегающие волны промочат ей юбку, ей, в целом, вообще всё равно, что будет с её одеждой и с её жизнью. Она смотрит, как волны приносят ей её отражение, улыбается ему – и улыбка выходит кривой и жалобной. Фурина осталась совершенно одна. Всё, что у неё есть – это она сама. – Ты же меня не оставишь, правда? – она смаргивает с ресниц соль; конечно, она не плачет, конечно, это всего лишь морские брызги… И отражение – впервые – улыбается ей в ответ. Хотя, конечно, Фурина думает, что это только рябь на воде. *** Арлекино стояла, прислонившись спиной к деревянной стене. От недавнего дождя та разбухла и потемнела; даже сквозь одежду Арлекино чувствовала неприятный холод. Стояла она неподвижно, глядя в одну точку, куда-то в небо, затянутое тучами; медленно курила, едва поднося ко рту свёрнутую из дешёвой бумаги сигарету. Со стороны эта поза могла бы показаться расслабленной и непринуждённой, но в голове Арлекино носились, врезаясь друг в друга, мысли. От этих мыслей начинала болеть голова. Там, в парке, когда она схватила Фурину на руки и вытащила на мост, она ожидала сопротивления. Она увидела сверкнувшие глаза Фокалорс, она думала – сейчас, одна секунда, и она полетит в озеро, не способная сопротивляться. Она так долго шла к своей цели и оступилась в самый последний момент… Ничего этого не произошло. Фурина пришла в себя спустя много часов, уже ночью – когда Арлекино сумела дотащить её до полузаброшенного сарая, хотя и пришлось идти кругом; когда нарисовала солью круг и присоединила к ржавым цепям освящённые оковы, на которых когда-то были вырезаны кресты. Только тогда она принялась… ждать. И в итоге – она не получила ничего. Пианистка, похищенная девушка – она там, в сарае, висит на цепях, которые должны были оставить на её коже кровавые отпечатки; которые должны были жечь демона так, что он сходил бы с ума от боли. Имя Бога не должно было сорваться с её губ. Один вид соли, рассыпанной вокруг, должен был обжигать ей глаза. Но Фурина только хныкала, полностью убеждённая, что стала жертвой похищения; так почему ничего не работает, как надо? Арлекино не слишком представляла, как это – «как надо»; в её понимании круг из соли и освящённое железо были примерно равнозначны. Они действовали против демонов – на этом всё. Почему не действуют на Фокалорс? Почему подействовала молитва? Дешёвые сигареты оставляли гадкий привкус на губах. Арлекино поморщилась. На неё вдруг навалилось сразу всё – и непонимание, доходящее до бессильной злости; и холод, который пробирался под мокрую одежду сразу до костей; и этот отвратительный вкус; и усталость; и отчаяние, которое она многие годы загоняла в самые дальние уголки сознания. Она не знала, сколько уже стоит на улице и курит – отлучилась она только один раз, чтобы придвинуть под ноги Фурины какой-то пустой ящик – но делу это явно не помогало. Неужели она ошиблась? Нет, не могла ошибиться. Фокалорс ушла просто так? Не могла уйти. Арлекино швырнула наполовину выкуренную сигарету в грязь, воровато оглянулась и снова скользнула в сарай. Здесь не было света, а свечей у неё с собой было немного, но прямо сейчас ей не нужны были свечи. Фурина ещё её не слышала, или ей было уже всё равно – Арлекино разобрала ровные, тихие всхлипывания от противоположной стены. Сердце на секунду сжалось – то ли от жалости, то ли от стыда перед самой собой; но эта эмоция погасла, не успев разгореться. *** «Фокалорс, демон, желающий вернуться к Небесному Престолу», медленно проговаривает священник. Девочка, соскребающая церковный воск с подсвечников, оборачивается на звук, и отец-настоятель улыбается ей, словно бы не произносил страшных слов. – Кто это? – тихо спрашивает она. – Фока… – Не произноси это имя, – священник качает головой. – Это демон, который больше всего на свете жаждет вернуться к небу. Именно поэтому он ищет успокоения в море. Именно он губит души людей в наводнениях и штормах. Перуэр качает головой. Она свыклась с верой в Бога, но демоны, тем более те, что устраивают шторма и наводнения?.. Отец-настоятель треплет её по волосам, ласково, по-отечески. – Ты станешь постарше – и я тебе расскажу обо всём. *** – Почему Господь позволил этому случиться? Именно так Перуэр спросила бы – если бы было, у кого спрашивать. Если бы она не стояла сейчас, глядя на затопленные руины того, что она могла бы называть своей Родиной. Если бы осталась маленькая, полуразрушенная церковь; если бы в ней всё ещё был отец-настоятель, который любил маленькую сироту как собственную дочь. Если бы от Пуассона осталось хоть что-то живое. Почему Бог допустил такое? Она никогда не забыла бы одного – того, как в остатках волн она разглядела насмешливое лицо. Чёрные провалы глаз смотрели на неё оценивающе, так же оценивающе, как смотрит хищник на загнанную в угол добычу. И одного этого взгляда тогда хватило, чтобы понять ответ, который может дать это существо. Перуэр узнала бы её из тысячи других. Перуэр ещё тогда поклялась себе, что узнает, найдёт, отыщет любой след, будет гнаться за ней хоть по всему миру. И отомстит. Арлекино поморщилась, отгоняя от себя воспоминания, как назойливых мух. Здесь, в присутствии Фокалорс, лучше было не проявлять слабость лишний раз. Лучше было вообще её не проявлять. Ступая в темноте наощупь, ориентируясь только на звук голоса, она подошла к Фурине. Та явно почувствовала – или даже увидела – её приближение. Арлекино услышала, как цепи звякнули, как плач резко прекратился, сменившись на изумлённый вздох. Пленница словно пыталась отойти подальше, отползти, как загнанное в угол животное. В её глазах больше не было того странного, нечеловеческого блеска. – Давно она с тобой? – поинтересовалась Арлекино. Вопрос должен был выйти сухим, резким; но вышел неожиданно участливым. Она ведь ни в чём не провинилась, эта маленькая пианистка с кукольным личиком и смехом, похожим на весенний ручеёк; она не должна была оказаться в этом мире, куда нет дороги ни одному человеку. Лицо Фурины белело в темноте пятном. Арлекино не видела его выражения. – Кто – она? – тихо, без интереса спросила Фурина. Её голос был голосом человека, который уже смирился со своей судьбой. – Фокалорс, – Арлекино выговорила имя, разделив его на две части судорожным вздохом. – Демон, пожирающий твою душу. Имя прозвучало – но ничего особенного не случилось. Темнота не стала гуще, воздух не наполнился тревогой; и даже Фурина не вздрогнула, как вздрогнул бы любой человек, укрывающий демона. Она только опустила голову и помотала ей, даже не стараясь вложить в это движение никаких сил. – Отпустите меня, – снова повторила она. Голос звучал безнадёжно. Она совершенно не верила, что ей не придётся закончить жизнь в этом сарае; и Арлекино неожиданно ясно это осознала. – Я никому не расскажу… Можно было сказать многое. Можно было убеждать, расспрашивать; можно было угрожать или пытаться объясниться. Арлекино глубоко вдохнула и шумно выдохнула. Ещё раз. Она видела, что взгляд Фурины уже даже не следит за ней; та опустила голову и молча смотрела вниз, стараясь разглядеть в темноте хоть что-то. Знала ли она, что на самом деле таила в себе? Знала ли об этой нечеловеческой силе, которая легко пожирала города, превращала их в моря и уносила к небесам морскую пену, лёгкую, как пепел? – Фурина, – Арлекино постаралась сделать голос мягким и спокойным. – Я отпущу тебя. Но попрошу только об одной вещи. Фурина вскинула голову слишком поспешно. Арлекино даже без света свечи поняла, что именно сейчас написано на её лице. Ужас, надежда, неверие, отчаяние… Смысл держать её здесь, если Фокалорс не откликнется? – Я прочитаю молитву, чтобы изгнать демона, – медленно, роняя слова, которые давались ей тяжело, проговорила Арлекино. – И окроплю тебя святой водой. У меня ровно одна просьба – ты будешь читать вместе со мной. В ответ – молчание. Что ей ещё остаётся, кроме как согласиться? Арлекино поморщилась, надеясь, что этот короткий жест останется незамеченным. Не лучшее начало знакомства. Не лучший способ войти к кому-то в доверие. Не лучший способ подружиться с красивой женщиной, пусть и встреченной мимолётно в какой-то закусочной. Не лучший момент, чтобы поговорить о Боге… Настоятель в церкви Пуассона наверняка сделал бы всё намного изящнее; не прибегал бы к насилию, не заставлял бы одержимую девушку висеть на цепях, думая, что её жизнь кончена. Он нашёл бы правильные слова, нашёл бы любую другую возможность; нашёл бы Фокалорс гораздо раньше, чем она успела бы кому-то навредить. Жаль только – и эта мысль далась Арлекино с огромным внутренним трудом – настоятель церкви Пуассона давно мёртв; Пуассон затопило водой, и Бог не пришёл к нему на помощь. А если так – возможно, это просто случайность, что слово Его до сих пор работает против демонов. – После этого ты будешь свободна, – не дождавшись от Фурины ответа, добавила Арлекино. – Я обещаю. Могу поклясться на Библии, или… – Не надо, – в слабом голосе пианистки послышалась усмешка. Цепи звякнули от неловкого движения руками. – Я готова. Что она ещё могла сказать? Освящённый металл жжёт почти так же, как столетия назад. Они хорошо постарались, смешные люди, прожившие свои маленькие, смешные жизни; они многому научились и ещё больше они не забыли. Фурина, не в силах даже опустить руки, чувствует, как кожу раздирает железо; но почти не чувствует жжения. Ей страшно, и этот страх всегда становится отличным убежищем; как становится хорошим убежищем темнота в самом углу. Как морское дно, как камушки, похороненные в пучинах ила. Верит ли она, что сможет выйти отсюда живой? Верит ли она хоть во что-то? Как бы ей хотелось сейчас поговорить с Отражением – но Отражение молчит, для этого нужно уснуть, или найти хотя бы пару капель воды. Здесь же слишком темно, даже если на влажных досках где-нибудь и нашлась лужа. Ничего, девочка, потерпи; мы обязательно будем вместе, руки заживут быстро. Освящённый металл жжёт почти так же, как столетия назад… Нужно просто потерпеть. Арлекино кашлянула. Одно дело – читать молитву в экстренной ситуации, другое – проводить полный обряд экзорцизма. Не то, чтобы ей раньше приходилось. Не то, чтобы выслеживая Фокалорс, она встречала хоть кого-то, равного ей по силе. – Будем читать по строкам. Я читаю – ты повторяешь, – Арлекино затеплила новую свечку. Медовый воск капнул ей на пальцы, заставив мимолётно поморщиться. Фурина кивнула, не отводя взгляда от пламени свечи. Арлекино поднесла огонь поближе, всмотрелась в синие глаза напротив, которые сейчас казались почти чёрными. На мгновение ей показалось, что она что-то увидела, искорку, блеск, отголосок – но наваждение исчезло так же быстро, как появилось. Арлекино выпрямилась. Возможно, это был момент, которого она ждала всю жизнь. Она читала молитву медленно, останавливаясь после каждой пары-тройки слов, чтобы дать Фурине возможность произнести их отчётливо и правильно. Та явно повторяла их просто так, ничего не вкладывая, но прямо сейчас Арлекино это не было нужно. Достаточно того, что они читают на два голоса – достаточно хотя бы для того, чтобы демон проявил себя. Чем дольше они читали вместе, тем больше это напоминало какую-то дурную комедию. Арлекино была уверена, что Фокалорс явится, что она не может оставить душу и тело, которые так легко захватила; была уверена, что загнала её в ловушку!.. Но Фурина спокойно повторяла слова молитвы, а от святой воды, которой Арлекино её окропила, только поморщилась – капли попали на лицо и в глаза – и машинально облизнула губы. – Аминь, – озадаченно закончила Арлекино. Фурина, повторившая и это, подняла на неё глаза. Свечка почти прогорела, и её лицо расчерчивали короткие, острые чёрные тени. – Ничего не понимаю… – Ничего не понимаю, – послушно повторила Фурина. Осеклась, моргнула – Арлекино показалось, что с её глаз взлетели тёмные мотыльки. – Это всё? «Я не могу тебя отпустить», чуть было не проговорила Арлекино. Она поставила всё на возможность встречи с Фокалорс – и проиграла. Её здесь не было, или она оказалась достаточно умна, чтобы использовать не одно тело, или это был другой демон, или… От обилия предположений закружилась голова. Она отшатнулась, покачнулась, чуть было не упав. Я не могу тебя отпустить. Свечка дрогнула, пламя вытянулось вверх, доживая последние мгновения. Арлекино снова поймала взгляд Фурины. В нём был страх – но страх медленно пожирало отчаяние. Чуткая к подобному Арлекино вдруг поняла, что это значит. Она должна была сдержать слово; и даже не потому, что привыкла делать ровно то, что говорит; и даже не потому, что ей жаль эту девчонку, попавшую совершенно не в то время и не в то место. Это было что-то куда более глубокое и настоящее. Не отпустит сейчас – потом молитва дастся ей куда тяжелее; не отпустит сейчас – и станет ничем не лучше Фокалорс, разрушающей жизни ради собственной забавы. – Да, – Арлекино кивнула. – Я тебя отпущу. Фурина недоверчиво следила взглядом за движениями рук Арлекино. Как она медленно достала ключ от браслетов, как расстегнула их. Некоторое время она продолжила сидеть с поднятыми руками, потом резко выдернула их, растёрла запястья пальцами. Расцарапанная кожа горела, пару суставов, кажется, она тоже вывихнула, пока болталась в цепях без опоры. Арлекино отступила назад, готовая ко всему. Её рука сжала в кармане железный крест. Ничего не произошло. Фурина медленно слезла с подставленного под ноги ящика и сделала маленький, затравленный шаг в сторону от Арлекино. Только сейчас Арлекино осознала, какая та на самом деле низкая и хрупкая. Она казалась неясной тенью на стене, тенью, которой здесь вообще не должно было существовать. – Я… могу тебя проводить? – глупо выговорила Арлекино. Как будто пыталась завершить не слишком удачное свидание!.. К счастью, это привело Фурину в действие. Коротко, высоко вскрикнув она заслонилась от Арлекино руками и бросилась бежать – туда, где в приоткрытую дверь виднелся выход. Ноги у неё заплетались, она чуть было не врезалась в стену, но наконец-то нашла выход – и исчезла за ним. Арлекино не стала её останавливать. Молча села на ящик, со злости ткнула одну из цепей, чтобы та зазвенела и начала раскачиваться. Минуты шли одна за одной – пока она доставала смятую и промокшую сигарету, пока пыталась прикурить от почти угасшей свечи, пока ждала неизвестно чего, прислушиваясь к каждому скрипу и дуновению ветра. За стенами начался мягкий, шелестящий ночной дождь. *** Фурина сама не помнила, как добралась до дома. Как вообще смогла найти выход из парка, который одним концом уже превращался в лес, где и стоял полуразрушенный сарай. Почему-то ей не было страшно, что она может заблудиться, или провалиться в озеро, или попросту сломать ногу, запнувшись об корень. Страха не было. Страх иссяк ещё там, пока она висела на цепях в холодном, сыром помещении, пока читала молитву, думая про себя только об одном – только бы её здесь не убили, только бы Арлекино сохранила ей жизнь. Радости, что она сумела выбраться, тоже не было – только холод, пробирающий всё тело, поселившийся, кажется, где-то под кожей. Дома Фурина приняла горячий душ, заварила чай и забилась под одеяло. Её всё ещё трясло крупной дрожью. Главный вопрос, который наконец-то сформировался в её сознании, звучал слишком просто, вот только ответа на него не было. Что это было? Её похитила какая-то сумасшедшая, которая просто заставила её прочитать молитву? Не убила, не ограбила, не попробовала даже вызнать адрес или… использовать для собственного удовольствия? Просто прочитать молитву? Может, она просто очередная городская сумасшедшая? Свихнулась на какой-то своей идее о демонах, увидела её… В газетах писали о подобных случаях, ну, может быть не совсем о таких, но всё-таки! Как можно было так глупо попасться? И о чём она вообще говорила? О демоне, пожирающем её душу? Фокалорс. Имя бередило что-то внутри, обжигало, но не давало прикоснуться. Словно кто-то заботливо вытравил из памяти что-то важное; что-то, что она должна была помнить, но совершенно точно не хотела помнить. Фокалорс. Точно ли это так важно, устало подумала Фурина, прислушиваться к словам какой-то сумасшедшей? Очевидно же, что не бывает никаких демонов; что она просто оказалась удобной жертвой, что… Фурина спрятала лицо в ладони. Несмотря на горячий душ, на чай и тёплое одеяло, пальцы у неё всё ещё были ледяными. Неожиданно для себя она разрыдалась – тихо, почти беззвучно, размазывая слёзы по лицу и растрёпанным волосам. Даже в этих слезах не было и десятой доли тех чувств, что она должна была испытывать; всем, на что она сейчас была способна, была только усталость. Плакала она долго; так долго, что сама не заметила, как уснула – не успев толком переодеться и расчесать волосы, сидя на краю кровати и тщетно пытаясь сопоставить свою жизнь до этого вечера и после. На запястьях остались красные следы в виде креста; следы, которые жгло от солёных слёз. Фурине снится море, бескрайнее, пока ещё не тронутое ни ветром, ни штормом; но так будет далеко не всегда. Одно движение её мысли – и всё придёт в движение, и яркое небо закроют тучи, и поднимутся высокие волны, и она будет свободна, она будет ближе к Небесам, чем когда-либо ещё, ближе на шаг, чем кто угодно другой, но всегда – недостаточно. Будет лететь свободным ветром, срывать паруса, будет смеяться и смотреть, как крошечные кораблики исчезают на дне; как на этом же дне оказываются целые города, потому что нет никаких преград для поднявшейся воды. Фурине снится море. Фурине всегда снилось море. Но сейчас, проносясь над гладью воды, изрезанной рябью, с любовью вглядываясь в тёмные волны, она сумела заставить себя сделать то, что никогда не делала в этом сне. Она смотрит на воду, разглядывая своё отражение. Своё отражение, которое улыбалось ей из глади озера, которое она ловила порой даже в чашке с водой; отражение, которое никогда не оставляло её, даже когда весь мир рушился и оказывался против. У Отражения глаза тёмные, темнее, чем грозовое небо; не глаза даже – провалы-колодцы, в которых тонет самая крошечная искорка света. У Отражения волосы длиннее, чем у Фурины, и они мечутся за её спиной, как оборванные паруса. Когда их взгляды встречаются, Фурина чуть было не теряет равновесие. Отражение растягивает в улыбке белые губы, обнажая острые зубы. «Ты умница, Фурина». «Она ничего не поняла». И эти слова прозвучали в голове Фурины, когда она рывком проснулась ото сна – опять не досмотрев его до конца. *** Внесённые за гостиницу средства закончились сегодня с утра. Арлекино не собиралась оставаться – это были её последние деньги, и новых она так и не сумела раздобыть. Именно поэтому она без лишних напоминаний собрала свои нехитрые пожитки, сдала ключ от комнаты под самой крышей, и теперь с одной сумкой стояла у гостиницы, неторопливо закуривая. С той ночи, когда она пыталась найти Фокалорс в глазах пианистки, прошло несколько дней. Город больше не дал ей ни единой подсказки. Ни в разговорах местных, ни в случайно оброненных фразах, ни даже в каплях зачастивших дождей, не было ничего важного. Неужели Фокалорс всё-таки ушла? Арлекино знала – не могла уйти. Возможно, она сама отпустила, упустила её той ночью; возможно, потеряла свой единственный шанс. Тот шанс, что сейчас собирался на небе тучами, готовясь пролиться дождём, пока ещё мелким, пока ещё осторожным и почти тёплым. Настоящий дождь начнётся, когда она уедет отсюда, когда в мире не останется никого, кто мог бы помешать Фокалорс. А она уедет. Потому что ей больше негде остаться, нечего искать; потому что она снова – беспомощная девочка, смотрящая на то, как вода медленно покрывает землю, потому что она проиграла, так и не научившись играть в эту игру по-настоящему. Арлекино посмотрела на солнце, скрывшееся за тучами, но ещё заметное на небе. От земли исходил почти отчётливый пар. За спиной, из-за угла, она услышала торопливые, неуверенные шаги; и по привычке обернулась на звук. Фурина стояла в двух шагах от неё; бледная, растрёпанная, в наспех надетом пиджаке поверх помятого платья. Арлекино задержала на ней взгляд, отвела в сторону и снова вернула. Подняла свободную руку с сигаретой, отступила назад на полшага, чтобы показать – она не собирается угрожать. В груди всколыхнулась прежняя досада, не на Фурину, на саму себя. Не догадалась, не справилась, не поняла… Фигурка пианистки казалась удивительным светлым пятном на фоне потемневшего неба. Где-то там, пока ещё у самого горизонта, уже начался дождь – вдали сгустились лилово-чёрные тучи. Фурина сделала короткий, порывистый шаг вперёд – словно вода плеснула через край. Арлекино приподняла брови, никак не собираясь комментировать её приближение. – Вы говорили, – с усилием начала Фурина, пропустив формальности вроде приветствия и прочих неловких слов, которыми они могли бы обменяться, – что к вам обращаются люди в безвыходных ситуациях. Сигарета в руках Арлекино чуть дрогнула. Она уловила в её голосе едва слышное колебание, уловила в ней самой какую-то странную готовность. Интуиция подняла голову и забила в колокола, это было именно то, что искала Арлекино, это было то, что она чуть было не упустила; то, что она получила в награду за то, что, чёрт возьми, научилась держать своё слово. И поэтому она почти не удивилась, когда прозвучали следующие слова. Как не удивилась и тому, что, предваряя их всего на пару секунд, на их головы всё-таки хлынул дождь. – Кажется, мне нужна ваша помощь. Фурина сжала губы, показывая, что больше не произнесёт ни слова. Арлекино молча отбросила в сторону промокшую насквозь сигарету и протянула руку. Фурина вздрогнула от этого движения, но всё же вложила холодную ладошку в её пальцы. Арлекино постаралась ободряюще улыбнуться – и сделать вид, что не заметила, как тёмная тень отделилась от плеча Фурины и упала ей под ноги, превращая пианистку в ещё более контрастное светлое пятно на фоне дождя. – Я сделаю всё, что смогу.