Шекспир с южным акцентом

Сэмми, честно, не любил классику. Связано это было с давнишними годами детства, когда многочисленные часы были потрачены им, упёршимся носом в хрупкие, жухлые страницы томов Стендаля, Теккера или Флобера, с завидной чёткостью подобранные по заветам его отца, как он выражался, «С целью показать мальчику суть». Диккенса от него прятали, как набор для сборки диорамы от трёхлетнего ребёнка, который будет только рад проглотить крайне неполезные для организма детальки. При виде так называемого «бульварного чтива» что мистер, что миссис Лоуренс морщились, показательно цокая языками, и разве что не шипели, подобно нечисти на святую воду, хотя, видимо, очень хотели. Всё, что считалось «непозволительно своевольным» или «абсурдно пустым» в содержании, даже если оно лежало на полках семейной библиотеки, находилось под строгим запретом. Как-то раз мать застала восьмилетнего Сэмми с принесённой Джеком (про которого никто в семье не знал и не должен был, если Сэмми хотелось всё ещё иметь возможность выходить из дома) потрёпанной копией «Джейн Эйр» с поломанным корешком, рассыпающимся буквально в руках, битыми уголками твёрдой обложки и пожёваными, обглодаными то ли крысами, то ли сеноедами страницами; Сэмми трепетно хранил эту «Джейн Эйр», не смея раскрывать её дольше того, что дозволял трещащий корешок, следил за тем, чтобы ненароком не заломать ни одну страничку, не смазать ни единой буковки. Не обратив ни малейшего внимания на то, как тонкие, стёртые струнами и избитые клавишами пальцы прижимали книгу к груди, пытаясь принять за неё удар, она вырвала том у него из рук. Сэмми стало физически больно от того, как жалобно заскрипел корешок, но мать, глухая к его робким мольбам, была непреклонна. «Будь благодарен, что об этом не узнает отец,» — сказала она тогда, бросив на него холодный взгляд. Не стоит даже говорить, что различные Шекспировские строки после этого Сэмми ненавидел ещё сильнее. И чаще всего буквально «Шекспировские» — сколько же раз его заставляли перечитывать поучительные трагедии, что должны были показать ему, насколько глуп мир и насколько бессмысленны жизни некоторых людей. Какой же ненавистью пылало его сердце при виде этих противных, коричнево-зелёных изданий, ужасных как на ощупь, так и на восприятие. Через много лет, сидя за работой в студии, краем глаза уловив в руках своего спутника знакомую мерзкую обложку, Сэмми презрительно фыркнул. — Не нравятся труды Эпохи Возрождения? — совсем не оскорбившись, спросил Норман. — Не нравится нудный бред старых идиотов. Норман вскинул брови, не теряя спокойной улыбки, но явно показывая своё возмущение. — Очень сильно борюсь с желанием спросить, кто тебя обидел, — предупреждая шквал недовольства не умеющего лезть за словом в карман Сэмми, он тут же продолжил, — Откуда такая резкость? Не спорю, Шекспир — на любителя, но «нудным бредом» книги за просто так обычно не называют. — Ты-то что от него не отлипаешь? — Это не ответ, но допустим, — Норман кивнул, каким-то образом с ноткой сарказма, и осторожно провёл кончиками пальцев по рельефному названию на обложке, — «Макбет» был, считай, единственной книгой, что была у нас дома. Не этот конкретный, конечно, то было издание восемьсот какого-то там года, оставшееся ещё от моей прабабки, не суть. Каждые несколько дней я просил мать снять его с верхней полки, забирался на подоконник и до ночи зачитывал до дыр. Она всё дивилась, зачем — сама не понимала половины слов, и меня никогда не учила, в чём я её, впрочем, не виню; но я же упёртый. Сидел с двумя бог знает у кого позаимствованными словарями и мучил соседа-историка, у которого одного в радиусе километров десяти было достойное образование. И в какой-то момент понял, что перестал забавляться красивыми словами и начал вчитываться в суть. Знал бы ты, как меня затянуло… Наизусть знаю, если честно. Поэтому спрошу ещё раз: чем тебе насолил несчастный Уильям? Вздохнув, в который раз задавшись вопросом, как Норман умудрялся раз за разом успешно вытягивать из него откровения, Сэмми нехотя заговорил, нервно постукивая карандашом по столу: — Отец особенно его любил. По-своему, правда. Лично пояснял мне, насколько глупы его сюжеты, и ещё посмеивался, приговаривая, как легко люди раздувают из мухи слона, и как вообще до такого можно было додуматься. У него всегда всё было просто. «Ромео и Джульетта»? Не надо было завязывать роман, будучи по разные стороны баррикад, и было бы всё шикарно. «Отелло»? Одному надо было осторожнее следить за свидетелями, другому — не разводить балаган из-за женщины. «Макбет»… Думал бы головой, а не жадностью и паникой — был бы королём и детей на трон посадил. И правда ведь. Зачем всё это читать, если вся драма всегда из-за такой ерунды? Да и… — не зная, стоит ли упоминать эту деталь, он секунду колебался, но затем сказал, стесняясь собственных слов, — У няни, что читала мне открывки, был такой противный голос, что у меня вяли уши уже через пару слогов. Услышав это, Норман рассмеялся, и, видя, что Сэмми обиженно насупился, поспешил пояснить: — Весёлые у вас, конечно, истории детства. Мой отец учил меня драться рукоятками грабель, пока не смотрела мать… — утирая несуществующие слёзы, он хрипло усмехнулся, — «Нудный бред» из Шекспира получался только по рассказам твоих учителей с родителями. Тебе уже не десять, над душой никто не висит — почитай как-нибудь сам, и сам реши, так оно, или нет. Ну, или… Если тебя устроит, мягко говоря, неточное воспроизведение авторского говора, могу почитать я. Вопреки самому себе, Сэмми задумался. Норман говорил с богатым, ярко выраженным южным акцентом, со всеми вытекающими двойными сокращениями, интонациями и выражениями. И Сэмми, на самом деле, не скрывал, что ему это нравилось — сам киномеханик не раз ловил его за тем, что, не воспринимая сути разговора, он вслушивался в голос собеседника. Лишняя возможность послушать его звучала, по меньшей мере, заманчиво. — Удиви меня, — ответил Сэмми, прежде чем успел взвесить все «за» и «против». Тем же вечером, сидя на диване у себя в квартире, завернувшись в махровый, разве что слегка прожжёный там и тут сигаретным пеплом плед, обняв притянутые к груди колени и беспардонно уложив голову на чужое плечо, раскидывая волнами распущенные светлые волосы, Сэмми слушал. Он признал это не сразу, но в устах Нормана ненавистные строки волшебным образом кутались в золотую обёртку. Его мягкий, слегка хриплый и уверенный ровный голос придавал словам эмоции, которых Сэмми никогда не замечал в детстве. Театры проморгали прекрасного актёра, правда. И впервые за семнадцать лет, как Сэмми ни старался тому противиться, он начал чувствовать, а не только знать. Он дивился военной силе Макбета, испытывал искреннее отвращение к его жене, так своим оппортунизмом напоминающей ему ту самую чернь напыщенности элиты, от которой он бежал, сожалел о несчастном короле и проклинал простую человеческую зависть, жадность и эгоизм. — Запомни страницу, — сквозь сон проговорил Сэмми, обвивая руками чужое предплечье. Взглянув на него, мирно спящего, Норман беззлобно усмехнулся, зная, что в его снах наверняка возвышаются стены шотландских замков, гремит стальной гимн поля битвы и отдаётся драматичным поворотом трагедия предательства. Переместив закладку на нужное место, он отложил книгу в сторону. Лоуренса ещё оттаскивать с дивана в спальню. Прежде чем выключить свет, он бросил последний взгляд на «Макбета», уже готовясь возвращаться к нему завтра.