Галатея

Воздух был тяжёлым, влажным, густым, пропитанным сыростью камня и гниющей земли. Он будто проникал в лёгкие, оседал на коже липкой пеленой, стягивал горло, мешая дышать. Гермиона бежала, но каждый шаг давался с трудом, будто ноги завязли в невидимой топи. Холодные, неровные камни под босыми ступнями царапали кожу, оставляя на ней тонкие кровавые следы, но боли она почти не чувствовала. Паника нарастала, обволакивала сознание, заставляла гнать себя вперёд, но тело не слушалось, становилось медленным, неповоротливым. Она не знала, что за ней, но знала, что не должна останавливаться. Вокруг были стены. Высокие, мрачные, будто пропитанные вечной тьмой. Они вздымались вверх, исчезая в густом мраке, в их шероховатых поверхностях прятались невидимые тени. Казалось, что камень дышит, пульсирует в такт её страху. Лабиринт. Этот лабиринт жил своей жизнью, он не был просто местом — он был ловушкой, созданной не для того, чтобы из него выбраться. Чем быстрее она двигалась, тем уже становились проходы. Чем сильнее пыталась найти выход, тем дальше он уходил. Позади раздался звук. Лёгкий, почти неслышный, но от него кровь застыла в жилах. А затем — смех. Он был чистым, певучим, почти красивым, но от него мороз пробежал по коже. Этот смех не был человеческим. В нём не было тепла, только бесконечная насмешка, наслаждение её беспомощностью. Она не могла не слышать, как этот голос тянулся к ней, касался её разума, заполняя его собой, словно шелест далёкого моря, тёмного, глубокого, неизведанного. Её дыхание стало прерывистым, сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Она знала одно — нельзя оборачиваться. Никогда. Но стены становились всё уже. Воздух — гуще. Лабиринт жил, он тянул её вглубь, в безысходность. Каждый шаг казался последним. И вдруг что-то твёрдое попалось под её ногу. Внезапная боль пронзила её ступню, тело потеряло равновесие, и она рухнула вперёд, ударившись о промёрзший камень. Влажная земля приняла её, грязь смешалась с кровью, а боль от резкого падения вспыхнула во всём теле. Она попыталась подняться, но почувствовала, как что-то сжимает её запястья. Прикосновение было ледяным. Оно проникало под кожу, вытягивало тепло, сковывало движения. Гермиона замерла, чувствуя, как по её телу прокатывается дрожь. Медленно, с пугающей уверенностью тень приблизилась. Лицо скрывал капюшон, оставляя только пустоту, которая смотрела прямо в неё. Эта пустота не имела формы, но она чувствовала её взгляд, липкий, безжалостный, наполняющий собой весь мир. Чужие пальцы, холодные, почти нечеловеческие, скользнули по её руке, задержавшись на шраме. Прикосновение было медленным, тягучим, словно изучающим, но в нём не было тепла, только пустота, тёмная, затягивающая. Она хотела отдёрнуться, но её тело не слушалось, словно этот ледяной след впаялся в кожу, стал частью её самой. — Ты… грязнокровка… — голос пробился сквозь вязкую тишину, будто доносился не снаружи, а изнутри, прорывался прямо в её разум, растекаясь по нему, заполняя собой каждую мысль. — Жалкая… маленькая… моя… Шёпот царапал сознание, растягивал его в болезненной, гнетущей бесконечности. Он сливался с мерцающей тьмой вокруг, становился частью лабиринта, его дыханием, его сутью. Он окружал, окутывал, прорастал в неё, впивался внутрь сотнями невидимых игл. Ей казалось, что даже стены слушают этот голос, что даже они впитывают его, становясь ещё мрачнее, ещё плотнее. Она хотела сопротивляться. Она знала, что не должна слушать. Должна думать о другом. О тепле камина в гостиной, о книгах, о знакомом запахе старого пергамента, о Гарри, который всегда находил выход. О Роне, который бы точно сказал что-то глупое, чтобы разрядить обстановку. О Хогвартсе. О чём угодно, только не о том, что вползало ей в уши, разъедало сердце. Но голос не исчезал. Её дыхание стало прерывистым, поверхностным, лёгкие не хотели наполняться воздухом. Ей казалось, что она тонет. Веки наливались свинцом, тело слабело, поддавалось, ища спасение в неподвижности. Она не могла бороться. Она уже была проиграна. И тогда свет прорезал тьму. Он ударил, разорвал мглу надвое, разогнал липкую темень, как вспышка молнии в разгар ночи. Воздух наполнился вихрем энергии, стремительным, безжалостным, сметающим всё на своём пути. Лабиринт вздрогнул. Чёрная фигура с шипением отпрянула, скользнула вглубь теней, захлёбываясь от неожиданности. Гермиона открыла глаза. Она была здесь. Фигура в красном. Яркий, густой цвет её плаща разрезал мрак, словно пламя среди руин, словно отблеск древнего алтаря в забытом храме. Он трепетал на ветру, как живой, переливался алыми бликами на чёрном камне. Её силуэт был чётким, сильным, движения — неторопливыми, но в этой плавности чувствовалась власть, такая, что мир вокруг замирал, подчиняясь её присутствию. Гермиона не могла дышать. Она смотрела на неё, и сердце билось с новой силой. Не страх, нет. Восхищение. Оно накатывало, охватывало её целиком, захватывало разум, пробиралось под кожу, становилось частью неё. Кто она? Олицетворение самой судьбы? Но свет угас. Её руки снова были схвачены. Чужие пальцы вцепились в неё, обвили её тело, сжались, впиваясь в кожу. Но почему? Почему она не чувствовала страха? Почему не вырывалась? Красный плащ шёлковой волной скользнул по земле, когда женщина приблизилась. Мир замедлился, звук растворился, остались только шаги. Один. Другой. Ещё. Вихрь её присутствия затягивал, поглощал, подчёркивал тишину. Тёплые, нежные пальцы скользнули по её щеке, коснулись подбородка, мягко, но уверенно приподняли голову. — Твоё восхищение — моё… — голос её был низким, спокойным, почти ласковым. Гермиона чувствовала, как внутри что-то отзывается на этот голос, как её сердце замедляет бег. — Твой страх тоже. За спиной раздался новый смех. Тот же, что раньше. Но теперь он не имел власти. Он был далёким, бесплотным, тенью того, что пыталось сломать её. Её взгляд был прикован к женщине в красном. Руки приблизились к капюшону. Она собиралась открыть своё лицо. Ещё мгновение, ещё вдох — и она увидит. Но мир исчез. Её сознание сорвалось в пустоту, словно разорвавшаяся нить. *** Как только её глаза открылись, воспоминания о ночном сне стремительно исчезли, словно растворяясь в воздухе, и не оставив за собой ничего, кроме лёгкого следа. Единственным напоминанием о пережитом кошмаре остался пот, который пропитал постельное белье, прилипая к её коже, словно она не просто проснулась, а пережила что-то тяжёлое и мучительное. В висках пульсировала тяжёлая боль, и в голове было пусто, как после бурного сна, который оставил лишь неприятный осадок. К своему удивлению, волшебница быстро осознала, что не лежит на привычном жестком матраце, который так часто стал её спутником в последние недели. Под ней была мягкая перина, а вокруг — воздух, наполненный запахом свежего льна и лёгкой прохлады. Подняв взгляд, она поняла, что снова находится в своей комнате. Это могло значить только одно… Наказание закончено? — пронеслось в её голове, и чувство облегчения, как нежный поток воды, захлестнуло её разум. Это была хорошая новость, хотя, вспоминая последние мучительные моменты в том месте, возвращаться туда не хотелось. Не было ни звуков, ни запахов того подвала, только тишина и уют её комнаты. И, на счастье, никаких явных последствий на себе она не заметила. Всё казалось обычным, привычным, словно ничего и не произошло. С облегчённым вздохом она повернулась и, не раздумывая, решила отправиться в ванную комнату. Она ощущала, как грязь того подвала, его сырость и неприятные воспоминания, прилипли к ней, и теперь только горячая вода могла помочь смыть это с её тела и души. Вода наполнила ванну, мягко обвивая её, и с каждым мгновением девушка чувствовала, как её мышцы расслабляются, а боль в висках постепенно уходит. В голове вновь начали всплывать более приятные мысли. Вспоминались моменты, когда они все собирались в домике Уизли. *** Миссис Уизли, как всегда, хлопотала на кухне, несмотря на то, что был канун Рождества. Казалось, она не замечала усталости, не останавливалась ни на минуту, двигаясь с удивительной сноровкой и заботливо поправляя то скатерть, то свечи на столе, то очередной пирог, который с легким хлопком появлялся из духовки. Запах специй, горячего хлеба и чего-то сладкого наполнял дом, окутывал теплым облаком, заставляя на мгновение забыть, что за его стенами идет война. Гермиона сидела в гостиной, устроившись на диване вместе с Джинни, и слушала нескончаемые истории о Гарри. Казалось, младшая Уизли могла говорить о нем бесконечно, перепрыгивая с одного эпизода на другой, с гордостью рассказывая даже о самых обыденных вещах, будто это были подвиги. Гермиона кивала, временами улыбалась, но в глубине души знала, что Гарри действительно особенный, и ей не нужны чужие рассказы, чтобы в этом убедиться. Рон и сам Поттер ушли помогать мистеру Уизли, а остальные были заняты своими делами, но это не мешало дому быть полным жизни. Казалось, что несмотря на мрак, нависший над миром, эта семья не сдавалась, цеплялась за свои традиции, укрепляя их с каждым днем. Как будто, пока они собирались здесь, пока смеялись, болтали, помогали Молли и укутывались в тепло друг друга, тьма не могла их коснуться. Время пролетело незаметно. Когда хозяйка дома накрыла стол, а все уселись за ужин, раздался громкий стук в дверь. — Это, наверное, Тонкс и Люпин! — с воодушевлением воскликнул Гарри, вскочив с места. Было странно видеть его таким, почти детски радостным. В последнее время он редко позволял себе подобное. Гермиона проводила его взглядом, наблюдая, как он распахивает дверь. В освещенном проеме тут же появились фиолетовые волосы Тонкс и высокая фигура Люпина. — С Рождеством! — весело произнесла Нимфадора, переступая порог. Она сразу же потянулась к Молли, затем к Джинни, раздавая быстрые, теплые объятия. Гермиона всегда восхищалась ею. В ней было что-то необъяснимое — смесь беззаботности, уверенности и в то же время чего-то удивительно доброго, теплого. — Вы одни? — поинтересовалась миссис Уизли, отрываясь от Тонкс. Нимфадора кивнула, опускаясь за стол. — Да, но мама обещала присоединиться, как только сможет. Папа остался с Тедди — знаете, мы решили, что таскать его по таким местам в такое время не самая лучшая идея, — произнесла она, закатив глаза, но улыбаясь. Люпин предпочел держаться чуть в стороне, быстро найдя компанию мистера Уизли. Они тут же углубились в разговор, их голоса слились с общим гулом, но Гермиона заметила, как лицо профессора временами мрачнело. Он говорил тихо, сдержанно, и было ясно, что его мысли далеки от праздничного настроения. Время текло мягко, уютно. Они болтали, смеялись, избегая в разговоре даже малейшего упоминания о войне. Это было почти волшебно — ощущение, будто на несколько часов они смогли спрятаться в маленьком пузыре безопасности, где не было опасности, тревоги, страха. Но когда часы уже подбирались к полуночи, в дверь снова постучали. Тонкс, вздохнув, встала с места. — Это, должно быть, мама, — сказала она, направляясь к выходу. — Миссис Тонкс? — переспросила Гермиона, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то еще. Рон, не отрываясь от своей тарелки, кивнул. — О да, они раньше часто приходили на Рождество. Тонксы классные, ты увидишь. Мама Доры очень милая, так что не переживай, уверен, она тебе понравится! Он снова сосредоточился на еде, и Гермиона едва сдержала улыбку. Но тут раздался возглас Молли: — Мерлин, ты пришла. Я уже и не надеялась. Когда Грейнджер посмотрела на дверь, там уже стояли две женщины, крепко обнявшись. В этой встрече было что-то трогательное, нечто большее, чем просто дружеская радость. — Дети, кто не знает, это моя давняя подруга, Андромеда Тонкс, — с легкой гордостью произнесла Молли. Девушка внимательно посмотрела на женщину. Темные волосы красиво ниспадали на плечи, а ее глаза, хотя и казались усталыми, сохраняли живой, проницательный блеск. Андромеда… *** Волшебница внезапно почувствовала, как волна осознания захлестнула её, словно холодный пот после горячей ночной кошмарной пытки. В ее голове неустанно мелькали фрагменты воспоминаний того Рождества, и она поняла, что совершенно забыла об одном важнейшем моменте. Как я могла забыть? — подумала она, пытаясь собрать мысли в единую картину. Вспомнив тот вечер, она удивилась, как сильно Андромеда Тонкс напоминала Беллатрикс Блэк. Это было что-то неуловимое, что она, кажется, так долго не замечала. Лишь теперь, когда всё вдруг стало на свои места, она осознала, как это сходство резануло её глаза. В её голове начали складываться разрозненные элементы пазла, но её память по-прежнему была далека от завершённой картины. Теперь она понимала, что Миссис Тонкс была предательницей крови, но подробности её дальнейшей судьбы оставались для неё неизвестными. Насколько ей было известно, после смерти Нимфадоры и Люпина семья Тонкс исчезла с радаров. Возможно, Андромеда, средняя сестра Блэк, действительно смогла скрыться, думая, что это место теперь пустует, и возвращение сюда — её единственный шанс. Эти мысли, как туман, клубились в голове, но Грейнджер не могла взять их в свои руки, они ускользали. Отойдя от ошеломляющих размышлений, девушка вскочила с места, ещё ощущая на коже холод воды, из которой она только что выбралась. Оцепенев от резкого осознания, она наспех набросила на себя первое попавшееся платье, сбив всё в шкафу, и поспешила к выходу. Ей нужно было больше фрагментов того самого пазла, чтобы соединить их воедино и понять правду. Она шагала по тёмным, знакомым коридорам, где каждый угол и каждая деталь были её спутниками ещё с тех времён, когда она впервые попала в этот дом. Однако, сегодня даже стены казались другими, а её шаги эхом отдавались в пустых пространствах. Её дорога до библиотеки была знакома, но в то же время странно размыта. Она плутала по коридорам, стараясь ориентироваться, но воспоминания вёл её, как забытые строки старой песни. Время тянулось бесконечно. Часы скитаний по темным переходам казались целой вечностью. И вот, наконец, дверь библиотеки появилась перед ней, как надежда на спасение. Никакие страхи и сомнения не могли остановить её. Она шагнула в темный коридор, убедившись, что она одна, и продвинулась дальше. Грейнджер почти интуитивно направилась к тому самому стеллажу, где она в последний раз видела эту книгу — третьим справа… или пятым? Память подводила, все словно расплывалось перед глазами, но она была решительна. Она не могла сдаться, не могла отступить. Час прошёл, затем два. Все её попытки оказались тщетными. Книги на полках, как и её усилия, не привели к нужному результату. Всё, что она искала, пропало, исчезло. В отчаянии она опустилась на пол. Ноги отказались её слушаться, и, закрыв глаза, она попыталась собраться с силами. В голове рождались новые вопросы, но не было ответов. Девушка сидела на холодном полу библиотеки, сжимая пальцы до боли, пытаясь удержать мысли в порядке, но всё продолжало ускользать. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но вместо этого её мысли разлетались в разные стороны, как искры от пламени. Грейнджер была почти уверена, что её тайной знакомой была Андромеда. Нужны были лишь доказательства, но на этот раз волшебница не могла найти их в книгах. Этот вариант, казалось, ускользал из её рук, как песок, который невозможно удержать. Внезапно, среди тишины библиотеки, где воздух пропитан запахом старых страниц, раздался лёгкий шорох, привлекший её внимание. Сердце вздрогнуло. Кто это? Подскочив на ноги, Грейнджер обвела взглядом комнаты, настороженно оглядывая каждый угол. Она была одна… или нет? Внезапно, прямо перед её глазами, на столе, стоявшем по центру комнаты, загорелась свеча. Пламя мягко трепетало, подзывая девушку к себе. Она замерла, и всё внутри неё остановилось, пока пламя не осветило пространство вокруг, вырисовывая на столе необычные предметы. Волшебница, словно зачарованная, сделала осторожный шаг вперёд, её пальцы неумолимо тянулись к свету. Она медленно подошла, чтобы осмотреть, что лежало на столе, но, увидев, её сердце затрепетало от облегчения. Розы. Красивые, яркие, как капли крови, их лепестки казались почти живыми, словно спрятанная магия заключалась в них. Улыбка невольно расплылась по её лицу, когда рука потянулась к одному из цветков. Кроваво-красные лепестки были гладкими, словно атлас, но, касаясь стебля, Грейнджер почувствовала остриё шипа, которое безжалостно вонзилось в её палец. Боль пронзила её, заставив резко отдернуть руку. Капля светлой крови, как неуклюжий символ её уязвимости, упала на пергамент, лежавший рядом с цветами. Она взглянула на него, и её взгляд зацепился за слова, написанные там: Быть или не быть – вот в чём вопрос. Эта фраза была знакома. Грейнджер нахмурилась, прижимая пораненный палец к губам. Гамлет? Но это же маггловская литература… её мысли запутались, как клубок ниток. Но время не позволяло долго раздумывать. Снова раздался тот самый шорох, и девушка, не желая подвергать себя риску, быстро сунула записку в карман юбки. Благо, путь назад оказался намного короче, чем тот, что привёл её сюда. Как только Гермиона закрыла дверь своей комнаты, пытаясь немного прийти в себя и осмыслить происходящее, раздался хлопок, и появилась Твинки. Маленький эльф с ярко выраженным беспокойством на лице сообщил, что хозяйка ждет её в гостиной. Она почувствовала, как все её силы вдруг как будто покинули её. Силы, что она так упорно берегла, стремясь разобраться в происходящем, сейчас утекали из неё, как песок через пальцы. Издав тяжёлый и отчаянный вздох, волшебница прошлась по комнате, её шаги были тихими, почти незаметными, но в сердце сжалось напряжение. Снова?... Кажется, эта женщина всегда находила способ вмешаться, когда её присутствие было наименее желанным. А таким оно было всегда. *** Она долго и тщательно отсчитывала камни в стенах, обращая внимание на каждый мелкий элемент, словно пыталась найти спасение в этих ритуальных действиях. Камни холодные, тяжёлые, такие же, как и её мысли. Затем она перешла к ступенькам, их оказалось сорок две, но на сорок третьей она сбилась, не уверенная, что эти числа всё ещё имеют значение. Её шаги привели к привычному месту — столовой. Она уже почти дотронулась до дверной ручки, но тут её окликнули. — Далеко собралась? Голос был холодным, с оттенком презрения, который вызвал у неё нервный импульс. Гермиона подскочила, инстинктивно расправив плечи и повернувшись, чтобы встретиться с источником этого звука. Перед ней, в глубоком кресле, словно восседая на троне, сидела Беллатрикс. Её тело лениво раскинулось на мягкой обивке, но даже в этой расслабленной позе сквозила угрожающая грация. Черные, как смоль, волосы спускались по плечам волнами, обрамляя бледное, почти мраморное лицо. Тёмные глаза, полуопущенные, казались затянутыми дымкой, но Гермиона знала – это лишь иллюзия. Они всегда замечали, всегда выслеживали, всегда были готовы вспыхнуть безумием. Роскошное чёрное платье спадало тяжёлой тканью, подчёркивая изгибы её тела, а белая рубашка под ним была небрежно распахнута, придавая образу что-то невыносимо интимное, но в то же время пугающее. Казалось, будто сама Беллатрикс небрежно играет в свою власть, зная, что даже в таком расслабленном состоянии она остаётся хищницей. В руках у чистокровной ведьмы был стакан с огневиски. Блэк медленно повернула его в пальцах, так, что жидкость плавно колыхалась, но взгляд её был сосредоточен на том, как каждая капля мерно колеблется. — Я думала… — начала Грейнджер, голос её звучал почти неслышно, не решаясь завершить мысль. Она пыталась контролировать себя, не поддаваться напряжению, которое стремительно нарастало в её груди. Ведьма, не реагируя на её слова, усмехнулась и в какой-то момент, казалось, в её взгляде мелькнуло что-то игривое. Но эта игривость была чужда и нечестна. Она смотрела на неё, как хищник на свою добычу. Стакан с огневиски снова повёрнут в её руках, как нечто, что должно успокоить, но на самом деле лишь добавляло беспокойства в атмосферу. — Домовик отнесет трапезу тебе в комнату, — наконец произнесла Блэк, её голос звучал низко и спокойно, но Гермиона ощущала в нём скрытую угрозу. Когда она сказала это, её взгляд наконец оторвался от стакана и встретился с глазами волшебницы. Он был тёмным и ледяным, наполненным множеством невыраженных эмоций. Но, пожалуй, самое страшное — это было отсутствие какой-либо симпатии. Блэк была чужда, как всегда, и не скрывала своего презрения. Она указала пальцем на кресло напротив, и её губы чуть приподнялись в жестокой ухмылке. — Сядь. Грейнджер почувствовала, как её тело инстинктивно напряглось. В голове метались мысли, как избежать этой ситуации, как найти способ не сесть, не быть так близко, но ноги сами понесли её к креслу. Она была не в силах сопротивляться. Гермиона села в кресло. Страх сжался где-то в районе живота, но она заставила себя выпрямить спину, взглянув прямо в глаза ведьмы. В этот момент тишина, ставшая между ними, показалась ей бесконечной. Она почти могла услышать, как её собственное дыхание стало громким и неестественным в этой безмолвной комнате. Взгляд Блэк не отрывался от неё. С каждым мгновением девушка чувствовала, как её воля начинает постепенно сдаваться под тяжестью этого присутствия, под этой гипнотической аурой, которая излучалась от ведьмы. Беллатрикс всегда играла с ней, как с куклой, раз за разом проверяя её границы. И в этот раз она не сделала исключения. Грейнджер почувствовала, как её внутреннее сопротивление исчезает, и вместо этого нарастает чувство беспокойства, но в то же время странного ожидания. В воздухе витала напряжённость. — Так вот, — продолжила Блэк, её голос мягкий, но в нём звучала угроза. — Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо? Ты ведь не собираешься разочаровать меня, правда, девочка? Грейнджер сделала глубокий вдох, её глаза метнулись к полу. Эта попытка показать свою независимость, свой внутренний мир, казалась бессмысленной. Блэк уже знала, что она подчинена, и это знание было её силой. — Нет, не собираюсь, — тихо ответила она. Девушка сидела, словно в ловушке, в этом кресле, глаза её опустились, а тело дрожало от неизбежного страха. Каждое движение ведьмы было продиктовано игрой, где она была верховным игроком, а Гермиона — лишь пешкой. Сначала, казалось, что ведьма просто наслаждается игрой с огневиски, но её внимание оставалось на волшебнице. Беллатрикс была пьяна, её глаза блестели от лишнего алкоголя, но в этом блеске скрывался неприкрытый цинизм и агрессия, как будто её тело находилось в состоянии покоя, но сама она была на грани взрыва. Кожа Блэк сияла на фоне огня, но эта красота была мракобесной, устрашающей, словно фигура демона, в которой заложена вся мощь разрушения. — Знаешь, — продолжила чистокровная, покачивая стакан в руках, — мне всегда нравилось, как вы выглядите в таких ситуациях. Такие… уязвимые. В этом состоянии ты — совсем не та гордая волшебница, которую все знали, — сказала она, её голос становился всё более насмешливым. — Ты ведь умная, питомец. Но разве ты понимаешь, что происходит вокруг? Что она имеет ввиду? Девушка нахмурилась. Беллатрикс сделала паузу, её взгляд цепко ловил Гермиону, не давая ей покоя. В этот момент её глаза, несмотря на пьяный туман, были яркими и опасными, как ледяные ножи. — Ты боишься меня, да? — спросила ведьма, и её голос был такой тихий, что казалось, каждое слово могло резать воздух. Она наклонилась вперёд, а её губы приподнялись в улыбке. — Как ты думаешь, что ты сделала не так? Страх, который она ощущала, был невыносим. Она боялась Блэк больше, чем чего-либо в своей жизни. Она знала, что Беллатрикс не пожалеет её, не оставит ей ни малейшего шанса на побег. Эта мысль сжимала её грудь, не давая дышать. — Ты бы не поверила, насколько это приятно — смотреть, как ты теряешь всякую надежду. Сидишь здесь, смотришь на меня и не знаешь, что делать. В её голосе было всё: насмешка, удовольствие и зловещая уверенность в своей власти. Беллатрикс наклонилась ещё ближе, её лицо теперь было совсем рядом с Грейнджер. Она, казалось, наслаждалась каждым мгновением этого кошмара. — Ты должна понимать, — прошептала она, — что я всегда буду рядом. Я всегда буду наблюдать. Это твоя судьба. Ты моя теперь. В этот момент, казалось, что Гермиона вот-вот потеряет сознание от страха и страдания. Она смотрела в глаза Блэк, и в них она видела не просто злобу, а абсолютное отсутствие человечности. Беллатрикс не была просто злой. Она была нечеловеческой, и Грейнджер ощущала это каждой клеточкой своего тела. Если я начну защищаться, то она достанет палочку…Снова… Девушка сидела, как прикованная, каждое слово чистокровной было как удавка на её шее. Каждый раз, когда она пыталась поднять глаза, её взгляд встречался с блеском в глазах ведьмы — жестоким, насмешливым и властным. Беллатрикс наслаждалась её сломленным состоянием, словно впитывала его, как воздух. От её присутствия в комнате становилось ещё темнее, как будто сама тень вела её танец вокруг Гермионы, заполняя каждый уголок пустого пространства, заставляя волшебницу чувствовать себя невыносимо маленькой и беспомощной. — Ты ведь, наверное, любишь считать, — продолжала Блэк, её голос теперь стал более тихим, как если бы она делала признание. — Но мне не важно, сколько раз ты посчитаешь ступеньки. Ты не сможешь спастись. С каждым днём я буду всё сильнее, а ты — всё слабее. Она залезла в мою голову, пока я шла сюда? Беллатрикс сделала несколько шагов вперёд, медленно, как кошка, выслеживающая свою добычу. Она наблюдала за своей пленницей, её глаза сверкают, полные насмешки, с каким-то едва скрытым удовлетворением. Она всё ещё была пьяна, но это только усиливало её агрессивную натуру. Она стояла теперь так близко, что Гермиона ощущала жар её дыхания на своём лице, но не могла отвести взгляд. Ведьма провела кончиками пальцев по буквам, вырезанным на предплечье. — Ты конечное же помнишь, как я оставила это на твоей грязной коже? — произнесла Блэк, её голос был тихим, но в нём звучала зловещая радость. Девушка слегка вздрогнула, ощущая, как этот шрам всё ещё тянет её к прошлому, как напоминание о том, что она не может быть такой, как все. Беллатрикс почувствовала её реакцию и её глаза сузились, а улыбка на её лице стала ещё более зловещей. — Ты ведь думала, что это всего лишь метка? — продолжала она, нежно, но с явной угрозой в голосе. — Это напоминание. Ты ведь грязнокровка, питомец. Ты всегда была грязнокровкой. И я, — она наклонилась к ней ещё ближе, её губы почти коснулись уха, — я напоминаю тебе, что ты никогда не будешь как мы. Никогда не будешь обладать этой силой. И этот шрам — твоя доля, девочка. Чистокровная сделала паузу, наслаждаясь тем, как слова, как яд, проникают в душу жертвы. Она знала, как это будет воздействовать. Эта метка — постоянное напоминание о её подчинённом положении, о её месте в этом мире, которое Блэк так неохотно ей оставила. — Как бы ты не пыталась от него избавиться, ты будешь носить его, как свою метку, как доказательство того, что ты всё-таки не такая, как я. Гермиона сжала кулаки, пытаясь не выдать свою слабость, но как бы сильно она не старалась, Беллатрикс всегда находила способы добраться до самой её сути. И шрам был тем, что не давало ей забыть, что она была здесь, в этом замке, пленницей этого мракобеса. — С каждым днём я буду поглощать тебя всё больше и больше, обещаю, питомец.