Обратная сторона чуда

Камень чудес, доверенный Адриану, перетекает из стильного чёрного перстня в безвкусную серебряную печатку. Гадость какая, совсем не подходит его образу, но подобное уродство, так и быть, он готов перетерпеть. Он что угодно готов перетерпеть, если в итоге его папаша получит по заслугам, как обещал Верховный. За то, что не поехал с ним в путешествие, хотя они договаривались, за то, что променял сына на работу и за то, что так быстро смирился со смертью мамы. Адриан не смирился и не смирится никогда, а он!.. Предатель. Его Адриан по-настоящему ненавидит.

***

Единственная, кто не вызывает у него неприязни — Маринетт. Они в разных классах, разных школах, да что там — даже в мирах разных, если говорить начистоту, но Адриан чувствует в ней родственную душу. Не перебивает Хлою, которой повезло учиться вместе с Маринетт, когда та рассказывает о «никчёмной пекарской уродке», и томно вздыхает, когда мельком видит ту в витрине небольшого магазинчика за кассой. Она такая же сломанная и несчастная, как сам Адриан. Не должно это его радовать, но он и правда рад видеть её такой. Разбитой, кажущейся безучастной, однако в любой момент готовой разрыдаться. На фоне всегда энергичной в этом безумном городе Хлои, Маринетт — глоток свежего воздуха, и Адриан собирается держаться за неё до последнего. Одна она сможет его понять, вместе с ней он хотел бы ненавидеть не только отца, но и весь мир, и это то, чего он никогда ей не скажет. Не из-за слухов или чего-то такого — ему давно плевать на чужое мнение, если честно. Признание всё разрушит, Адриан уверен. Если кому-то и суждено быть счастливыми, то точно не им двоим.

***

С этой выскочкой он сталкивается на крыше, пока в очередной раз охотится на Эсперию по поручению Верховного. У неё нелепый чёрно-красный костюм с огромными круглыми пятнами и не менее круглое лицо, слишком миловидное для той, из чьего рта одно за другим сыплются оскорбления. Эй, он в состоянии проглотить и «блохастого кота», и «недоумка», но серьёзно, «стрёмный»?! Вообще-то он модель, на минуточку, плакаты с ним на каждом углу — нужно быть слепой на оба глаза, чтобы заявлять подобное. Сослаться на работу не выйдет; в запале он говорит, что его часто сравнивают с Адрианом Агрестом, но чокнутая девица проходится и по этой стороне его жизни тоже. Вывалив на него всю свою ненависть, она всё же спрашивает имя — сквозь зубы Адриан-с-талисманом цедит крутое «Кот Нуар». Похоже, дамочка ещё и глухая, раз называет его «Когтём Нуаром», сколько бы тот её не поправлял. Сама она всё же представляется как Токсибаг, и да, ей подходит. Пожалуй, её он тоже будет ненавидеть.

***

Они встречаются ещё несколько раз, но не разговаривают, пока белые бабочки Эсперии буквально не загоняют их обоих в угол. Токсибаг хватает его за руку, прикладывает ладонь, которой тот пару минут назад стёр с лица Земли почти целый квартал, к своей груди и заставляет слушать свой пульс. Нормальная девушка на её месте была бы в ужасе, но ей плевать настолько, что это почти оскорбительно. Помимо прочего, он парень, вообще-то, и такое… — Успокойся. — Из-за тона звучит как приказ, подчиняться которому он не намерен. Вздохнув, Токсибаг чуть смягчается, и теперь это почти похоже на просьбу. — Бабочки старпёра реагируют на сильные эмоции, так что возьми себя в руки. Закрой глаза. Слушай мой голос. Дыши вместе со мной. Ладно, ладно. Ладно. Коготь Нуар (не самое плохое прозвище) прикрывает веки в попытке сосредоточиться. Старается думать о чём-то приятном — не о дряни с высоким самомнением перед собой. О девушке хрупкой и трогательной, печальной героине сказок, античной прекрасной статуе, готовой рассыпаться в серую пыль. Он представляет лицо Маринетт, так ясно, будто она стоит перед ним. Когда Коготь Нуар открывает глаза и видит вместо неё Токсибаг, то приходит в ярость. Не потому, что последняя раздражает его донельзя. Они похожи. Плавные линии скул, вздёрнутый носик, тонкие сухие губы, по которым плачет бальзам в его собственной косметичке. Даже во взгляде есть что-то общее, и это то, что он не сможет простить. Белые бабочки, собравшиеся было улететь, разворачиваются обратно. — Нуар, что б тебя! Токсибаг использует свою способность; из красных всполохов, похожих на рой светлячков, в её руки падает меч с лезвием, потрескивающим от бегущего по нему электричества. На белоснежной щеке под красной маской появляется чёрный узор-трещина, а сама Токсибаг, выругавшись, начинает рубить бабочек одну за другой. — Могла бы сразу так сделать, — Коготь Нуар демонстративно отряхивает куртку от несуществующей пыли, когда с опасностью становится покончено. — Я совсем недавно использовала Лаки Чарм, — огрызается Токсибаг, сдунув упавшую на глаза чёлку. — И что? — Не говори мне, что не заметил. Ты же не настолько тупой. Или я тебя переоценила? — Завались, — не собираясь признавать её правоту, он переводит тему, — лучше скажи, зачем пыталась меня спасти? Ну попал бы я под влияние Эсперии; побила бы меня как следует, забрала бы талисман и сдала бы Верховному. Я так и сделал бы на твоём месте. — У меня без того проблем хватает. Не хочу возиться с ещё одним противником, даже со слабаком, вроде тебя. — Я не слабак! — В общем, не обольщайся. На блохастых я не западаю. — Дрянь. — Тупица, не умеющий думать в перспективе. В следующий раз могу тебя не прикрыть, знаешь. — Да кому нужно твоё прикрытие! Токсибаг приподнимает уголок губ — будто это она здесь выиграла в споре — и сматывается куда-то на своём дурацком йо-йо. Вот ведь стерва. Коготь Нуар надеется, что они никогда больше не пересекутся.

***

Увы, Коготь Нуар встречается с ней гораздо чаще, чем того хотел бы. Пару раз они даже работают вместе, но назвать их напарниками вряд ли можно. Напарники не пытаются украсть камни чудес друг друга. В одну из таких попыток он перехватывает запястье Токсибаг, всерьёз собираясь зарядить по милому личику Катаклизмом. У него был плохой день, ладно? Ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Ничего. В её алых глазах — тоска. Бездонная пропасть, и он чуть не падает в неё, едва успев притормозить. На щеке ниже всё ещё виднеется узор-трещина, который не смогла скрыть тоналка. Бессознательное желание притронуться, стереть его большим пальцем, пугает Когтя Нуара куда больше, чем Токсибаг — прямая угроза смерти. Может, она ждёт этого. — Даже отбиваться не будешь? — спрашивает он сиплым от волнения голосом. — Я знаю, что ты не убьёшь меня, Нуар. А если всё же захочешь, то я не смогу тебе помешать. Коготь Нуар делает шаг назад. Отгоняет наваждение вместе со странным порывом обнять её, заставляет своё сердце замедлить бег, как если бы их окружила сотня — нет, тысяча бабочек Эсперии. — Не смей умирать раньше меня, букашка. Будто я позволю тебе первой прекратить страдания и всё… это. Токсибаг улыбается — впервые на его памяти. Мимолётно, это самая печальная улыбка, которую он когда-либо видел, но всё же. — Ловлю на слове. Она снова исчезает, как всегда делает. Теряется в ночном небе между крыш серых домов. Как всегда, Коготь Нуар провожает её взглядом. Как всегда, смотрит вслед, словно надеется, что она вернётся. Глупость какая. Быть может, Токсибаг он ненавидит чуть меньше остальных.

***

Утром Адриан закатывает отцу очередную истерику, на которую тот едва ли реагирует, увлечённый подбором ткани для новой коллекции никому не нужных шмоток. Похоже, на сына ему плевать примерно так же, как на разбитую последним вазу у входа — некогда великий Габриэль Агрест лишь вздыхает и вызывает прислугу убрать осколки. В обеденный перерыв Адриан приказывает водителю заехать за пончиками в одну конкретную пекарню. Слава Верховному, Маринетт и сегодня за кассой. Её лицо — печальная маска; она не улыбается даже когда отдаёт выпечку, и у Адриана теплеет на сердце. Хоть у кого-то из них спокойная рутинная жизнь без всяких потрясений. В этом спятившем мире вряд ли можно желать большего. Он любуется своей ненаглядной всё то время, что водитель возвращается к машине. Может, однажды Адриан всё же наберётся смелости и зайдёт в пекарню сам. Может. Но не сегодня, это уж точно. Вечер Адриан проводит как Коготь Нуар в компании поехавшей девицы в красном. Они продолжают выслеживать Эсперию — на самом деле больше гуляют по городу инкогнито, обмениваясь колкостями. Сегодня Токсибаг спрашивает, знает ли он, что Верховный сделает с Эсперией, когда того наконец поймают. Коготь Нуар без понятия и предлагает пофантазировать на тему. Вдвоём они перебирают все пытки и наказания, которые приходят в голову, и им обоим это кажется уморительным. У Нуара почти слёзы выступают от смеха; даже Токсибаг тихо смеётся, прикрывая рот кончиками пальцев. Если бы он уже не был влюблён, то нашёл бы эту её сторону очаровательной, но, увы. Расходятся они уже за полночь. Папаше всё равно плевать, а Токсибаг… с ней хотя бы весело. Самую малость. Она всё ещё мастерски выводит его из себя, и Адриан вряд ли когда-то сможет простить ей «стрёмного», но… Но он соврёт, сказав, что не рад её компании.

***

— А что если старпёр победит? Коготь Нуар моргает, уверенный, что не расслышал. Эсперия? Победит Верховного? Девчуля совсем рехнулась или как?! — Я знаю, что этого не случится, — продолжает Токсибаг, сидя на металлической перекладине Эйфелевой башни и болтая ногами, — но всё же. Мир стал бы… лучше? — Верховный тебя размажет, если узнает, что ты о таком вообще думаешь, — предостерегает её Нуар. Не то чтобы его волновало, что случится с этой ненормальной, конечно же. Цапаться с Токсибаг уже стало привычкой, почти хобби, а искать новое ему не хотелось бы. — Просто фантазия, не более, — теперь она даже звучит жалко, будто впрямь оправдывается, — примерно так же я фантазирую, что ты был бы неплохим парнем, будь у тебя мозги. — Вау, так я всё же «неплохой парень»? — Сказала же, будь у тебя мозги, но чего нет, того уже не завезут. — Значит, любишь умников? — Скорее не люблю смазливых заносчивых засранцев. — Ого, значит, ты всё же считаешь меня симпатичным?! — Ты вообще не слышишь, что я говорю, да, — звучит совсем не как вопрос. Тяжело вздохнув, Токсибаг закатывает глаза, однако Нуар всеми когтями цепляется за слова: — Давай, признай уже, что я красавчик. — Ты даже не в моём вкусе. — А ты уходишь от темы, — он забирается на балку выше и свешивается с неё головой вниз, чтобы оказаться напротив лица почти приятельницы. Токсибаг не сдвигается ни на миллиметр, из-за чего Коготь Нуар едва не сталкивается с ней нос к носу. Припудренный узор-трещина всё ещё рассекает белоснежную щёку; у него самого не так давно появился похожий, благо, у Адриана Агреста достаточно денег на качественную косметику. Причину он так и не понял, а спрашивать у Токсибаг — значит признать, что она была права в ту самую первую встречу. В отличие от неё, у Когтя Нуара есть гордость. Возможно, это всё, что у него осталось. Он переводит взгляд на губы в чёрной помаде. В голове появляется дурацкая мысль о том, что Токсибаг может сейчас щёлкнуть его по кончику носа. Или прикоснуться к лицу — у неё наверняка ледяные пальцы, холод которых ощущается даже через ткань костюма. Или, если чуть приподнимется на руках, поцеловать его, почти как в одном старом супергеройском фильме. Молчание начинает становиться неловким, и Токсибаг снова закатывает глаза. — В чём дело, блохастый? Кошка съела твой язык? — Не смешно. — Тогда чего замолчал? — Фантазировал, — огрызается он, всё же усевшись на балку как следует. — О лучшей жизни? Коготь Нуар понимает, что снова смотрит на чёрные от помады губы. Теперь он ненавидит ещё и себя. — Мы с тобой знаем, что её не существует.

***

«Другой» Париж приводит Адриана в ужас. Здесь слишком солнечно, слишком ярко, слишком… дружелюбно, что ли. Даже дышится как будто бы легче, и это ощущается неправильным. Единственное, что радует — похоже, он и здесь популярная модель. Ну, не прям «он», а его местная версия, но всё же. Правда, выглядит здешний Адриан отстойно. Слишком приторный, весь такой в белом, буэ. Ему бы пирсинг и лёгкое смоки; совсем другое дело было бы. Токсибаг вставляет пару ласковых об Адриане Агресте — обоих Адрианах — и это как вернуться домой. Угораздило же Эсперию свалить от них в параллельную реальность. Ничего, они и тут его достанут. Нет, он уже видел своё-чужое лицо на огромных рекламных баннерах, но увидеть другого себя вживую далеко не то же самое. Он такой же и одновременно нет, как если смотреться в кривое зеркало, которое вздумало тебе отвечать. Коготь Нуар передёргивает плечами и бросается в атаку на своего двойника, краем глаза продолжая следить за Токсибаг. Та тоже сражается со своей копией — невзрачной, в ещё более нелепом костюме, чем у его букашки. Интересно, как сильно Токсибаг врежет, если он похвалит её прикид? Нет, с чего бы ему вообще говорить ей подобное? Сражение заканчивается ничьей. Временной, конечно же. Токсибаг уже придумывает новый план, а у Когтя Нуара есть время осмотреться. Взгляд сам по себе цепляется за Эйфелеву башню, скользит вниз, чуть вправо и снова вниз — туда, где в его мире находится до боли знакомая пекарня и настолько же другая. Работает ли в ней другая Маринетт? Какая она? Простая миловидная девушка с добрым сердцем, любящими родителями и толпой друзей? Ходит в коллеж, переводит бабушек через дорогу, улыбается покупателям? Может, здесь она даже влюблена в Адриана Агреста? Мерзость какая. Он уже скучает по своей Маринетт. По печальной музе, прекрасной в трогательном отчаянии, разбитой и оттого совершенной. — И о чём задумался? — толкает его Токсибаг, о существовании которой он едва не забыл. — Хотя будто бы тебе есть чем. — Тебя это явно не касается, — огрызается Нуар больше по привычке, чем всерьёз. — Как скажешь. Ну так что, будешь сидеть здесь и изображать мыслительный процесс, или всё же пошевелишь своей тощей задницей? Токсибаг протягивает ему руку, как если бы предлагала помочь подняться. На неё непохоже. Тоже попала под чары этого слащавого ненастоящего мира? Тоже, хах. Нет, к нему это всё не относится. Он опирается на протянутую ладонь только ради разнообразия.

***

Адриан не верит. Сначала в то, что у Токсибаг всё же получилось его подловить, заковать в наручники и отобрать талисман. Потом — в то, что она явно узнала самого привлекательного из Агрестов и отреагировала недостаточно эмоционально. Могла бы, там, упасть в обморок, драматично прижать руки к груди или хотя бы попросить автограф. Такое безразличие вредит его самооценке, между прочим. И ещё он не верит в то, что под маской Токсибаг всё это время была Маринетт. Его Маринетт. Беззащитная и уязвимая Маринетт, ангел, ниспосланный заключить в себе всю боль мира. Эта же Маринетт вымещала на незнакомом парне всю свою ярость, не скупилась на оскорбления и не упускала возможности задеть за живое. В голове не укладывается, но вот она, стоит перед ним. Как всегда собранная, как всегда отстранённая, всё такая же холодная, и Адриан чувствует, как щёки предательски краснеют. Она идеальная. — Ты меня знаешь? — спрашивает она, не удивившись и этому; Адриан понятия не имеет, как объясниться. К его счастью, Маринетт тут же теряет интерес и сосредотачивается на талисманах. Трансформация квами, вспышка света, громогласный голос Верховного. Что бы там Маринетт ни пыталась сделать, у неё не выходит. Не выйдет, пока Верховный жив, и ей придётся смириться с этим. Она и сама понимает. Теперь понимает, раз вновь надевает серёжки, становясь Токсибаг. Снимает с запястий Адриана наручники и бросает ему кольцо-печатку. Всё верно. Власть Верховного абсолютна. Пытаться изменить что-то — бессмысленно. Но Токсибаг стоит у стены, такой же разрушенной, как она сама. Лунный свет льётся на её белую кожу, касается узора-трещины на щеке, и у Адриана замирает дыхание. Прекрасная. Совершенная. И он вдруг понимает, что пойдёт за ней куда угодно. — За работу, котик. — Её непривычно тихий голос дрожит вместе с ресницами. — Мы должны вернуть талисман Мотылька. Нам всё равно ничего другого не остаётся. Она плачет, впервые на его памяти. По-настоящему горько, и у Адриана сердце сжимается. Может, как Коготь Нуар он будет ей полезен? В своём более крутом образе он подходит ближе. Всё же решается положить руку ей на плечо, но Токсибаг тут же сбрасывает чужую ладонь. Раздражённая, она озвучивает то, о чём Адриан уже давно догадывался: частое использование суперспособностей разрушает их изнутри. Так вот откуда эти узоры на коже. — Нас ничего не спасёт, — подводит она итог, — даже наши талисманы. — Ваши — не спасут. Новый голос принадлежит старому хрычу. Он выглядит как злая версия Эсперии, увешан талисманами с головы до ног — даже Катаклизм Когтя Нуара его не берёт. Хрыч представляется Монархом и предлагает сотрудничество, надо же. Возможно, перед ними только что появился шанс на спасение. Сам Коготь Нуар не верит, если честно, но его ненаглядная соглашается. А раз Токсибаг в деле, то и он — тоже.

***

Как и ожидалось, Монарх такой же неудачник, как Эсперия, только если второму противостоит сам Верховный, то первого обводят вокруг пальца два подростка. Кто бы мог подумать, что Эсперия заслужит капельку уважения Когтя Нуара. Всего одну, но всё же. Токсибаг, впрочем, готова идти за этим старпёром. Теперь у неё более красный костюм, другая причёска, и даже имя другое. Она называет себя Ледибаг, и, ладно, это имя идёт ей больше. После крепких объятий с другой собой её взгляд меняется — прежде холодный, сейчас в нём теплится надежда. Коготь Нуар соврёт, сказав, что не понимает. У него самого сердце не на месте после разговора с местным Адрианом. Оно будто вот-вот из груди выскочит, честное слово. Но вот Ледибаг — его леди — обхватывает пальцами запястье Когтя Нуара, и всё становится так, как должно быть. — Может, мне тоже имя сменить? — шутит он, скрывая лёгкую панику из-за незнакомых эмоций. Ледибаг закатывает глаза, только теперь и это ощущается иначе. Она… не злится на него? Даже больше: она улыбается. Ему улыбается, и сам факт потрясает Адриана до глубины души. Местная Ледибаг нарушает идиллию расспросами; его леди отвечает, что присоединится к Эсперии в борьбе с Верховным. Идея хреновая. Абсурдная, мягко говоря, у них примерно ноль шансов на успех и ещё меньше на выживание, когда Верховный узнает, что его предали, но Коготь Нуар не собирается оставаться в стороне. Он не бросит свою леди, даже если это практически самоубийство. Стоило сказать «я с вами» хотя бы ради благодарности в неожиданно синих глазах. На этот раз Адриан Агрест падает в них без страха.

***

О возвращении домой речи не идёт — он вместе с Маринетт Дюпен-Чен теперь самые разыскиваемые Верховным люди после Эсперии. Даже приятно. Правда, жить приходится у последнего, в каком-то «суперсекретном логове». Лачуге, скорее. Тут всего два этажа, открытая мансарда, три санузла, на которых приходится одна (!) ванная, и это катастрофа. Нет, он понимал, что с особняком Агрестов потягаться мог разве что Гранд-отель семейства Буржуа, но всему должен быть предел. Впрочем, здесь с ним — Маринетт, и один этот факт делает лачугу Эсперии лучшим местом, в котором Адриан когда-либо жил. — Скучаешь по дому? — спрашивает его леди через неделю, когда они греют руки об картонные стаканчики с кофе, стоя на мансарде. — Разве что по джакузи, — признаётся он, на что Маринетт смешно фыркает, мол, «ох уж эти проблемы богатеев». — А ты? — Думала, что не буду, но… Не знаю даже. Всё стало таким сложным. Не поспорить. Их жизнь с ног на голову перевернулась, если начистоту, и привыкнуть к этому не так-то просто, как казалось. Прежде нелюдимая Маринетт теперь общается с Альей Сезер, помощницей Эсперии. Наблюдать за этим поначалу было даже стыдно, но Алья из понимающих и терпеливых, а его леди — невероятно целеустремлённая. Уже через три дня они болтали как лучшие подруги, и Адриан нисколечки не завидует, честное слово. — Может, признаешься ей уже? — как бы между прочим сказал тогда Нино, ошивающийся рядом едва ли не больше Альи; он у Эсперии не то информатор, не то горничная, не то клоун, Адриан так и не понял. — Только после тебя, — огрызнулся тот по привычке, кивая в сторону Сезер. Вряд ли так заводят дружбу, но Нино, похоже, не обидчивый. — Чувак, мы с Альей уже полгода встречаемся, — самодовольства в голосе могло быть и поменьше. — Боишься, что отошьёт? — Я? Боюсь? Пф, ещё чего. Нино ему не поверил, однако вмешиваться не стал, и на том спасибо. Конечно же он прав. «Боится» — слишком мягко сказано. Если вдруг леди скажет ему «нет», жизнь Адриана на этом будет тут же закончена. Поэтому он предпочтёт просто быть рядом, как сейчас. Стоять с ней на мансарде после полуночи, смотреть на спящий город, едва касаясь друг друга локтями, и дышать с Маринетт одним воздухом. — А ты… — Адриан прочищает горло, чтобы не звучать совсем уж жалким, — ты хочешь вернуться домой? Маринетт качает головой, проводит большим пальцем по краешку картонного стаканчика. Она поджимает искусанные губы, ветер треплет её чёлку, и Адриан не может перестать любоваться. — Не знаю. Сначала хотела, но теперь… — глубоко вдохнув, Маринетт поворачивается к Адриану: — теперь мне кажется, что моё место — здесь. Глупо, правда? — Нет. Нет, я так не думаю. — Так ты всё же умеешь? — Что? — Ну, думать. Адриан моргает, не сразу уловив подкол, Маринетт тихо хихикает. Вот и как на неё злиться, а. Закатив глаза, он легонько пихает её в бок локтем и допивает свой кофе залпом. Верховный, пусть всё остаётся вот так. Просить большего было бы слишком.

***

Жадность у Агрестов в крови. Иначе как объяснить, что Адриану, как бы тот не убеждал себя в обратном, мало. Теперь у него есть практически всё, о чём он мечтал. Свой увешанный плакатами угол, дружба с Нино и Альей, даже Эсперия относится к нему, как к сыну — куда теплее, чем родной отец — и, самое главное, рядом с ним Маринетт. Непривычно улыбчивая, временами знакомо печальная, она всё так же поддевает его, но уже без жгучего яда. У неё столько граней, и Адриан в восторге от того, сколько их уже узнал. В отчаянии от того, сколько ещё не знает. Ему нужна вся Маринетт. Он хочет делить с ней радость и боль, тревоги и смех, до самого конца времён и после. Хочет быть её центром мироздания, таким же, каким она сама является для него. Хочет, чтобы она принадлежала только ему. Чтобы не думала ни о ком другом. Чтобы смотрела в его глаза и держала за руки. Чтобы откидывалась ему на плечо, когда они смотрят телек, а Адриан бы обнимал её за талию. Чтобы потом он склонялся к ней, а она поворачивала бы к нему голову. Чтобы они целовались, долго-долго, напрочь позабыв о какой-то мыльной опере, или что бы там шло по ящику. Для начала ему бы перестать быть для Маринетт «просто другом», и у него нет ни одной идеи, как это сделать. Идеи есть для подарков — он их лет на тридцать вперёд придумал, на все праздники. Набросал в дневнике примерный план их будущего дома и даже придумал имена хомякам, которых они обязательно заведут: всё это гораздо проще, чем признаться ей в своих чувствах. Так что Адриан молчит. Помогает своей любимой чем может: прикрывает в разведывательных вылазках, подсказывает произношение китайских иероглифов (хоть где-то пригодились бесконечные уроки, которыми его грузил отец), подаёт специи для выпечки, когда Маринетт решается использовать духовку на кухне по назначению. Ах, Маринетт Дюпен-Чен великолепна во всём, что делает, и однажды у Адриана сердце не выдержит. — Я люблю тебя, — срывается с языка во время одной из миссий в самый неподходящий момент. — Ага, и я тебя, только, может, всё же поможешь мне удержать здание?! Спохватившись, Кот Нуар (так и правда звучит лучше) подпирает покосившуюся стену малоэтажки шестом, так что его леди может выдохнуть и вывести, наконец, людей, которым не повезло оказаться посреди разборок Ледибаг и Кота Нуара с посланным на их поимку владельцем талисмана. Последнего они неплохо так отделали, и вот… оно само как-то. — Спасибо, котик, — говорит Ледибаг, когда светлячки из талисмана возвращают город к изначальному виду. Жаль, что они не могут так же вернуть обратно сказанные слова. Ведь Ледибаг, выдохнув, поднимает ладонь, чтобы Кот Нуар отбил ей «пять». Интонация, поведение, общение. Ничего из этого в ней не меняется. Становится понятно: она не восприняла эти слова всерьёз. Посчитала их очередной шуткой, такой же дурацкой, как остальные. Или решила посчитать, чтобы не ранить его чувства. Как бы то ни было, шансов у Адриана нет.

***

Его искренние чувства впрямь становятся шуткой. Он признаётся Маринетт в любви по несколько раз на дню, на что та закатывает глаза в ответ. По-доброму, что-то вроде «ну конечно, так я и поверила, ага», а у Адриана не хватает духу объяснить как следует. Наверное, так даже лучше — по крайней мере теперь он не держит всё в себе. Маринетт — ах, Маринетт, — будто бы с каждым днём всё прекраснее. Привычно печальная, и её редкий смех становится настоящим сокровищем. Она обсуждает планы с Альей, с интересом слушает пересказы старых фильмов от Нино, порой о чём-то шепчется с Эсперией, после чего практически всегда идёт занять руки выпечкой. Адриан уже понял, что это её способ привести мысли в порядок. В такие моменты тревожить Маринетт признаниями перебор даже для него, так что он предпочитает быть рядом. Молчит, ожидая просьбы подать венчик или муку, и её слабая благодарная улыбка в такие моменты для Адриана — лучшая награда. Кроме этого ничего в их жизни не меняется. Они по-прежнему в розыске спустя холодную зиму и удушающее лето, по-прежнему прикрывают друг друга на миссиях, по-прежнему смотрят телек, сидя на разных концах дивана. Временами хочется придвинуться ближе и произнести заветные слова серьёзно, глядя Маринетт прямо в глаза. Хочется взять её за руку и поцеловать тыльную сторону ладони. Он бы подарил ей розу, красную, как супергеройский костюм. Сто — нет, тысячу, или даже миллион, сколько ей будет угодно — роз, но он теперь на мели, да и цветы в этом городе бóльшая редкость, чем подростки с волшебными брюликами. Мечты на то и мечты, чтобы быть недостижимыми. — Вкусно! — говорит он без того очевидное, едва прожевав испечённые Маринетт по случаю его дня рождения печенья, — очень, очень вкусно, правда. Люблю тебя. — Как сильно? Она смотрит так внимательно, что Адриан чуть не роняет тарелку. Что с ней? Это признание ничем не отличалось от предыдущих, так в чём?.. — Эм? — Я правда тебя привлекаю, или ты так, только языком трепать умеешь? От возмущения он даже дар речи теряет. Хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и в очередной раз чувствует, что краснеет. — П-привлекаешь, конечно! Ты — самая красивая девушка на свете! — Оу. Маринетт скрещивает под грудью руки, Адриан же привычно прослеживает взглядом движение. Нет-нет, он совсем не пялится на заметно округлившуюся грудь, не настлько же он жалок. Просто футболка как-то очень уж сильно облегает всё… вот это, модные журналы такое не одобряют, между прочим, и!.. Чем-то явно довольная, Маринетт выхватывает у него из рук тарелку, оставляет её на столе и возвращается обратно. Стоит перед ним мучительно долгие секунды, пока Адриан судорожно сглатывает слюну, перебирая, в чём именно перед ней провинился. В качестве наказания или же поощрения — он так и не понял — Маринетт Дюпен-Чен седлает чужие колени, сцепляет руки в замок за его шеей. Перепуганный, Адриан запрокидывает голову и встречается с Маринетт взглядом. То, что он видит, ломает в нём остаток личности. — Тогда, может, уже поцелуешь меня? — спрашивает она, очаровательно смущённая, а Адриан даже пошевелиться не может. Это ведь всё не по-настоящему, да? Сон, или какая-то из способностей врага; если так, то нужно искать другое убежище, и предупредить… Вздохнув, Маринетт целует его сама. Легонько, почти невесомо, в самый уголок губ, будто пробует на вкус. Такая смелая и неуклюжая, с горящими щеками и ледяными пальцами, она нереальная, и более настоящего с Адрианом уже не случится. Простое прикосновение губ сродни выстрелу в висок. В тартарары летит вся внутренняя проводка вместе с предохранителями, в нём умирают приличия, затихает голос разума, и всё это даже близко не передаёт всего, что Адриан на самом деле чувствует. Он подаётся вперёд, обхватывает Маринетт обеими руками, будто та может исчезнуть в любой момент, и целует её так, как давно хотел. То, что с ними происходит — самое настоящее сумасшествие. Не переставая дрожать, Адриан целует её сладкие от печенья губы и солёные от слёз щёки, пока Маринетт стягивает с его плеч белую кожаную куртку и забирается ледяными пальцами под водолазку. Они целуются, как одержимые, прерываясь только для того, чтобы снять друг с друга часть одежды. Под футболкой у Маринетт оказывается миленький розовый лиф, что не очень-то вяжется с её бунтарским обычным прикидом, и Адриан влюбляется в неё ещё сильнее. — Ты уверена? — спрашивает он, целуя обнажённые плечи, пока Маринетт стягивает резинки с привычных хвостиков. Так она ещё больше походит на греческую богиню. — Как никогда, котик. Её крепкие объятья, пряный запах и холодные руки сводят с ума. Адриан сцеловывает с припухших губ тихие стоны, двигается как можно медленнее, боясь навредить, но вот Маринетт обхватывает его талию ногами, и ему всё труднее себя контролировать. Она отвечает на поцелуй поцелуем, подаётся навстречу всем телом, вскидывает бёдра — Адриан сам стискивает её в объятьях, желая продлить блаженство ещё хоть на чуточку. Пусть пока они одни, кто угодно из команды может вернуться в любой момент, и ему плевать. Маринетт под ним такая открытая, такая хрупкая и такая сильная, что он попросту не может отпустить её. Не может перестать целовать, не может перестать гладить гладить волосы, не может перестать хотеть её тепла. Ему так хорошо с ней. Лучше, чем когда-либо было и лучше чем когда-либо будет. Так хорошо, что едва успевает вытащить, когда Маринетт особенно сильно прогибается в спине, застонав, и ему хватает пары движений рукой, чтобы кончить следом. На впалом животе блестят белёсые капли — Адриан переводит дыхание, наслаждаясь видом. В голове пусто, а в груди только безграничная любовь к девушке, которая украла его сердце. Вдалеке слышится скрип двери; они оба подхватывают свои вещи и прыгают вместе с ними за диван. — Адриан? Маринетт? — окликает Нино. Судя по шагам, тот бродит по кухне, затем топчется возле лестницы на второй этаж, а потом заглядывает в зал. К счастью, дальше он не проходит. — На патрулировании, что ли. Входная дверь скрипит снова, и ребята выдыхают. Переглядываются, голые, с одеждой в охапку, и смеются в голос, до хрипоты. Не выдержав прилива нежности, Адриан целует Маринетт в щёку. Она отвечает ему улыбкой и говорит, что идёт в душ. Больше в этот вечер Адриан её не видит.

***

Через два дня он находит свою леди на мансарде, вымотанную и израненную. Она говорит, что может идти сама, но Адриан всё равно забрасывает её руку себе на плечо и придерживает у талии. В комнату идти она тоже отказывается — просит отвести её в кабинет Эсперии (им называли убогий подвал, куда их благодетель переехал после появления здесь молодой крови). — Видимо, всё хуже, чем я предполагал, — только и говорит тот, когда видит состояние Ледибаг. — Гораздо хуже, — поддакивает она. — Что ж, тогда у нас совсем нет времени. — Знаю. И тянуть больше нельзя. Даже до завтра. Предлагаю выдвинуться прямо сейчас. — Да о чём вы вообще?! — вклинивается Адриан. — Где ты пропадала, что ты там предполагал и куда мы выдвигаемся?! И Ледибаг, и Эсперия замолкают, переглянувшись. Ох, вот как. Что бы там они не планировали, сам Адриан в эти их планы не входил. Типа, серьёзно? После всего, через что они прошли все вместе?! После того, как Маринетт… — Так, никто никуда не пойдёт пока не объяснит мне, что происходит. — Адриан, на это правда нет времени, — мягко, как умалишённому, говорит ему Эсперия, и тут у кого угодно нервы сдадут. Вся надежда остаётся на Маринетт, но и та стыдливо отводит взгляд. Раз так, то он получит ответы по-другому. — Плагг, выпускай когти. — Что ты?.. Кот Нуар уносит возлюбленную подальше, поднимается с ней на площадку под вершиной Эйфелевой башни — они часто наблюдали отсюда за городом. Полная луна подсвечивает белым без того бледную кожу его леди, покрывшуюся уже знакомыми узорами-трещинами, куда более глубокими, чем были в последний раз. Она ведь знала, как это опасно, так почему?.. — Кот, ты должен… — Не-а, не хочу слушать, что я там и кому должен. С места не сдвинусь, пока ты не объяснишь мне, какого чёрта. Я думал, что мы… Что ты… Ледибаг кладёт ладонь на его щёку. Гладит большим пальцем, нежно и ласково, и у Адриана сердце сжимается. — Я люблю тебя, котик. Поэтому ты должен уйти, а я… сделать то, что должна. Посмотри на меня. Мне всё равно недолго осталось. Кот Нуар смаргивает подступившие слёзы в осознании. Его леди что, умирать собралась? Да с чего бы ей!.. Всё начинает вставать на свои места. И последние патрули неподалёку от поместья Верховного, и перешёптывания Эсперии с Маринетт, и то, почему она была такая мрачная всю неделю. Правда, это всё ещё не ответ. — Он тебя надоумил?! — вспыхивает Нуар, — этот старпёр?! — Другого выхода нет. Верховный начал захватывать другие реальности. Его нужно остановить, пока не стало слишком поздно. — Ты-то здесь при чём? — По расчётам Эсперии, кто-то должен пасть от руки Верховного, пока тот применяет силу нескольких талисманов. Кто-то, кто сам использует талисманы. Выброса энергии при смерти держателя должно быть достаточно, чтобы ослабить… — Так пусть сам свою шею и подставляет! — Ледибаг качает головой: — Нужны талисманы слияния, то есть наши. И у квами должна быть сильная связь с хозяином, так что просто так отдать Тикки кому-то не получится. Тогда вариантов и правда немного. И есть один вполне очевидный. — Тогда пойду я. — Кот, нет. — Тебе можно идти на смерть, а мне нельзя?! Почему он вообще сразу меня не попросил. — Будто бы он смог. Ледибаг замолкает так, словно сказала лишнего. Кот Нуар не сводит с неё взгляда, и она всё же сдаётся: — Я знаю, кто Эсперия. Случайно увидела, когда он перевоплощался. Не думаю, что он знает, что я знаю. В любом случае, не я должна тебе это рассказывать. — Да хватит! — Нуар ударяет кулаком по балке. — Почему все вокруг!.. — Потому что все тебя любят. — И нахрен мне такая любовь сдалась?! — Он делает глубокий вдох в попытке успокоиться. — Вместо тебя пойду я. — Нет. Я уже приняла решение. И моё тело всё равно… — Ты же понимаешь, что я не смогу без тебя? Поджав губы, Ледибаг кивает. Из-под маски катятся слёзы. — Будто я без тебя смогу. — Значит, решено, — теперь Кот Нуар обхватывает её лицо ладонями и прислоняется лбом ко лбу, — пойдём вместе. Чтобы наверняка. — Адриан… — Маринетт. Люблю тебя. Больше жизни люблю. Она всхлипывает и целует его. Столько боли, столько отчаяния, столько дурацкой надежды, что Адриану не остаётся ничего другого, чем ответить на любовь любовью. Такой же неправильной, такой, какую он чувствует к ней. Искренней. Их тела обхватывает сияние. От печатки на пальце разливается тепло, серёжки Ледибаг пульсируют розовым в такт сердцебиению. Он не чувствовал ничего подобного раньше; кажется, будто с Плагга наконец сняли давящий ошейник, и с Тикки тоже, хотя раньше Адриан своего-то квами едва ощущал. Маленькие зверьки материализуются возле лиц, несмотря на то, что костюмы всё ещё на ребятах. Какого?.. — Наконец-то я вас нашёл, — запыхавшийся Эсперия переводит взгляд на Тикки с Плаггом и меняется в лице. — Это?.. — Похоже, мы свободны! — радостно кружится в воздухе Тикки. — Подтверждаю, будто спинку почесали! — тянется Плагг. — Ещё бы кусочек камамбера, и жизнь точно бы наладилась. — Тогда меняем план. Адриан даже не успевает спросить, что именно Эсперия имел ввиду: несмотря на дряхлость, тот довольно ловко снимает с него печатку, серёжки с Маринетт, и вершина башни вспыхивает знакомым светом. Он уже видел такой в том, другом мире, когда Токсибаг… — У тебя не выйдет! — кричит Маринетт, цепляясь за куртку Адриана, — я уже пробовала! — Обстоятельства изменились. Просто пообещай, что позаботишься о нём. Она кивает, а Адриан всё ещё не понимает. Эсперия сейчас желание загадывать собрался, что ли? Хочет стереть из этого мира Верховного? Если он правильно помнит, то придётся отдать нечто равноценное — значит, старпёр всё же решился пожертвовать собой? Тот говорит с истинными воплощениями Тикки и Плагга, Адриан и слова разобрать не может. Что он слышит, так это сказанное Эсперией ему на прощание: — Люблю тебя, сын. Маринетт стискивает Адриана в объятиях. Город накрывает белым.

***

Натали целует его в висок перед уходом — её снова вызывают заполнить какие-то опекунские бумаги. Вот ведь пристали. Она замечательная, Адриан искренне благодарен ей за то, что приняла его к себе после смерти матери, и они живут душа в душу далеко не первый год. Вздохнув, Натали поправляет очки, обещая, что со всем разберётся, и просит его не волноваться. Не то чтобы он всерьёз волнуется — скорее раздражён излишним вниманием. Если это всё из-за его дебюта как модели, то к чёрту эту работу. Он красавчик, конечно, и мир многое потеряет, если его великолепное лицо не будет на всех рекламных баннерах, но, пожалуй, вселенная с этим справится. К тому же, теперь ему важно внимание одной конкретной очаровательной особы. О нет, время. Придётся добираться до коллежа на автобусе. Было бы славно, будь у него машина с личным водителем, но он звезда ещё не такого масштаба, да и Натали не какой-то известный на всю Францию модельер. Такой собирается стать его любимая девушка, и Адриан не сомневается в том, что у неё получится. Она талантливая, очень. Самая лучшая. Адриан души в ней не чает. Едва сдерживает себя в руках, чтобы не расцеловать её прямо в классе — помня про приличия, лишь касается губами испачканной грифелем карандаша руки, на что Маринетт тихо хихикает. — И тебе доброе утро, котик, — говорит она, двигаясь за партой так, чтобы Адриану хватило места сесть рядом. — Для тебя я буду кем угодно, моя леди, — она снова смеётся; с парты позади выразительно кашляет Алья, напоминая, что они тут вообще-то не одни. Ладно-ладно. Пусть не завидует; не его вина, что Нино никак не сделает первый шаг. Адриан ему кучу раз говорил. — Тогда побудешь моей моделью после уроков? — Надеюсь, обнажённой? — Адриан! — она шутливо толкает его в плечо. — Всё, что леди пожелает. Оу, новые эскизы? — склоняется он поближе к наброску. Дизайн костюмов странный, совсем не похожий на то, что Маринетт обычно рисует. Слишком облегающие, много красного и чёрного — на самые её любимые цвета, к слову. — Это… для супергеройского комикса, или типа того? Кто они? — Девушка — божья коровка, а парень — чёрный кот. Не уверена насчёт комикса, так, просто в голову пришло. — Выглядит отлично. Я уже говорил тебе, что ты — гений? — Смотри не перехвали, а то зазнаюсь. — Ты? Зазнаешься? Никогда. К тому же, я люблю тебя хвалить. Маринетт не успевает ему ответить — в класс входит учитель, и приходится сменить альбом с эскизами на учебник. Через пять минут она передаёт ему под партой записку. Конечно же Адриан разворачивает её сразу несмотря на сигналы Маринетт не делать этого прямо сейчас. Разве можно устоять перед соблазном, особенно когда она так мило смущается? На сложенном вдвое листе написано: «А я люблю тебя ❤». Раскрасневшийся, он прячет записку во внутренний карман рубашки, поближе к сердцу, не в силах перестать улыбаться. Адриан думает, что он самый счастливый человек на свете.