Лестер, латекс и линии тела

— Я же рассказал тебе про себя и Амира, — свернув губы трубочкой, Ноа дует на горячий бульон лапши и продолжает: — Теперь твой черед. Кем ты был до?       Ноа утащил два стакана лапши со склада. Есть хотелось так, что оба готовы были жевать кожаную подошву ботинок. Лестер ложится на диван, сыто расстегивает ремень с серебряной пряжкой и, довольно вытянув ноги, запрокидывает ладони под голову. Трещины на потолке напоминают цепь. В комнате царит синий сумрак — тот самый, что уже не вечер, но еще не ночь, когда и лампы зажигать не хочется, но и луна светит слишком тускло, чтобы разогнать темноту. До отбоя оставалось минут сорок. — Танцором, — наверное, на этом можно остановиться. Мало ли, какие есть танцоры? Может, он танцевал балет, — я в клубах танцевал. Знакомился там с дамочками…       Лестер слышит кашель, Ноа подавился. Вытерев рот рукавом, математик оборачивается. Брови неверяще сведены. — За деньги? Типа альфонс?       Хочется пнуть по стаканчику с лапшой, чтобы кипяток выплеснул на колени Ноа. Я тебе душу раскрыл, дурачок, а ты осуждаешь. Просто сожрал мои откровения как ебаный доширак. Больше ни слова не скажу!       Тишина становится вязкой. Ноа присвистывает, снова дует на размокшую кудрявую лапшу, с кайфом жует, запрокидывает голову, чтобы выпить бульон. Обжигается, шипит. Сидит там, ухмыляется в темноте, дует на свой гребаный суп, жрет лапшу, будто ничего не произошло. Поганец. Я задушу тебя подушкой!       Наконец Ноа уходит к себе на кровать с ехидной улыбкой. Он прекрасно понимает, что обидел и задел. Поэтому, когда с другой стороны комнаты раздается любопытный голос, Лестер вздрагивает. — И какой самый дорогой подарок ты получал? — спрашивает заинтересованно, и раздражение испаряется.

***

      Черт, я весь мокрый, и это хорошо. Тело влажное, пресс красиво блестит, капли пота стекают по плечам. Все смотрят только на меня. Я знаю, дамочки, что каждая из вас хотела бы меня в постель, но помилуйте ради бога, я один, а вас много. Сегодня я уйду с той, что напоит меня утром фисташковым латте и подаст в постель омлет — и не только на блюде. Басы просто ебейшие: аппаратура стоит как половина здания клуба, и я так люблю танцевать, зацелованный вашими взглядами. Подмигиваю дамочке-блондинке, и она тянет ко мне руки, чтобы сунуть купюру за ремень. Сажусь перед ней на колени, раздвинув ноги и развязно двигаю бедрами, чтобы она представила свои гиалуроновые губки у ширинки. Я знаю, чего вы хотите, и это дает мне над вами власть.       Брюнетка тридцати пяти лет с точным прямым каре смотрит ядовитой змеей и вдруг манит пальчиком с аккуратным красным маникюром. Да кто ты такая, черт возьми, чтобы подзывать меня словно слугу? Стерва обыкновенная. Я видел много таких.       В другой руке у нее тонкая сигаретка. Курить в клубе нельзя, значит, ты особенная. Может, и меня одаришь чем-то особенным?       Тонкий палец в кольцах стучит по папироске, пепел падает на барную стойку, и бармен спокойно и терпеливо замывает его. Вау. ВАУ. Двигаюсь к ней, наклоняюсь почти к лицу. Парфюм — кожа, ваниль и дерево, вау. Серьги — настолько скромные, что, наверное, стоят как четыре боинга.       Что ж, если хочешь мальчика на побегушках, я твой до утра. «Луиза», — влажный шепот касается уха, и член уже упирается в брюки. Ее имя — вранье, фальшивка, как мои трусы Calvin Klein с ошибкой в названии бренда. — Чего ты хочешь? — спрашивает.       Дамочка, я хочу денег и побольше. Мне двадцать три года, а я танцую в клубе для порочных мамаш. Дома их ждут дети моего возраста. — Тебя, — отвечаю я, и она смеется. Смех у нее красивый, гортанный, глубокий, без кокетства. Кажется, ей больше чем тридцать пять. Сорок семь, говорит она, и это настолько же истинно, сколько истинно мое удивление.

***

      Потому что у нее просто шикарные ноги от ушей, а эта шпилька сантиметров десять, не меньше. Мы в комнате мотеля, она рассчиталась наличкой, и мне кажется, что она какая-то особенная, эта дамочка. Может быть, из правительства? Иначе к чему эта конспирация. От нее пахнет кожей и ванилью, от нее пахнет пороком и сексом, у нее карие глаза и взгляд ледяной, но страстный. У нее точное каре, будто она даже направление волос стремится контролировать.       Комнатка маленькая. Двуспальная кровать с неестественно белыми простынями, на которых даже малейшая складка кажется вызывающей. В спертом воздухе застрял запах дешевого освежителя, старого дерева и чего-то липкого, сладковатого. Торшер с желтым, теплым светом — неярким, но сочным, и тени от него длинные, пугающие. Обои на стенах алые, вульгарные, почти кричащие. Черный ковер на полу неприлично мягкий, густой как ночь. Лестер стоит на коленях — он уже голый и даже не понял, как эта дамочка его поставила в такую позу.       Вот они целуются, поднимаясь по лестнице, — красная помада размазалась по подбородку и щекам, он вжимает дамочку в дверь. У нее вкус хорошего бренди, да и пьянит она как хороший бренди. Она оставляет его в комнате, чтобы привести себя в порядок, и Лестер наскоро раздевается. Это не то, к чему он привык: обычно дамочки просто дуреют от страсти и пьяно валятся на кровать — бери и трахай. Дамочка с каре вышла из ванной с поправленным макияжем, на шпильках и в корсете, который закрывал только живот и едва доходил до лобка. На бедрах — грубый мужской ремень. Лестер задышал чуть чаще, увидев полную грудь с твердыми крупными сосками. Она наверняка сделанная, но сделанная хорошо — черт возьми, да хочется припасть губами к соскам и вылизывать ареолы — темные на бледной коже.       Дамочка опустила спрятанные за спиной руки, и вот тогда Лестер послушно опустился на колени, вызвав у дамочки довольную сдержанную улыбку.       Рука в длинной латексной перчатке сжимала конный стек — таким лупят лошадей по крупу, чтобы та торопилась. Длинный тонкий стержень и квадрат кожи на конце. — Чего ты хочешь, Лестер?       Я по-прежнему хочу денег и перестать ублажать таких как ты, но теперь еще хочу знать, зачем тебе проклятый хлыстик. Нет, вернее, я понимаю зачем, но мне интересно, что я испытаю, когда ты его используешь. — Тебя, — отвечаю я, потому что дамочки любят, когда их хотят до безумия, до одержимости. Но моя дамочка улыбается разочарованно. Я расстраиваю тебя?       У нее ноги от ушей, она грациозно шагает ко мне и, широко размахнувшись, бьет. Пощечина горит, намасленный до блеска латекс обжигает кожу, я готов вскочить на ноги и уйти. Гнев кипит подобно чайнику, забытому на плите. Черт с два я позволю тебе унижать меня, стервозная дрянь!       Стек касается другой щеки, она заставляет меня повернуть голову.       И я подчиняюсь.       Внутри что-то с хрустом ломается — то ли гордость, то ли прежняя уверенность, что это именно я играю с ней. Что даю ей то, чего она хочет. Что имею над ней власть.       Хочу подняться на ноги, но чувствую коленками ворс ковра.       Хочу наорать на нее, но молчу.       Где-то под бурной пеной гнева скрываются мирные воды смирения — почти рабского. Ладонь в латексе крепко сжимает стек, она ведет им по моим приоткрытым губам.       Я смотрю на нее как на удава, и этот удав открывает алую пасть, чтобы проглотить меня целиком. — Заведи руки за спину, скрестив на пояснице, — делаю, как сказали, но слишком медленно, и получаю легкий, но поощрительный шлепок стеком по щеке. — Вот так, рыжик. Представь, что связан. Я не разрешаю притрагиваться — ни ко мне, ни к себе.       Зовет рыжиком — унизительной кличкой для собаки. Я просто пес, который мечется от одной руке с подачкой к другой. Голодный, с облезлой шерстью, хвостом между ног, которым виляю, когда в обмен на ласку кидают кусок пожирнее. И стоило бы огрызнуться, вцепиться зубами в тонкое запястье, но…       Она уже знает, что я не посмею.       Псы, даже самые отчаянные, не кусают хозяйку.       Я заслужил это.       Дамочка возвышается надо мной, и изящные ноги на шпильке кажутся километровыми. Но если я немного приподнимусь, выпрямлюсь, то мое лицо окажется между ее бедер. Они влажно блестят с внутренней стороны. Мысль об этом заставляет член ныть — у меня уже давно стоит, и пощечина сделала только хуже. Я хочу свою дамочку страшно, как только может мужчина хотеть секса, нет, как может только животное хотеть случки. Ее линии тела идеальны. Она бросает вытянутую тень на красную стену, и мне кажется, что у ее тени отросли рога.       Член подрагивает, когда я ерзаю. Надеюсь, тебе тоже нравится то, что ты видишь: как я стою на коленях, усевшись на икры, с красной от удара щекой, руки заведены за спину, в глазах — злость и трепет.       Ай!       Удар пришелся снизу, под самую уздечку, стек почти не задел нежной кожи головки, но я весь напрягся, и я знаю, что на виске выступила упрямая синяя венка — точно такие же ползут по моему члену. Хочу, чтобы ты позволила мне лечь на кровать и взяла в рот, облизала каждую венку и, скользнув успокаивающе языком по уздечке, взяла, блять, в жаркий, пахнущий бренди рот.       Дерзкая мысль отразилась во взгляде, и оплеуха согрела другую щеку. Голова мотнулась к плечу, челка упала на глаза. Она произносит что-то ужасно грязное, от чего боль кажется просто жгучей специей к наслаждению. Моя дамочка приближается, встает, расставив стройные ноги по сторонам от меня. Огонь внутри меня дрожит, трепещет от предвкушения. Неужели… неужели она позволит? Забывшись, тяну руку к бедру, лже-Луиза запускает ладонь в волосы и рывком заставляет откинуть голову, смотреть на нее. — Разве я разрешала, рыжик? — Нет, простите меня, я правда не хотел, я просто забылся! То есть хотел и хотел ужасно… Облизываю пересохшие губы, и она ухмыляется. — Какой ты сухой. Неужели ты способен ублажить хоть кого-то таким сухим ртом?       Средним и указательным давит на щеки, заставляя разжать челюсти, и я подчиняюсь — невозможно не подчиниться. Латекс холодный, жестокий. Она слегка наклоняется, открывает алые губы, высовывает красный язык, и с него в мой рот тянется тягучая густая слюна. Я жадно тянусь к ней как к святому источнику, глотаю и уже добровольно шире распахиваю рот, готовясь принять еще. На вкус как бренди, черт, я пьянею, комната кружится, и я едва не валюсь набок. И это, блять, возбуждает настолько, что если она слегка надавит ступней на яйца, я просто выстрелю. Я чувствую восторг от каждого удара, трепет от каждого унизительного слова. Я не заслужил хорошего обращения — и я требую пинка, как нашкодивший щен. Уничтожь меня. Растопчи. Рука, наконец, отпускает волосы, и я опускаю взгляд, жадно и часто дышу, уставившись на влажные от смазки половые губы моей дамочки.       Покачивая бедрами, она снимает ремень, закидывает его на мою шею и затягивает — несильно, я даже не чувствую давления. Но это жест переворачивает во мне все. Словно я… — Я заслужил? — Еще нет. Нужно очень постараться, чтобы заслужить свой ошейник…— Она снимает ремень и бросает его на кровать. Серебряная пряжка с язычком в виде хлыста отражает золотой свет. — А ты такой болтливый, рыжик. У меня есть более полезное применение твоего языка.       Женская рука снова оказывается в волосах, она тянет лицо ближе к себе, и я чувствую, как мой язык уже движется во рту — настолько мне хочется вылизать ее. Упираюсь носом в гладкий лобок, и она награждает прикосновения губ к мокрым складкам приглушенным стоном. Кончик языка касается набухшего клитора, и я прячу сладкий бугорок в рту. Между бедер жарко, смазка вымазала щеки и подбородок, язык движется медленно, пробуя, наслаждаясь, и я надеюсь выразить всю преданность во взгляде. Она опускает карие глаза, гладит ободряюще лоб, слегка ударяет стеком по пяткам.       Власть. Я знал женщин. Чувствовал их, понимал их желания. Но эта… Я шагнул в ловушку, не увидев блеска капкана в траве. Как мотылек летел на свет от костра и подпалил крылья. Она контролировала каждый вдох, каждый жест, каждую мысль. Блять, мне бы самому вздрочнуть: член уже не ноет, он уже просто болит. Головка покраснела от прилива крови и вот-вот лопнет. Удар стеком по уздечке — и я кончу, залив колени горячей спермой.       Закрываю веки, зажмуриваюсь до белых точек. Двигаю языком быстрее, вылизывая снизу вверх, посасываю клитор. Теперь сверху — и вниз, языком плашмя, потом — покружить напряженным кончиком рядом, под самым клитором, почти не касаясь его.       Кровь гонит желание по нервной системе, и оно горит спиртом под кожей. Я смотрю на нее: на линию бедра, на изгиб шеи, на пальцы, сжимающие ручку стека. В этом столько власти, что дыхание застревает в горле, как кость в пасти пса. В нее хочется впиться, как зверь вгрызается в кусок мяса. Хочется выхватить осоловелый взгляд и растопить его лед, чтобы он стекал по моим губам. — Чего ты хочешь, Лестер?       Я хочу кончить. Хочу, чтобы кончила ты. Хочу, чтобы ты кричала от удовольствия, хочу, чтобы тебе не просто понравилось, чтобы ты больше никогда не испытала такого ни с кем. — Тебя, — отрываюсь всего на секунду для ответа и тут же припадаю ртом к ней, ведь там, между ее бедер — все, чего я хочу. — Хороший мальчик, — стонет в ответ моя дамочка, и жар от одобрения заставляет тело пылать. Когда она начинает двигаться, когда направляет меня рукой, вцепившейся в волосы, я осознаю, что это конец. Крепкие бедра сжимают влажные щеки, и я весь дрожу, ожидая громких стонов как награды. И это случается — моя дамочка выдыхает, громко, с шумом, выругивается — и мат сменяет тихий, почти нежный стон. — Можно, рыжик, — шепчет на грани обморока, я наконец обхватываю член, яростно дергаю вверх и вниз, и, склонив голову, кончаю с грудным стоном, размазывая сперму по возбужденной коже.       Пытаясь отдышаться, она ложится рядом, кладет голову на мои колени и вдруг прижимается щекой к липкому от жидкости члену. Языком плашмя слизывает белесое семя, заглядывая в глаза, тепло улыбается.       Я в твоих руках.       И я не знаю, хочу ли быть освобожденным.

***

— Чего затих? — настаивает Ноа. — Да в общем… — Лестер смотрит в потолок, на трещины в потолке, и они походят на цепь: на такую сажают собак. — Ты во все готов поверить, Ноа. Я же пошутил.       Лестер смеется, а его пальцы мечтательно кружат вокруг серебряной пряжки и очерчивают язычок в виде хлыста.