Страсть и страдание от одного корня

      Лёне к лицу унижение — так, по крайней мере, думает Кирилл, а у Стяжкина мнения отличного от его быть не может.       С каждым днем «я, для меня, мне» все больше угасало, а на его месте появлялось «Кирилл, для Кирилла, Кириллу»       Леня мечтал о теплых, уютных отношениях, в которые будет отдаваться с головой.       Нашел Кирилла.       Нашел идеал.       «Идеал» толкает пальцы в глотку, давит на язык, смотрит довольно. Размазывает по Лёненому лицу его же слюну, доказывая собственное превосходство.       У Стяжкина ноги разъезжаются, колени дрожат — стоит лишь с помощью Кирилла. Держит крепко, как матушка еврейка свое дитятко в Аушвице - не то мать, не то Йосиф Менгеле.       Притягивает к себе, визави, тянется к губам. У Лёни в животе расцветают цветы — красные, яркие, возможно, розы, что своими шипами царапают плоть из нутри, вызывают убийственное кровотечение. Его редко целуют, еще реже это делает он.       Клеймит губами щеки, шею, за ушком. Облизывает мочку, забираясь языком в ушную раковину.       Все это так непривычно и странно, что Стяжкин теряется, еле-еле соображая.       Грубая, сухая рука заползает под футболку, располагает ладонь чуть левее на груди, где отдача от сердечка выстукивает такое теплое слово "люблю".       Анатольев обрывает все в секунду, отстранаясь и осматривая парня.       Леня дышит сбито, поправляя растянутаю футболку на художественно подчеркнутом следами страсти плече. Красивый, слишком милый. Кирилла выкручивает желанием размазать эту нежность по его смазливому личику, выбить все зубы, переведя на жидкое питание из пакетов, отпиздить ногами в тяжелых, массивных сапогах, чтобы увидеть заплаканные глаза этой шавки, в которых, в перемешку с болью, будет искрить наслаждение.       Анатольев вытащил его из фрустрации, сделал из него человека. И этого же человека убьет.       Он всегда мечтал о маленьком песике, например, шпице, но родители всегда огорчали отказом. «— Вырастешь - хоть зоопарк дома открой»       Зоопарка пока что нет, двух животных вряд ли можно таковым назвать.       Поворачивает спиной к себе, кладя ладонь на затылок, резко надавливая, от чего Стяжкин больно бьется об стену, шипя. На лбу расцветает алый бутон.       Разочарованно выдыхает. Нещадные минуты любви кончились, этого тебе, Ленечка, на ближайший месяц. Вспоминать горячие поцелуи, шумное дыхание над ухом, руки под футболкой, и все с такой невероятной нежностью.       Анатольев стал для него разыскиваемой панацеей, но Стяжкин переборщил с граммовкой, словил передоз и теперь задыхается в побочках, не прочитав инструкцию изначально, но настолько привык, внушил себе, что это помогает, что не может бросить.       Кирилл толкается на сухую, сразу начинает двигаться. Ладонь переползает на шею, сдавливает, почти полностью ограничивая доступ к кислороду.       Вторая рука медленно скользит к выхолодевшему бедру, накрывая ладонью.       Слова «страдание» и «страсть» на латыни произошли от одного и того же корня — pati. У них мало общего со стратью, но безгранично много со страданием.       Шлепок, один, два, три, бледная кожа ноги краснеет. Четыре, пять, шесть, семь, восемь, багровеет, Леня зажимает костяшки двух пальцев во рту. Девять, десять, проявляются красные крапинки. Останавливается.       Фрикции стали подозрительно легкими, Анатольев смотрит в низ и наблюдает кровь, что стекает тонкой капелькой по бедру и облепила член.       Ну, пусть перебинтует. Заживет       Стяжкин выгибается от сильной боли, жмурится, слизывая соленые слезы, что огибают нос и стекают на губы, щеки.       Потерпит. Еще немного.       Оставляет печати своих поцелуев на предплечьях, плечах, шее, затылке. Леня пытается сопротивляться, но сила, как обычно, не на его стороне. Всё это кажется бездушным, просто для галочки. Кирилл зародил в нем частички живости, радости. Кирилл их убьет. Или уже?