Semita Vitae di Lanius

Маленький район, в котором из достопримечательностей только обшарпанные стены старых домов, которые было бы неплохо уже снести и построить новые, да пара ржавых гаражей, в которых проходят пьяные гуляния подростков и взрослых людей. Единственное, что в таком районе может быть эдаким ярким пятном – это дети, которые играют на улице, весело хихикая. Таким был этот день. Те же стены, которые вгоняют в адскую скуку, те же старые ржавые гаражи и толпа детей возраста от семи до десяти лет, которые бегали по улице, играя в догонялки. Звук расходился волнами, будто в каком-то странном сне, где звук не поддаётся нормальным законам физики. Всё кругом, казалось, шло какими-то волнами, как в фильмах, в которых накладывают этот идиотский эффект расплывчатого заднего фона, который искажается и медленно идёт волнами.- Теперь ты вода! – один из мальчиков тронул другого за плечо , его голос отдался эхом от стен, расплываясь звуковыми волнами по улице. Эта беготня была похожа на хаотичное движение молекул в воздухе. Во двор выбежал ещё один ребёнок с мячиком, из-за чего про салочки все забыли, переключаясь на игру «Съедобное-несъедобное». Перечислялись абсолютно разные предметы и продукты: бананы, апельсины, кроссовки, розетки, виноград… Легче было сказать, чего дети ещё не называли. - Глобус! – одна из девочек кинула мячик своей подруге. Малышка отбила мячик ладошками слишком сильно, что тот отлетел в приоткрытую дверь гаража. Девочка в коротком белом платьице побежала за мячиком. Надо ведь продолжить начатую игру, а как её продолжать без самого важного предмета? Чем же ещё кидать? Битым стеклом? Камушками? Кирпичами? Это вовсе не детское уже развлечение получается. Девочка зашла в гараж, думая, что он совершенно пустой, она заберёт мячик, а потом побежит продолжать игру, но мячика в гараже не было. Вернее, мячик в гараже был. Но вот держал его странный, появившийся из неоткуда, будто его туда телепортировали, дядька, который выглядел достаточно странно: светло-русые волосы, среди которых встречалась парочка седых волосинок, морщинистая кожа, зелёные глаза с жёлтыми пятнышками, нос, больше напоминающий орлиный клюв. Он вызывал своей внешностью чувство первобытного страха. А дети воспринимают всё гораздо острее. Детское воображение дорисовало ему шерсть, словно у волка и страшные острые клыки. Настолько этот мужчина был страшным для маленького ребёнка. Добавить сюда факт, что он буквально телепортировался из темноты – и получится прекрасный новый персонаж из городских легенд или детских страшилок. Мужчина посмотрел на вошедшую девочку, улыбаясь ей, показывая свои кривые жёлтые зубы, визуально похожие на клыки из волчьей пасти. - Привет, малышка. Ты здесь, чтобы забрать свой мячик, да? – голос мужчины напоминал скрип старой ржавой двери. Или вождение пенопласта по стеклу. Такой же противный звук. - Да! Отдайте мячик, дяденька! – девочка потянулась ручонками за мячиком. Это же не её мячик, если не вернуть его хозяину, то он очень сильно расстроится. А ещё хуже – отругают родители этого мальчика, вот это совсем плохо будет, потому что своей ругани дома хватает. Мужчина поднял руку с мячиком вверх, чтобы девочка не смогла дотянуться до нужного ей предмета. На лице его сверкнула мерзкая ухмылка, которая сделала мужика больше похожим не на волка или на крайний случай оборотня, а на самого настоящего демона, Сатану во плоти. - Я предлагаю тебе сыграть в другую игру… Куда более интересную чем то, во что вы играли со своими друзьями... – мерзкий мужчина схватил маленькую девочку за ручку, утаскивая её за собой в темноту, из которой он явился. - Нет! – Мона вскочила на своей койке в своей камере. Она всё ещё была в этой гнусной тюрьме, где была атмосфера преступлений и туберкулёза. Как и вчера, и позавчера… И несколько предыдущих дней назад. Она всё ещё ожидает своего суда. Всё ещё носит эту ярко-оранжевую форму, от одного цвета которой начинает кружиться голова. Слишком яркий цвет. Почему тюремную форму не могут сделать менее яркого цвета? Вон, в других странах просто полосатая форма, а здесь какой-то кошмар для человека, страдающего мигренью. Девушка поднялась с койки, начиная ходить туда-сюда, чтобы хоть как-то успокоить мысли после ночного кошмара, который снился ей уже третью ночь подряд. В блоке никто даже не проснулся, за две ночи женщины, которые дожидались своих судебных разбирательств или отбывали свой срок, успели привыкнуть к орущей от кошмаров девушке, которая ещё и ходит по всей тюрьме босиком. Хоть бы ей кто выделил нормальную обувь, чтобы она не смущала окружающих своими босыми ногами, которые по размеру больше напоминали лыжи. Из-за её внешности все её и так стороной обходили, Ланиус на всех волком смотрела, а из-за больших глаз взгляд казался ещё более выразительным. Поговаривали даже, что странная женщина убила заточкой одну из своих подруг по несчастью, которая находилась с ней в одном блоке, а в одиночную камеру её не посадили, потому что даже надзиратели её опасаются, потому что Мона вполне спокойно и хладнокровно может убить и их, если дать ей волю на это. Брюнетка протёрла свои большие глаза от сна, издавая тихий усталый стон. Почему она не может просто спокойно сдохнуть прямо сейчас и прямо здесь. Никаких крючков нет, чтобы на штанах повеситься. Можно, конечно, изловчиться и затянуть штаны на тюремной решётке… Прекрасная мысль, почему бы не воплотить… Мысль о самоубийстве была прервана зашедшим молодым надзирателем, который то ли обход делал перед подъёмом, то ли поднимать весь блок пришёл. Часов у Моны не было, чтобы проверить, который час и понять, с какой целью пришёл этот раздражающий блондин в форме. Девушка отвернулась, сплёвывая на пол. Раздражает этот наивный придурок, недавно заступивший на службу. Билл бы выбил из него всю дурь… Билл… Почему он вспомнился именно сейчас… Почему Моне кажется, что сейчас будет как пять лет назад, когда обдолбанный в дровишки Коллинз ласкался об её ноги или клал на грудь или плечо свою голову, поглаживая тело Ланиус своей оставшейся рукой. До последнего пытался её защитить… Правильно говорят, что талант не пропить и не уничтожить наркотиками. Билл Коллинз был прирождённым полицейским, всегда знал, в каких местах преимущественно ищут, как спрятаться, даже при всём том, что Мона своими руками уничтожила его личность, превратив в свою собаку, она чувствовала… Что-то чуждое, что не чувствовала никогда. Что это такое? Любовь? Гадость какая… От мыслей о погибшем товарище отвлёк голос молодого надзирателя. - Эй! – тихонько сказал парень, чтобы привлечь к себе внимание преступницы. Девушка повернула голову на надзирателя, который её так раздражал. Ну бесит её этот голубоглазый веснушчатый блондин с дурацкой улыбкой. Настолько он её раздражал, что хотелось взять заточку и нанести ему хотя бы пару ударов в лицо, чтобы навсегда стереть эту улыбку с его лица и показать, что женщины-заключённые – ничуть не лучшие создания, чем мужчины-заключённые, что они тоже могут ударить, сделать больно, оставить психологическую травму, сломать… Может, этому наивному придурку хотя бы глаз выколоть, чтоб неповадно было? - Чё тебе надо? – спросила брюнетка в грубом тоне, будто раздерёт его прямо сейчас. Не собирается она разговаривать с этим наивным идиотом нормально. Хотя, с кем она вообще разговаривала нормально? Даже с Биллом она разговаривала исключительно в командном тоне… «Сидеть. Лежать. Не вертись. Открой дверь. Ко мне. Отойди. Хватит. Взять». Как с собакой… Хотя, как будто он был кем-то другим для неё. Разве что один раз он был моделью для неё… Один раз… Пока в голове не было хаоса и всё казалось таким спокойным. Пока она могла смотреть на этот мир трезвыми глазами… Пока ей не требовалось каждый день употребить дозу до крови из носа, чтобы попасть в этот фантастический мир наркотического опьянения, в котором ей было хорошо, в котором она чувствовала себя просто потрясающе, не то, что в этой чёртовой реальности. Пока она не стала маргиналом. Пока она не упала на это дно жизни… Надзиратель открыл камеру, заходя в неё, даже не имея никакой задней мысли о том, что Мона может как-то агрессивно отреагировать. Он слишком наивный, без году неделя, как он стал выпускником полицейской академии. Ланиус очень хотела увидеть, как все мечты этого молодого парня разбиваются о жестокую реальность, и как всё то, что рассказывали на психологии профессиональной деятельности, все те знания, которые он получил о психологии преступников окажутся просто пустым «бла-бла» его преподавателя. - Я просто увидел, что ты уже проснулась, поэтому решил спросить, чего ты так рано проснулась. До подъёма ещё целый час. Кстати, меня зовут Роберт! А ты, кажется, Мона Ланиус, так? Брюнетка посмотрела на него своими огромными глазами, будто этот Роберт был восьмым чудом света. - Либо ты настолько наивный, либо просто идиот. Ты не спрашивал, в чём меня обвиняют? Кто тебе вообще про меня рассказал? Парень чуть отшатнулся, но всё же из камеры не вышел. Он немного выдохнул, собираясь с духом и подходя чуть ближе к преступнице. - Ну, я наслышан, что ты обвиняешься в сотне убийств… Но нам на юридической психологии рассказывали… - Заткнись! – Мона грубо прервала молодого человека. Ей не было интересно, что там рассказывали на психологии, на психиатрии, на уголовном праве… Просто наплевать. – Мир сложнее, чем пишут в этих паршивых книжонках! Даже в этой старой книжке самая свежая информация датируется пятнадцатым веком! Девушка вновь посмотрела волком на Роберта, недовольно фыркая. Блондин отвёл взгляд в сторону, будучи немного расстроенным, что Мона говорит такие вещи. Преподаватели, вроде, по мере возможностей, были прогрессивные, рассказывали актуальную информацию. Может, к Моне просто стоит попробовать более грубый подход? Хотя, нет. Может, получится растопить это ледяное сердце и достать из него женскую нежность? - Ты не ответил, кто тебе про меня рассказал, - сказала недовольно Ланиус, чуть хмурясь. Она была раздражена видом этого наивного парня, его словами, самим фактом того, что она не может его убить. Нечем просто. Хотя, она тщательно прячет заточку, о чём никто не знает. Но убить его заточкой – слишком нежно. Надо разрезать на куски, разорвать мышцы в клочья, кости стереть в порошок, а желательно прокрутить его тело через промышленную мясорубку, чтобы потом его на котлеты пустить. Нет, даже это будет слишком милосердно. Даже сделать строганину из этого наивного мальчика будет слишком милосердно со стороны Моны. Намотать его кишки на кулак, чтобы Роберт это видел и орал в агонии – слишком нежно. - Мне офицер Коул рассказал про тебя… Он… Все остальные слова из монолога молодого надзирателя просто потерялись где-то в пространстве камеры. Коул… Эта тварь… Мысленно девушка перенеслась на несколько дней назад, в дом Тины Розенберг. Она вспомнила, как наслаждение, которое они с Биллом получали от криков единственной выжившей жертвы, которая лишалась зрения и слуха в этот момент, сменилось на шок от ворвавшегося в дом полицейского, который приказал поднять руки вверх, а после этот шок сменился испугом от выстрела, который попал в голову единственного человека, которого хотелось держать рядом с собой, потому что он хотел оставаться с ней, хотел защищать её. Дозащищался до пули в лоб… - Ну и сказал мне быть с тобой поосторожнее… Вот… - Роберт посмотрел на преступницу, которая сейчас явно была в состоянии, близком к панической атаке. Парень подошёл поближе к девушке, чтобы её успокоить. – Эй, эй, дыши… Глубоко дыши… Может, тебе водички принести? Расслабься, расслабься, выпрями ноги, откинься на стенку… Дыши ровнее… Спокойнее… Посмотри на меня, Мона… Роберт помог девушке принять более удобную позу, чтобы немного её успокоить. Ланиус же глазами искала какую-то воображаемую точку, за которую она могла бы зацепиться взглядом. Сердце стучало в сумасшедшем темпе, мир, казалось ушёл в полную тьму, в горле стоял ком, который было невозможно сглотнуть, живот крутило, из-за чего хотелось кинуться к санузлу и выпустить всё, что было внутри желудка, наружу, по лбу стекал холодный пот, всё тело дрожало. Даже все слова молодого надзирателя уходили куда-то в молоко, но точно не в уши Моны, находящейся в состоянии панической атаки. Надзиратель стал понемногу массировать чужие плечи, чтобы привести девушку в более адекватное состояние. Хотя бы так… Если она даже адекватно не может ответить на вопрос о том, нужен ли ей стакан воды. Ланиус немного успокоилась после небольшого массажа плеч, смотря на Роберта. Почему он всё ещё рядом? Почему не ушёл? Почему помог пережить паническую атаку? Мона же столько всего натворила… - Почему… Ты всё ещё здесь?.. Тебе настолько делать нечего, как со мной сидеть? – усталым голосом спросила преступница, тяжело выдыхая. Странный парень. Очень странный. Ему надо быть менее наивным. - Ну, у нас ещё был курс психиатрии… - начал было молодой надзиратель, но его тут же прервала брюнетка своим грубым «Заткнись». Девушка протёрла лицо руками, наклоняясь чуть вперёд и упираясь локтями в колени. Откуда такая эмоциональная измотанность? Раньше её не было… Нужен амфетамин. Да, после дозы станет гораздо легче. Хотя, как достать дозу в тюрьме, без денег, да ещё и при условии, что её остерегается весь женский блок, стараясь держаться как можно дальше от Моны Ланиус. А то убьёт заточкой ещё, как ту подозреваемую из легенд, которые о ней ходят. А того хуже, умертвит, как свою сотню жертв. Надзиратель поднялся с койки, выходя из камеры и запирая её. - Мне… Мне пора идти, а то мистер Брукс мне объявит выговор… Через пятнадцать минут подъём, так что… Будь готова… Парень скрылся в коридоре, оставляя Мону наедине с её собственными мыслями. А мысли в больной голове были самые разнообразные. Однако, распутать этот огромный клубок, полный маленьких узелков, которые трудно развязать, будет невероятно сложно. Пятнадцать минут прошли, как в тумане. Мысли о том, почему Роберт решил остаться с ней и поговорить по душам, почему не убежал, были вытеснены мыслями о том, что будет с ней дальше. Нет, понятно, выход только один – казнь, тут даже думать не надо. Но как быстро будет назначено заседание? Завтра? Сегодня? Через полчаса? Ожидание было просто мучительным. Лучше бы Натан в тот вечер прям на пороге выстрелил бы не только в Билла, но и в Мону, чтобы сделать одолжение всему штату. Подумаешь, убили каких-то там Мону Ланиус и Билла Коллинза. Штат бы выдохнул, меньше людей пропадать будет. Меньше семей потеряют своих детей, меньше людей потеряют родных, близких или просто хороших друзей. Из пучины мыслей преступницу вытащил громкий удар дубинкой по решётке её камеры. - Тебе нужно отдельное приглашение, Ланиус?! – орал на девушку надзиратель Брукс. Кажется, весь блок ненавидит эту девушку. А надзиратели убить готовы. - Да слышу я тебя, ты так орёшь, что тебя вся тюрьма слышит… Брюнетка поднялась с койки, выходя из камеры. Правда, как только она вышла, она моментально огребла дубинкой по виску от Брукса. - Это научит тебя держать свой поганый язык за зубами… - прошипел мужчина, толкая девушку в спину, чтобы та пошевеливалась. Из-за толчка в спину Мона сделала пару неуклюжих шагов, идя дальше уже ровнее. Где-то за спиной этого старого тюремного волка плёлся Роберт, который держал в руках ключи от камер. Казалось, будто отец с сыном идут поднимать различного рода преступниц. Молодой надзиратель казался напуганным, боялся совершить хоть одну ошибку, что-то сделать не так, потому что матёрый Брукс не прощает даже малейшей ошибки. Даже молодым, недавно заступившим на службу парням и девушкам. Мона зашла в столовку, беря себе еду, как и все остальные заключённые. Сесть было просто некуда. Все столы были заняты, а сесть хотелось отдельно от всех. Поэтому пришлось садиться за стол, где сидела какая-то тихоня, которая ела скромно, как мышка, а от одного вида севшей напротив неё брюнетки чуть не упала со своего стула, мало ли, сейчас замахнётся и даст в челюсть. Или зубы выбьет. Или убьёт. Однако, максимум, что сделала Ланиус – посмотрела на соседку по столу исподлобья и фыркнула. Девушка продолжила свой завтрак, дрожа как лист на ветру. Она всё равно боялась эту странную женщину. А кто бы не боялся – напротив вас сидит девушка под два метра ростом, у которой на лбу можно играть в «крестики-нолики» или при желании пожарить яичницу, неестественно большие чёрные глаза, которые пугали своей пустотой, длинные чёрные волосы, струящиеся по плечам и спине, тонкое… Нет, тощее тело, если снять с Моны тюремную робу, то можно будет считать все её рёбра и все позвонки, и кривая верхняя губа, на которой едва заметен небольшой шрам. Добавить сюда волчий взгляд, которым преступница смотрит буквально на всех и каждого – получится неплохой персонаж для фильма ужасов или для рассказа историй перед костром ночью. В чёрном-чёрном городе, на чёрной-чёрной улице ходила девушка. У неё были чёрные-чёрные волосы, чёрные-чёрные глаза… И так далее. Мона посмотрела на свой завтрак: овсянка на воде, яблоко и какой-то йогурт с химическим вкусом персика. Девушка не стала трогать ни сваренную на воде овсянку, ни йогурт. Она сразу взялась за яблоко. Оно было таким… Сочным, сладким, хрустящим… Этот вкус и запах… Интересно, а какие яблоки на вкус в том яблочном пироге, который пекла мама?.. Так хочется попробовать… В детстве не выпало такой возможности. Да и вряд ли когда-то ещё выпадет. А перед смертью хочется попробовать мамин яблочный пирог… Девушка продолжила есть хрустящий сладкий фрукт, погружаясь в свои мысли и воспоминания о детстве. Её абсолютно не волновало всё то, что происходит вокруг неё. Ей было просто наплевать на весь окружающий мир. Волновал её только собственный внутренний мир с её внутренними демонами, с которыми она прошла всю сознательную жизнь. Вон где-то одна девушка напала на другую просто за косой взгляд, а может, и за грубое слово, вон там националистка напала на темнокожую заключённую. А Моне Ланиус наплевать, она ест яблоко, размышляя о том, что было бы неплохо попросить в качестве последнего ужина мамин яблочный пирог. Это же… Мамин яблочный пирог. Да, мама ненавидела, втаптывала в грязь всё детство. Но всё же… Этот пирог… Он такой особенный. Его своими руками пекла женщина, которая произвела Мону на этот свет… Брюнетка встала из-за стола, оставляя своей соседке нетронутый йогурт. Ну не хочет она сама есть это нечто, выдающее себя за йогурт с персиком, который по факту является просто какой-то химической дрянью с пятью-шестью волокнами непонятно чего. Может, персика, может, абрикоса, может ещё какой хрени. Она подошла к мусорному баку, чтобы выбросить эту безвкусную ересь, которая называлась овсянкой на воде, хотя была сварена без минимального добавления соли и сахара. - Эй, ты! – крикнула националистка подошедшей к баку Ланиус. – Выглядишь, как еврейка! Ты кто по национальности, а?! Я с тобой разговариваю, чё молчишь?! Мона развернулась к другой преступнице, ударяя её со всей дури кулаком в челюсть, заставляя националистку упасть на пол. Когда та была на полу, брюнетка продолжила наносить удары в лицо другой девушки. На лице была садистская улыбка, в глазах горел тот самый огонь, который горел при мучении жертв. О да, как она скучала по этому чувству, когда она доставляет мучения, а жертва орала в агонии, прося остановиться. Из мира фантазий об избиении провокаторши преступницу вырвал голос надзирателя Брукса, который стремительными шагами направлялся к ней, чтобы… Очевидно, очередной раз наорать на неё. Не так стоит, не так смотрит, не так одета, не так живёт. - Мона Ланиус, вас вызывают на допрос по вашему делу, - коротко и чётко сказал мужчина своим поставленным голосом, после чего заковал девушку в наручники, уводя её из столовой. Ну, хотя бы не придётся отчитываться за эту драку, пусть она и была только в воображении брюнетки. Хотя, было бы неплохо воплотить именно эту фантазию в реальность. И ещё парочку убийств. И потом закинуться какой-нибудь наркотой, чтобы словить очередной приход. Прекрасный план. Был бы, если бы Мона не была в условиях тесной камеры, в которой можно поговорить только с молодым наивным надзирателем Робертом, фамилии которого она даже не знает и которого даже не может ударить, хоть он её и бесит. Жутко бесит. Брукс завёл девушку в комнату для допроса, где уже сидел Натан Коул. Он смотрел на преступницу с таким отвращением, что, казалось, сейчас возьмёт ведро, чтоб в него выпустить рвоту от вида убийцы и истязательницы, которую он недавно арестовал. Мону грубо толкнули на стул, чтоб она не стояла столбом и наконец села. Надзиратель покинул комнату, оставляя наедине преступницу и полицейского. Мужчина чуть откинулся на стуле, принимая более удобную для себя позу. - Перед тем, как мы начнём, я тебе должен твои права зачитать. Хотя, я не очень хочу этого делать… Итак, у тебя есть право хранить молчание, всё, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в судебном заседании. Ты не заявляла о том, что тебе нужен будет адвокат, поэтому допрос будет проходить без твоего адвоката… Коул швырнул на стол одну из папок с документами, заставляя Мону, которая отвлеклась, полностью уходя в свой внутренний мир, подпрыгнуть на стуле от неожиданности. Натан резко открыл папку, перелистывая страницы дела. - Это только один том доказательств против тебя! Понимаешь, о чём я?! Один том! Тут только несколько жертв! Представь, сколько ещё томов дела накопилось за пять лет твоей деятельности! Против тебя есть все доказательства! Твои отпечатки пальцев, отпечатки твоих ног, потожировые следы! Я удивлён, что полиция тебя поймала спустя столько лет… Если бы твоим делом нормально занимались, тебя бы после первого убийства поймали и казнили! Да я про тебя абсолютно всё знаю! Вплоть до даты твоего первого чиха!.. Девушка немного нахмурилась, чувствуя, что что-то здесь не так… Будто бы голос Натана растворился в пространстве, заменяясь на какой-то чужой голос, который казался до боли знакомым. Этот низкий голос, этот тон, тембр… Чёрт… Нет, нет! Только не голос Билла Коллинза! Мона не хотела, чтобы этот урод Коул говорил голосом её любимого человека. Брюнетка закрыла уши руками, мотая головой. - Господи, замолчи, замолчи, замолчи! Я не хочу тебя слушать! Нет! – девушка чуть не заплакала от собственного бессилия. Она не хотела слушать обвинения, которые озвучивались голосом мёртвого товарища. Мону трясло от истерики. Истерики от того, что она слышит до боли знакомый голос, который однажды её так успокаивал… Голос человека, который был готов спрятать, защитить, помочь… Ланиус поджала к себе колени, ставя ступни на стул. Защитная поза «Замри» из знаменитой триады «бей, беги, замри». Мона заплакала, она не была готова слушать голос Билла. Только не в этот момент. Казалось, что она медленно сходила с ума. - Пожалуйста… Билл… Не говори ничего… Я не хочу тебя слушать… - девушка хлюпала носом, дрожа. Она даже не понимала, что перед ней сейчас сидит далеко не Билл Коллинз, тот в могиле лежит и питает собой червей и личинок. Натан посмотрел на Мону, подходя к ней и дёргая за руку, чтобы она открыла голову и посмотрела на него. - Меня, если ты забыла, зовут Натан Коул! А для тебя я офицер Коул! Тебе ясно?! Однако Ланиус даже не шелохнулась. У неё случилась очередная паническая атака из-за страха того, что человек, который боготворил её и тёрся о её ноги, орёт на неё и едва не угрожает. Брюнетка чуть ли не задыхалась из-за своей панической атаки, она опять была в том же состоянии, что и с утра, когда к ней в камеру пришёл Роберт. Опять эта темень в глазах, желание стошнить прямо на пол, панический страх, мурашки по коже, слёзы, которые льются из глаз просто бесконтрольно… Господи, сделай так, чтобы это всё побыстрее закончилось. Девушка не могла самостоятельно успокоиться. А Коул даже не спешил что-либо делать, кроме того, как смотрел на неё, ожидая, что она успокоится. Хотя, когда он увидел, что самостоятельно Мона не сможет успокоиться, он налил ей стакан воды, поднося к кривым губам, чтобы она сделала глоток. Ланиус взяла дрожащими руками стакан, отпивая немного воды. Правда, половина налитой воды вылилась на пол из-за того, насколько тряслись руки у преступницы. После нескольких глотков и пяти минут проливания слёз, девушка успокоилась, садясь на стул как нормальный человек. Она посмотрела на Натана, будто пытаясь понять, у неё ещё есть галлюцинации или уже нет. Вроде, перед собой она видит Натана Коула, не инопланетянина, не лошадь, не Билла. - Успокоилась? Допрос можем продолжать? – спросил полицейский, доставая ещё один том дела и открывая его. Снимки с места преступления, кровь, разбросанные внутренности, мёртвые тела, отрубленные головы. У девушки загорелись глаза. Хотелось вернуться в этот момент. Повторить это веселье ещё раз… В больной голове все те времена, когда она упивалась мучениями своих жертв, громко хохоча, были просто потрясающими. Но в глубине души она понимала, что это неправильно. Нельзя наслаждаться чужими страданиями, это нездорово. Но в моменте она просто ловила кайф. Уничтоженная наркотиками психика не воспринимала адекватно окружающую действительность, а всё то, что говорило сердце и говорила душа, Мона просто игнорировала. Действительно, зачем слушать своё сердце, которое говорит «Сдайся добровольно», если можно послушать свой мозг, который говорит «Закинься наркотой, забудься в пьяном угаре, а потом убей ещё парочку людей и нарисуй ещё парочку картин». Конечно, легче повестись на свои потребности и желания. - Красиво… О, это же из дома Пола и Дженис! Их я очень хорошо помню. Потрясающие люди… Пол постоянно изменял своей жене, а она постоянно плакала, что отражалось на их общей дочери… Ох… Жаль девочек… А вот Пола вообще не жалко. Пытался своей жене изменить с её лучшей подругой. Вот же… Самонадеянный ублюдок… - с омерзением произнесла Мона, отодвигая от себя том дела. Будто ей было наплевать на то, что там написано, будто она всё это хорошо знала без того, что Натан показал ей этот расписанный мелким шрифтом лист бумаги. - Даже не думай, что у тебя получится оправдаться… Ты убила их! Всю семью, включая нерождённую дочь! Ты хоть понимаешь, что за один этот поступок тебя надо казнить?! И Какова была твоя цель? Переплюнуть Гейси? - Я что, так похожа на огромного толстого мужика? – посмеялась Мона, но Натан не обратил на это никакого внимания, продолжая давить на девушку: - Ты его уже преодолела! Не просто преодолела, в три раза больше трупов! И тебе ни капельки не стыдно?! – орал Коул, едва не стуча кулаком по столу. Ланиус улыбнулась, после чего захохотала во весь голос. - Ты ещё наивнее, чем этот молодой надзиратель, который только из академии сразу в тюрьму надзирателем устроился. Ты, вроде, старше него… По крайней мере, тебе на вид гораздо больше лет, на десяток так точно… Но ты гораздо более наивный, если считаешь, что мне не чуждо понятие совести. У меня нет совести. Я потеряла её, когда была ещё маленьким ребёнком. Я потеряла совесть, когда только произошло первое знакомство моего затылка с дверным косяком. Когда мать сказала, что лучше бы я на свет вообще не рождалась. Да, всему тому, что я натворила нет оправдания. Я признаю себя виновной во всём том, что я натворила. У тебя остались какие-то вопросы? Натан посмотрел на неё тем же волчьим взглядом, который и Мона дарила всем окружающим. Взгляд преступницы стал точно таким же, волчьим. Она была готова и атаковать, и защищаться, если Коул начнёт словесно нападать. Напряжение было просто дичайшим. Полицейский выдохнул, откладывая том. - Да к тебе очень много вопросов. Почему Билл Коллинз к тебе присоединился, почему ты оставила в живых Тину Розенберг, по какому принципу ты выбирала жертв, как тебе удавалось так долго скрываться от полиции, хотя были все доказательства на лицо, где вы двое переживали зимнее время года, в чём смысл этих картин? Это только капля в море из того, что я хотел бы у тебя спросить. Девушка прищурилась, ухмыляясь. - Ты уже столько вопросов перечислил… Уверен, что хочешь пропустить свой обеденный перерыв? Мозг от таких перебоев в питании не поплывёт? На меня вон посмотри, у меня было непостоянное питание. Она посмеялась вновь, правда, когда шатен ударил громко по столу кулаком, она взвизгнула от неожиданности, смотря на него. - Я начну немного с другого вопроса. Почему ты назвала меня Биллом? Ты ведь прекрасно знаешь, как меня зовут, но при этом всё равно назвала меня чужим именем. Полицейский положил руки на стол, скрепляя их в замок и смотря на допрашиваемую. Мона притихла, потому что не знала, как это объяснить. Она никогда не прорабатывала свои проблемы с психологом, и с бухты-барахты было очень трудно сказать малознакомому человеку, что с ней происходит. Вот как ей объяснить, что она сходит с ума… Или уже сошла. Как объяснить, что в один момент вместо голоса Натана она услышала голос погибшего товарища? Как объяснить, что паниковать она начала из-за того, что испугалась того, что он так кричит на неё? Человек, который отдал за неё жизнь… Он бы так никогда не поступил. Девушка посмотрела на Натана исподлобья, после чего отвела взгляд. Она попыталась сообразить, как объяснить, что её только что накрыло и почему. Почему ж всё так плохо… Почему нельзя закончить страдания Ланиус прямо сейчас? Натан, просто возьми пистолет и нажми на спусковой крючок. Пусть всё это прекратится в один момент. - Я даже не знаю, как тебе сказать. Я услышала вместо твоего голоса голос Билла. Вот и всё. Даже не спрашивай, как это произошло. Я уже пять лет как с ума сошла… Если не больше… Брюнетка грустно улыбнулась, кладя голову на стол. Ей абсолютно не нравилось её нынешнее состояние. Хочется просто в тишину и спокойствие. А это достигается только в могиле. Откуда столько мыслей о смерти. Несколько дней назад их ещё не было. Что происходит сейчас? В её голове происходил настоящий хаос. Шторм. Эмоции бушевали, воспоминания о том, что происходило на протяжении последних пяти лет, не давали думать нормально, всё перемешалось… Как в том урагане, который был совсем недавно… Буквально несколько месяцев назад. Как они с Биллом тогда не погибли – тайна для самой преступницы. Коул скрестил руки на груди. - Не важно. У нас есть более важные вопросы на повестке. Вплоть до обеденного перерыва эмоциональный тон допроса напоминал американские горки: вот они вышли на один лад, а потом всё резко летит вниз с огромной скоростью, потому что Ланиус начинала смеяться в лицо Коулу, издевалась над ним словесно, одним словом провоцировала его на агрессию. Пусть Натана и было очень трудно спровоцировать, но пару раз он замахивался на брюнетку дубинкой, но очень быстро напоминал себе про этику, поэтому сдерживался от удара, садился обратно на стул и продолжал допрос. Томов дела было очень много. Да и на некоторые вопросы, особенно уточняющие, Мона попросту отказывалась отвечать. На предложение о предоставлении адвоката она тоже отказалась, её невозможно защитить или оправдать. Нечем оправдывать. Нечем защищать. Если только поднять её детские медкарты, где расписаны все травмы, которые она получала в детстве: переломы, раны, синяки, прочее, - которые отец оставлял маленькой девочке в детстве. И то, это не оправдание. Это даже не смягчающие обстоятельства. Это просто плевок в воздух. Бессмыслица. Никто даже слушать не будет. Когда подошло время обеденного перерыва, в дверь комнаты постучал Роберт, заходя. Ланиус буквально сразу взбесилась. Её бесил один вид этого веснушчатого лица, соломенных волос, голубых глаз, курносого носа и тонких губ, растянутых в идиотскую наивную улыбку. Ведёт себя, как ребёнок. Это и бесит. - Офицер Коул, у вас обеденный перерыв… И Моне Ланиус тоже нужно идти на… - начал было говорить молодой надзиратель, но его грубо прервали сидящие в комнате, синхронно сказав ему: - Заткнись и выйди! Парень раскраснелся, выходя из комнаты, он почувствовал себя виноватым в том, что вмешался в процесс допроса. Натан перевёл взгляд обратно на Мону, которая смотрела на дверной проём. Девушка будто пыталась прожечь дыру, чтобы потом прожечь другую дыру в теле молодого надзирателя. Бесит её эта наивная морда. Коул кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Брюнетка перевела взгляд обратно на полицейского, хмурясь. Настроение было полностью испорчено. Допрос закончился только тогда, когда время приближалось к глубокой ночи. Ответы, которые офицер хотел получить, были получены, пусть и приходилось повторять их как на полиграфе, по нескольку раз, чтобы всё же вывести девушку на ответы. Из комнаты для допросов Мону забрал офицер Брукс, ведя её обратно в камеру. Однако, когда они зашли в блок и зашли на нужный этаж, девушка немного потерялась в пространстве и времени. Она не поняла, как с неё были сняты наручники, потому что Брукс обычно дёргал так, что можно было упасть на колени, причём не просто упасть, а ещё и разбить эти колени к чертям. А сейчас, эти наручники будто испарились, а коридор не был освещён вовсе, да и вообще напоминал какой-то вход в мистическую пещеру. Ланиус наклонила голову вбок, подходя к этой мистической темноте. - Здесь кто-нибудь есть?.. – тихонько спросила девушка, подходя ещё ближе. Из мистической темноты будто бы эхом раздался детский смех, после чего из темноты выбежали маленькие дети, которые стали тянуть Мону за рукава тюремной формы, смеясь и утягивая за собой. - Тётенька, тётенька! Пойдёмте с нами в мячик играть! – детские голоса разносились эхом по коридору. Брюнетка невольно улыбнулась, идя за детьми, которые звонко смеялись, тянули за собой девушку, рассказывая ей, как будет весело сейчас с ней играть в мячик, даже учитывая то, что она взрослая. Она была более опытная, может стать ведущей в какой-нибудь игре или организатором. Однако, не успев насладиться приятной тёплой атмосферой, Ланиус почувствовала панический страх, когда из темноты сверкнули два зелёных глаза, а после и появился их обладатель. Тот самый мужчина, который в детстве угрожал маленькой девочке, что плохо будет её друзьям, если она не согласится «сыграть с ним в игру, которая гораздо интереснее того, во что играли дети во дворе». - Ну здравствуй, солнышко, - сказал мужчина, ухмыльнувшись и хватая заключённую за руки и утягивая за собой. У Моны просто встал ком в горле, она даже крикнуть не могла, не могла позвать на помощь, да хоть того же Роберта, который её раздражал. Может, покажет, что он полезен хоть на полпроцента. Девушка попыталась вырваться из лап страшного и странного мужика, чтобы просто убежать от него, чтобы избежать очередного акта надругательства над ней. Хватило в детстве одного раза. - Не надо! Пожалуйста! – выкрикнула через силу брюнетка, не оставляя попыток вырваться из хватки этого старого дьявола. Мужчина продолжил утаскивать за собой бьющуюся девушку в темноту, держа её руки. Будто хотел утащить её в Геенну огненную, чтобы там её пытали бесы. Мона, наоборот, пыталась выбраться из лап страшного волка. Однако, в определённый момент, её ударили в висок, заставляя повернуться к ударившему. Ланиус повернула голову, замечая, что ударившим был её отец. Мужчина дёрнул девушку за плечо, толкая её на стул, который стоял возле стола, за которым обычно дети собирались в детстве. Кругом бегали младшие братья и сёстры. Ну, так казалось, потому что их лица были расплывчатыми или вообще напоминали каких-то монстров. Но на этом застолье она не чувствовала себя желанной гостьей. Скорее, чем-то вроде бельма на глазу у обоих родителей. На столе стояло огромное количество цветов, которых в доме никогда не было, потому что дома никогда не было денег. Собравшиеся в комнате сели за один стол, и все сели именно напротив Моны, смотря на неё. - Мона… Мона… - откуда-то из неизвестности звал девушку до боли знакомый голос. Господи, почему Билл Коллинз опять пытается пробраться в её разум… Зачем ему это нужно… Комната погрузилась в тишину. Существа, собравшиеся за столом, смотрели на брюнетку. Различить она могла только маму и папу. Дети же не были похожи на её братьев и сестёр, это были какие-то люди, у которых вместо лиц были животные морды. Кто-то имел морду свиньи, которая была запачкана грязью и кровью, у кого-то была морда ягуара, клыки которого были испачканы в крови. Девушка открыла рот, чтобы что-то сказать, но её тут же оборвал отец одним жестом, будто они хотели в тишине дождаться какого-то чуда. - Мона… - голос Билла давал лишь ощущение дискомфорта. Хотелось просто закрыть уши, чтобы его не слышать. Но руки не желали двигаться. Девушка заметила, что она примотана к столу верёвкой, которая была заклёпана на этом столе. Откуда вообще взялась эта верёвка… Из глаз полились слёзы. Мать встала из-за стола, подходя к духовой печи и доставая из неё яблочный пирог. Девушка дёрнулась на стуле, пытаясь вырваться из оков верёвки, что вообще не получалось. - Мона… - Роберт потряс немного заключённую за плечо, на что та взвизгнула, просыпаясь и ударяя молодого надзирателя рефлекторно в челюсть кулаком, на что тот отошёл на пару шагов назад, будучи шокированным. Брюнетка немного приподнялась на койке, пытаясь понять, спит она или уже находится в реальности. Увидев держащегося за челюсть надзирателя, Мона выдохнула. Она уже не спит. Она в реальности. Это уже хорошо. - Сильно ударила? – спросила девушка почти безэмоционально. Она не сильно беспокоилась за парня, который её бесил. - Нет… Просто немного побаливает… - тихонечко сказал Роберт, потирая свою челюсть. Ударила, на самом деле, Ланиус достаточно ощутимо, пусть она и выглядела, как скелет, обтянутый кожей. - Ничего, лёд приложишь, не переломишься… - всё так же произнесла преступница без каких-либо эмоций. – Так зачем ты пришёл? Уже время подъёма? - Ну… Просто ты сегодня в столовой дежуришь… Вот… Посуду там моешь… Еду накладываешь… Мона тяжело вздохнула. Дежурит… Конечно… Главное, драку с поварихой не устроить, а то две сильные женщины на кухне – опасно для здоровья обеих. Повариха эта, вроде, тоже кого-то убила, хотя, возможно её защита доказала, что это было убийство второй степени. Как хорошо, что в случае Ланиус никто не будет давить на то, что все убийства были совершены по неосторожности, потому что она сама признала свою вину, сказала, что её умысел был направлен на смерть в мучениях каждой из её жертв. Роберт повёл девушку в столовую, придерживая её за предплечье, чтобы она не убегала. Хотя, куда ей бежать, по сути… На свободу? А там кто-нибудь вообще ждёт? Если только одна из младших сестёр, которая по любому поводу прибегала в слезах, крича «Сестрёнка!», а Мона прижимала младшую сестру к себе, выслушивая и помогая ей в решении проблемы. Почему решал всё самый старший в семье ребёнок? Потому что мама где-то в рехабе, папа в запое, если к нему подойти, он может ударить. Хотя, младшеньким ещё не доставалось так, как старшей. На старшего ребёнка семьи Ланиус можно было спихнуть абсолютно всё: драку братьев, непокормленного младенца, слёзы трёхлетней сестры, у которой мишка оказался без лапы из-за того, что один из братьев оторвал эту несчастную лапу… Почему в драке двух братьев, плачущем младенце, которого обязана кормить мать, оторванной братом лапе медвежонка сестры виновата именно Мона? А просто потому что. Удобно найти крайнего. А старший ребёнок в семье – вдвойне удобно: не уследил или не уследила – вот ты и крайний или крайняя. А родители… А что родители? Папа и мама, вообще-то, работают! А ты, кроме соплей в носу, ещё ничего не заработала. Парень завёл девушку на кухню, после чего та ушла мыть посуду за поварихой. Женщина, которая варила какую-то трижды переваренную гречку, шарахнулась от вида брюнетки, которая подошла к раковине, чтобы помыть посуду, которая уже была испачкана в процессе приготовления этой хрени. - Если хочешь быть полезной, иди расставь йогурт на раздачу! – грубо произнесла повариха. Она понятий не имела, какой будет реакция. Ланиус повернула на неё голову, смотря на неё своим хмурым взглядом, но всё же не стала ничего говорить, отправляясь расставлять йогурт на раздачу. Девушка молча выполняла свою работу под аккомпанемент фраз поварихи о том, чтобы она пошевеливалась, ведь «скоро придут девки, им жрать надо». Мона хотела взять одну из баночек йогурта, который сегодня был со вкусом химической клубники, и швырнуть этот проклятый йогурт в рожу этой мерзкой бабище. Чтоб наконец заткнулась и перестала приставать со своим «быстрее» и «пошевеливайся, лупоглазая». Когда в столовку пришли заключённые, Ланиус была поставлена на ответственный пост – накладывать кашу девушкам, которых она даже видеть не хотела. Националистка со вчерашнего дня никак не могла успокоиться, сегодня снова пристала со своим вопросом о происхождении Моны, а не еврейка ли она? А может, она из племени индейцев? Ну, вдруг у неё пращур был индейцем. А может быть, её дед был мексиканцем? А может… - Заткнись и возьми свою кашу, - грубым тоном одёрнула брюнетка неспокойную арийку, пихая ей в руки поднос. Подарив непонимающей девушке волчий взгляд, Мона продолжила заниматься своими делами. А сегодня весь день так дежурить… Мама дорогая… К этому завтраку девушка даже не притронулась. Фруктов сегодня не было, даже съесть было нечего. А если есть нечего, да и можешь продержаться без еды – почему бы и не пропустить приём пищи. Тем более, что по здоровью именно Моны это не ударит. Какое здоровье, если его уже нет? Печень уничтожена алкоголем, а нос – наркотиками. Вен на руках вообще нет, они полностью исколоты шприцами. Когда завтрак был окончен, Мона принялась за мытьё посуды. Её бесила эта грязная работа. Радовало только одно – она смогла на кухне умыкнуть у поварихи деньги. Купит себе место в очереди на разговор по телефону. Сестре позвонит. После того, как грязная работа была окончена, Ланиус пошла к телефону. Правда, её оттолкнула другая заключённая, которая начала орать что-то на испанском. «Ясно, латиноамериканка, за наркоту, видимо, попала… - подумала про себя художница. – Ничего, деньги её быстро уймут.» Брюнетка достала из кармана тюремной формы купюру в сто долларов. - Я покупаю твоё место. Тебе ясно? – холодно произнесла девушка, пихая купюру в руки латиноамериканке и вставая рядом с телефоном. По памяти Мона набрала номер телефона своей сестры, которая была по старшинству второй среди восьми детей семьи. Ей очень хотелось поговорить с Лилией… Она очень любила своих братьев и сестёр. До безумия любила. Брюнетка приложила трубку к уху, слушая мучительно долгие гудки, перебивающиеся не менее мучительной тишиной. Девушка очень боялась, что трубку никто не снимет. - Алло? – послышался в трубке знакомый голос, который буквально разбудил ждущую Мону. Это точно Лилия. – Лилия Андерсон на связи. Все слова, которые Ланиус хотела сказать, застряли в горле. Она не могла произнести ни единого слова. Брюнетка только приоткрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но с того конца снова послышался голос Лилии: - Алло? Вы ещё здесь? У вас всё хорошо? - Лилия… Это… Это Мона, - еле произнесла преступница через застрявший в горле комок слов. - Мона? Сестрёнка! Господь Бог услышал мои молитвы, ты жива! Как ты? Как ты себя чувствуешь? Что с тобой случилось? Ты так резко пропала из дома. Я так за тебя переживала… - девушка на том конце провода чуть ли не плакала от счастья того, что родная сестра жива и позвонила ей. - Ты смотришь новости?.. – спросила Ланиус, вытирая скатившуюся по щеке слезу. Она очень боялась, что сестра сейчас начнёт плакать. Мона дала себе слово – никогда не расстраивать младшеньких, как бы сильно ей этого не хотелось. – Недавно арестовали преступника, которого прозвали «Художник» за то, что он оставлял на местах преступления картины, посвящённые жертвам… - Мона, ты пострадала от лап этого ужасного человека?.. Ты ранена? Где ты сейчас, милая сестрёнка? Я приеду к тебе! - Лилия, это я! Это я этот «Художник»! – брюнетка расплакалась. Она поняла, что теперь Лилия будет расстроена. Будет плакать. Никогда её не простит. На том конце трубки была тишина. После этого удушающего безмолвия послышались всхлипы. Лилия всё же расплакалась… - Лилия… Я тюрьме Лэйк-Чарльз, штат Луизиана. Не нужно ко мне приезжать, хорошо, милая?.. Скоро меня будут судить. И приговорят к смертной казни, скорее всего… Пожалуйста, не приезжай, малышка… Просто знай, что я тебя очень люблю… Ланиус внимательно слушала, что происходит на том конце провода. Очевидно, что сестра плакала. Вот, судя по звукам, к ней подошёл муж, протёр её слёзы платочком, прошептал какие-то успокаивающие слова. - Сестрёнка… Я на тебя не в обиде… - пролепетала Андерсон. Она никогда не врала. Не умела она врать. Скромная, какой и подобает быть монашке. Хотя, была любимой доченькой. Наравне со всеми младшими. В отличие от Моны. – Я тебя тоже очень люблю, милая… Если не хочешь, чтобы я приезжала, я не буду приезжать. Я была очень рада тебя слышать. Правда-правда. Целую тебя в лобик, моя радость… Господь примет твою душу и простит тебя. - Спасибо, милая… Прощай… - брюнетка положила трубку, рыдая чуть ли не в голос. Слёзы лились сами собой, просто ручьём. Слава всему, что есть на этом свете, что сестра смогла простить. Преступница отошла от телефона, чувствуя некое облегчение от того, что родная сестра нашла в себе силы её простить. Мир погрузился в какую-то тишину, всё вокруг размылось. Будто бы Мону поместили под стеклянный колпак. Не было ничего слышно. Девушка просто молча прижалась к стене, сползая вниз медленно. Она словно почувствовала себя маленькой девочкой, которую только что побили и орали на неё за то, чего она даже не делала. Сердце колотилось с бешеной скоростью. Словно это была очередная паническая атака. Ланиус не слышала и не видела ничего. Её дыхание сбилось, в глазах всё поплыло. Словно всё вокруг было плохим сновидением. Очень плохим сновидением. Девушка смотрела в одну точку своими пустыми глазами. Все чувства разом пропали. Потерялось даже ощущение времени. Всё замедлилось, а её собственное дыхание словно стало громче. Дыхание вообще было единственным звуком, который она слышала. Брюнетка не знала, сколько времени прошло с момента, как она впала в такое состояние. Может, час, может, больше… В сознание её привело то, что разгорячённой кожи коснулась холодная тряпка. Мона моргнула пару раз, смотря на окружающий мир. - Как… Я оказалась в камере… - спросила девушка, хватаясь за намоченный лоб, словно пытаясь вспомнить, сама ли она сюда дошла. Да нет, не могла, она на пол села рядом с телефоном. Кто-то её сюда привёл? Но кто? Другие заключённые девушки просто побили бы её и пришла бы в себя она только в тюремном госпитале. Да и лоб не был бы мокрым и холодным. - Это я тебя сюда привёл… - послышался чей-то звонкий и до боли знакомый голос. Мона посмотрела на говорящего, обнаруживая перед собой раздражающего её молодого Роберта. Так хотелось врезать ему промеж глаз, чтобы он отошёл и не трогал. Хотя, странным образом, присутствие этой наивной мордахи её успокаивало. - У меня такое ощущение, что я попала в какой-то цикл, я постоянно вижу твою рожу! – процедила сквозь зубы преступница, отстраняясь от парня, как чёрт от ладана. Парень даже никак не шелохнулся. Он просто молча стоял, протирая горячую кожу Ланиус холодной тряпочкой, чтобы немного её успокоить. Даже при том, что она отстранилась от него. Он просто сохранял спокойствие и продолжал делать то, что он делал, чтобы помочь девушке. Брюнетка просто бесилась, она не понимала, откуда этот парень вообще взялся такой наивный в надзирателях?! В надзиратели идут либо суровые мужики, а-ля Брукс, либо те, у кого есть внутренний стержень. А этот рохля как сюда затесался?! Шёл бы он лучше работать простым юристом в юридическую клинику, помогал бы клиентам если не своими знаниями, то хотя бы своей обаятельной и нежной улыбкой. Какого чёрта он полез в надзиратели? Его заключённые просто сожрут и костей не оставят. Либо сделают из него свою шестёрку. Принеси, подай, уйди и не мешай. Из таких мямлей на выходе получаются либо послушные собачки, либо психологически травмированные люди, которые шарахаются от каждого шороха, засыпают исключительно с ночниками, а желательно с огромным количеством ночников, чтобы точно не было страшно, а от стука в дверь начинают верещать, как маленькие девочки. Вот Роберту это надо? Ответ кажется очевидным, раз он пришёл на эту должность. Блондин вздохнул, выходя из камеры, махнув Моне рукой, чтобы она тоже выходила. Ей надо дежурить на обеде. А потом и на ужине. Мыть посуду за заключёнными женщинами. День прошёл просто отвратительно. Ланиус хотела что-нибудь сломать. Её опять в столовке едва не спровоцировали на драку девушки из соседней камеры тем, что называли её лупоглазой рыбой, дешёвой проституткой, кричали ей в спину, что за детоубийство она будет гореть в аду, но самым главным, что её задело больше всего, была фраза «Тебя в детстве головой не прикладывали об косяк?!» Брюнетка бы кинулась на провокаторш, если бы не возникший из неоткуда Роберт, который не прекратил бы конфликт фразой «Эй! Не ваше дело, через что прошёл в детстве человек!» В глазах преступницы он получил даже пару очков репутации. В камере стоял какой-то неприятный запах. Фиалки, что ли… Откуда в камере фиалки?.. Мона их терпеть не может, её тошнит от одного запаха этих цветов. Она любит розы… Да, может, очень банально, но она любила эти цветы за бархатную текстуру их лепестков, за нежный ненавязчивый запах, за насыщенный красновато-бордовый цвет лепестков. И шипы. О да, эти острые шипы. Они тоже прекрасны. Ланиус хотелось бы уколоться, чтобы почувствовать себя живой. А фиалки… Что в них такого особенного? Ни зла, ни фантазии. Брюнетка повернулась к решётке, которая, по какой-то причине была оплетена полевыми цветами. Странно, только что же их не было. Они буквально появились из неоткуда. Девушка посмотрела под свои босые ноги, обнаруживая, что она стоит на цветочной поляне. Она физически ощущала эту приятную щекотку босых ног. Трава… Она очень давно мечтала пробежаться босыми ногами по траве. Типичные детские мечты. Девушка похихикала немного, после чего услышала знакомый голос младшего брата, Роджера. - Сестрёнка, иди к нам! Девушка подошла к решётке, которую с лёгкостью открыла. На лице была нежная улыбка, впервые за много лет. Она очень хотела увидеть своих младших братьев и сестёр, с которыми пять лет не виделась. Однако, каково было её разочарование, когда она обнаружила, что никого в коридоре нет. Улыбка быстро сменилась на полное отчаяние. Мона посмотрела по сторонам. Никого не было. Она побежала по коридору, вниз по лестнице, на улицу, где стоял старенький «Форд», который она где-то видела. Где же… Где она его видела… Из машины играла какая-то идиотская песня, которая была так знакома, что Ланиус могла расписать каждую ноту наизусть. Каждую букву из этой песни она могла воспроизвести. Из машины вышел отец. Откуда у него эта машина, у семьи никогда не было машины. Всегда ездили на автобусах, куда бы то ни было: в школу, в детский сад, в магазин, если это очень нужно. - Откуда… Откуда у тебя эта машина… - девушка вспомнила, где видела эту машину. Эта машина принадлежала Биллу. В ушах стоял шум воды. В тот день они приехали на этот чёртов маяк. – Откуда у тебя эта машина?! – прикрикнула преступница на отца. В следующий момент мужчина ударил дочь в челюсть. Казалось, что боль передалась через сон в реальность. Мона взялась за челюсть, стоная от боли. Получить по лицу было неприятно в любом случае. А от самого родного и близкого человека – двойная боль. Хотя… Это же отец, который никогда не любил, как и мать, но роднее родителей никого нет. Дети любят любых родителей, вне зависимости от того, как те с ними обращаются. - Рот закрой, соплячка! Ты кто вообще такая, чтоб со мной в таком тоне разговаривать?! Убийца и наркоманка – вот кто ты! Тварь позорная! Отец продолжал оскорблять девушку. А она даже не могла пошевелиться. Ей было больно. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, по щекам текли слёзы, дыхание было сбито. В какой-то момент мужчина схватил Мону за горло, поднимая её над землёй. Его рука была крепко сжата на чужой тонкой шее. Брюнетка закашляла, пытаясь вырваться из хватки этого тирана, который никогда не любил, и получала девушка от него только удары и оскорбления. Дышать стало просто невозможно, казалось, что сейчас она прямо во сне потеряет сознание. Вон за ней уже идёт сам Сатана, чтобы забрать её в Преисподнюю. А может, это какой-то человек… Трудно разобрать, когда кислорода нет. Просто какая-то мужская фигура. - Тише, тише, тише, сейчас всё будет хорошо… - раздался голос Коллинза. И вновь, что нужно этому умершему ублюдку. Девушка открыла глаза, обнаруживая рядом с собой Роберта, который сидел с этой пресловутой тряпочкой и бутылкой холодной воды. Мона оттолкнула чужую руку, приподнимаясь. - Ты можешь молчать, когда я сплю?! У меня из-за тебя галлюцинации! – недовольно фыркнула Ланиус, протирая глаза от сна. Она чувствовала себя просто отвратительно. Как и всегда. - Прости… Просто… Мне кажется, что мои успокаивающие слова работают. У тебя сейчас был сонный паралич… Не нужно засыпать на спине… - молодой надзиратель обаятельно улыбнулся, но в ответ получил волчий взгляд исподлобья. - Я сама разберусь, как мне спать, в какой позе и сколько. В твоих чёртовых советах я не нуждаюсь, тебе ясно? Улыбка немного спала с лица наивного парня, он просто молча кивнул, смотря в сторону. - Ты в полицейский участок часто бегаешь, я видела… - тихо пролепетала брюнетка, немного успокоившись. – Тебе не говорили, когда мне суд назначат? - Нет… У тебя дело очень объёмное… Как минимум месяц на изучение материалов судом уйдёт. Тебя ещё без адвоката никуда не пустят. Это ещё расходы на адвоката, которые тебе нужно покрыть. Ну или твоей семье… - Заткнись, - не выдержала Ланиус, прерывая надзирателя. Про семью она вообще ничего не хотела слышать. Кроме хороших новостей от братьев и сестёр. Роберт никак не отреагировал. Он очень хорошо понимал, что преступнице очень больно вспоминать о своей семье. Возможно, она пережила акты насилия в свою сторону. Или ещё что-то произошло, что стало для неё эдаким спусковым крючком к тому, чтобы стать криминальным элементом… - Либо же тебе повезёт, и тебе дадут частнопрактикующего адвоката и его гонорар оплатит местная власть… Я надеюсь, что так и будет. Не переживай… С тобой всё будет хорошо. Блондин тепло улыбнулся, смотря на преступницу, которая, судя по виду, была готова растерзать надзирателя прямо на месте. Парень вышел из камеры. Два месяца прошли, как в тумане. Каждый день был похож на предыдущий: подъём, созерцание наивной мордашки Роберта, завтрак, работа, обед, работа, ужин, отбой. Иногда между всей этой рутиной проскакивали прогулки по территории тюрьмы, когда Брукс был в хорошем настроении и разрешал немного развеяться. Но в этих днях не было ничего особенного. Мона пыталась позвонить младшей сестре, которую звали Розита, но та не узнавала голос родной сестры и говорила, что её сестра «имеет более нежный голос», а звонил по мнению девочки какой-то мужик, который пытался подстроить свой голос под женский. Лилию напрягать не очень хотелось. Ланиус уже напрягла её, до сих пор не может себе простить тот случай с телефонным разговором. Поэтому она не хотела звонить повторно. В один из дней, который начался как обычно с подъёма, брюнетка приоткрыла глаза, смотря на коридор, по которому разносился чей-то голос. Это был не Брукс, это чужой голос, более холодный и с полным отсутствием эмоциональной экспрессии. К камере девушки подошёл какой-то высокий молодой человек, рядом с которым был Роберт. - Так, Ланиус, да? Ты сегодня в прачечной работаешь, - произнёс без лишних предисловий надзиратель. - Ммм, доброе утро, мистер Минт. Хоть одна прекрасная новость за сегодняшний день. А где Брукс? Без него как-то непривычно тихо, - Мона хитро улыбнулась, смотря на мужчину. - Брукса сегодня нет, я за него. Это всё, что тебе нужно знать. Роберт. Молодой надзиратель открыл дверь в камеру девушки, после чего та вышла. Этот парень стал бесить её гораздо меньше за прошедшие два месяца, но всё равно своей наивностью он её подбешивал. Желание ударить его никуда не девалось, просто заключённая это хорошо скрывала и оставляла глубоко в себе. Во время завтрака Мона буквально заставила себя съесть пару ложек безвкусной, похожей по вкусу на бумагу, рисовую кашицу, которая буквально сразу попросилась обратно наружу, и пришлось заставить себя глотать, чтобы в желудке хоть что-то было после двухдневной пустоты. И, конечно, без драк и сегодня не обошлось. Националистка опять прессовала «не таких» заключённых, била им лица, пыталась залезть на Ланиус, которая вовремя успела убежать. Не хотелось ни ругаться, ни конфликтовать, ни делать что-либо ещё, что было бы связано с агрессией. Прачечная ждёт, вещи сами себя не разложат! Будучи одна, брюнетка наконец смогла выдохнуть. Никто не трогает. Никто не орёт. Девушка принялась за раскладывание одежды по кучкам, чтобы кофты были с кофтами, белое не мешалось с чёрным, цветное с белым тоже не желательно мешать, чтобы не получилось такой ситуации, когда человек в стирку отдаёт белую рубашку, а на выходе из человека получается розовый фламинго. В прачечную зашёл Роберт, у которого на лице была широкая довольная улыбка. В руках он держал какой-то контейнер. Он казался таким довольным, словно ребёнок, которому только что купили игрушку, которую он очень хотел. - Довольный такой… Тебе, что ли, привезли еды из дома? Ты этот контейнер держишь, будто это какая-то святыня, - Мона приподняла бровь, чуть ухмыляясь. - Ты угадала, мне мама привезла пончики, она сама их дома печёт. Будешь? – блондин протянул девушке коробочку. Ланиус посмотрела на надзирателя так, словно взглядом она вопрошала «Ты дурак?» Не то, чтобы ей было неприятно, что Роберт оказывает ей какие-то знаки внимания, отнюдь. Ей было, конечно, приятно, но… - Слушай, мой тебе совет, не делись ни с кем из заключённых тем, что тебе привезли, а то эта твоя попытка выстроить дружеские отношения может быть расценена, как твоя слабость. Девушка стала загружать одну из кучек в стиральную машинку, отводя взгляд от молодого надзирателя. - Ну… Тогда ладно, я пойду пастору предложу… - парень пожал плечами, уже собираясь уходить, но Мона остановила его, схватив его за плечо и поворачивая его к себе лицом. - Пастору? Здесь есть пастор? – переспросила брюнетка, словно пытаясь понять, ослышалась она, была ли это слуховая галлюцинация или реальность. – Роберт… Если здесь есть пастор, отведи меня к нему, я тебя очень прошу. Блондин потёр затылок. - Ну, у нас тут действительно есть пастор, только он бывает здесь очень редко и только по экстренным случаям… Он, в принципе, очень хороший… Надзиратель взял девушку за предплечье, ведя её к церкви, которая находилась на территории тюрьмы. - Только, я тебя предупредить должен, что тебе пастор может голову оторвать… - Роберт неловко улыбнулся, смотря на преступницу, которая немного не поняла, что имеет в виду молодой надзиратель. - Погоди, в смысле, голову оторвать… Буквально? – глаза Ланиус стали ещё больше, чем они есть. Хотя, казалось бы, куда ещё больше, и так на пол-лица глаза. - Ну… Да… - блондин чуть отвёл взгляд, после чего обратно перевёл взгляд на Мону. – Ходят слухи, что он – глава картеля… Я, правда, не слышал, в какой стране, но слышал, что он глава картеля. А ещё… - парень посмотрел по сторонам, будто смотря, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. – Брукс очень просил не рассказывать про это… Но есть слух, что он одной заключённой свернул шею… За что, правда, я не очень хорошо помню… Утром была жива, а потом, когда сходила в церковь, её в камере мёртвой нашли… Но, правда, никто не смог доказать вину пастора. Но его всё же побаиваются. - Я, пожалуй, в другой раз зайду… - Ланиус развернулась, уходя обратно в прачечную. Не очень ей хотелось, чтобы этот человек сворачивал ей шею. Лучше инъекция, чем этот кошмар. Не хочется ничего подобного переживать в своей жизни. Девушка вернулась в прачечную, продолжая упихивать одежду в разные машинки, запуская их и выходя из помещения. Мысли о том, что пастор вполне может свернуть ей шею, не давали ей покоя. С одной стороны, не придётся ждать суда, не придётся сидеть в зале под осуждающие взгляды толпы пострадавших. Но с другой стороны… А если он неудачно повернёт ей голову, и оставит погибать в мучениях… Хотя, дай Боже, он просто добьёт её и окончит её страдания на этом свете… А если не добьёт и оставит задыхающуюся девушку на полу? Эти мысли не давали покоя и навевали только страх. Но страх от того, как с ней поступит пастор, сменился на интерес, а как вообще выглядит этот мужчина. В голове возник образ сильного накачанного мужика, от взгляда которого шарахаются абсолютно все, даже закоренелые преступницы, а ещё под гнётом его взгляда как-то моментально можно уверовать в бога, за секунду выучить всю Библию наизусть и «Отче наш» не забыть. Мона чуть усмехнулась, выходя из прачечной и направляясь обратно в блок. А в блоке было всё, как обычно. Кто-то возвращался со своих работ, кто-то сидел в камере, листая переданные книжки. В блок зашёл Роберт, который вёл новую заключённую. Отлично, можно попросить его заодно открыть камеру. Новенькая же еле плелась за молодым надзирателем, будто она была на какой-то седативной дряни. Парень подошёл к брюнетке, чтобы открыть ей камеру, чтобы она заслуженно отдохнула. - Новенькая, что ли? – Ланиус указала на рыжеволосую девушку с ярко-голубыми глазами, у которой капала слюна изо рта. Художница сразу почувствовала какой-то подвох. Ну не ведёт себя так человек под седативными, даже под самыми сильными наркотиками себя не ведёт так человек. Как наркоманка со стажем, Мона может рассуждать об этом с полной уверенностью. - Да, новенькая. Её тоже, кстати, во многих эпизодах убийства обвиняют. А ещё, поговаривают, что она ка-… Молодой надзиратель не успел договорить. Вернее, ему попросту не дали договорить, потому что ему на шею новенькая накинула цепь от наручников, просто сводя руки, чтобы сдавить горло Роберту. Парень даже крикнуть ничего не успел, просто постарался отодвинуть от своего горла цепь, чтобы хоть немного вдохнуть. Но все попытки были тщетны. В блок вбежал Минт, доставая пистолет, чтобы выстрелить в новенькую. По регламенту можно, она угрожает жизни и здоровью молодого надзирателя. Однако и та была не пальцем деланая, повернулась к мужчине, прикрываясь Робертом как живым щитом. - Сучка… - произнесла сквозь зубы Мона, со всей своей дури ударяя новенькую в висок, чтобы вырубить. Та упала вместе с блондином на пол, руки ослабели, так что Роберт наконец-то смог вздохнуть с облегчением. Надзиратель Минт вытащил своего напарника из «объятий» рыжеволосой, усаживая его на пол и помогая отдышаться, хотя надзиратель мужского блока выглядел так, словно ничего не произошло, никаких эмоций. Роберта всего трясло от ужаса пережитого момента. Брюнетка присела на корточки рядом с молодым надзирателем, потирая его плечи. - Эй, эй, ты жив, радуйся хоть этому факту, - девушка чуть улыбнулась, правда тут же поймала на себе безэмоциональный взгляд сменщика Брукса. – Я имею в виду… Хорошо, что с тобой ничего серьёзного не случилось! Парень откашлялся, смотря на обоих стоящих рядом, кивая и поднимаясь с пола. - Спасибо большое… - пролепетал парень, уходя по своим делам. Будто ему было неловко из-за того, что только что произошло. Брукс бы его убил за такое, мол, некомпетентным слабакам здесь не место. Минт посмотрел на Ланиус холодным взглядом, словно сейчас застрелит её. Почему у него всегда такой взгляд, не выражающий никаких эмоций, кроме этой холодности. - Расскажешь Бруксу – до суда ты не доживёшь, - произнёс мужчина, таща новенькую в камеру. – Но, стоит отметить… Что этот твой поступок был… Смелым… Девушка даже немного покраснела. Она сделала что-то хорошее… Помогла человеку, который её раздражал. На лице появилась улыбка. Спокойная улыбка. Ей было приятно слушать такие слова. Может, действительно нужно было когда-то давно встать на путь «Я никогда не буду вести себя точно так же, как ведут себя мои родители»? Хотя, поздно лечить печень, когда её уничтожил цирроз. Через пару часов вернулся Роберт, у которого было мокрое лицо, глаза и нос были красные, будто он до этого плакал. Ланиус оторвалась от книги, которую она взяла в тюремной библиотеке, вставая со своей койки и подходя к решётке. - Ты чего, ревел? Не пойми неправильно, реветь – это нормально. И я ожидала от тебя чего-то подобного… - Брукс всё узнал… И отругал меня… Мне выговор вынесли, потому что я, якобы, не уследил за заключённой… За меня мистер Минт заступился и начальник Ханнакен, но это в принципе не уберегло меня от его гнева… - парень вытер рукавом своё мокрое лицо. - Слушай, мой тебе совет. Ты нежный, добрый, короче, для работы в тюрьме ты не годишься. Вали с этой работы к чёртовой матери, ты себе только нервы посадишь. А так, будет у тебя какой-нибудь начальник, который с тобой будет хорошо обращаться. Вот надо тебе, чтобы Брукс тебя прессовал? Если он тебя сейчас довёл до слёз, он на этом не остановится, поверь мне, он просто будет продолжать тебя давить. - Я не знаю… Мне здесь в принципе нравится работать. Здесь есть, с кем поговорить, например, с тобой… - Роберт хлюпнул носом, желая продолжить свой монолог, но Мона его оборвала на полуслове. - Ты же понимаешь, что меня скоро казнят? Казнят, Роберт! Я сдохну! Меня больше не будет! Я после инъекции не встану больше, не открою глаза, меня просто где-то тихо в лесу похоронят, и всё! Даже не на тюремном кладбище! Потому что всем плевать, Роберт! На меня не наплевать только моей младшей сестре! Но она вряд ли найдёт деньги, чтобы меня где-то похоронить. Мы с тобой буквально можем пообщаться ещё несколько дней. А потом всё. Адвокат не будет защищать меня в полной мере. Все слова моего адвоката – ничто, потому что никогда не получится убедить присяжных, даже вердикт мне не смягчат. Никого не волнует то, что было, всех волнует только то, что есть. Пойми одно: я никогда не вернусь с того света. Парень немного притих. Из его глаз опять полились слёзы. Он просто слишком чувствительный. Ланиус выдохнула, мотая головой. - Я имею в виду, что… Даже если ты подумаешь, что нашёл хорошую подругу для общения, то не факт, что она не является очень хорошим манипулятором. Ты слишком мягкий и слишком нежный для подобной работы. Лучше тебе будет перейти работать в другое место. Там и платить побольше будут, и начальство так сильно наседать не будет. Либо в адвокаты иди. Тоже неплохая работа. Только иди в гражданские дела, не надо связывать свою жизнь с криминалом даже так. Ты просто с ума сойдёшь здесь. Тебе нужна менее напряжённая обстановка. Брюнетка выдохнула немного. Она, конечно, знала, что вряд ли этот наивный святой мальчик послушает её советы. А кто ещё станет слушать советы двадцатипятилетней преступницы, которая сама призналась в более ста убийствах с особой жестокостью. И только этого она в жизни и добилась. Из соседней камеры высунулись руки новой заключённой. - Эй, солдатик! Подойди-ка ко мне, сладенький! – рыженькая тёрлась о решётку, заставляя молодого надзирателя засмущаться и отвернуться от неё. - Заткни свой поганый рот, каннибалка! – грубо произнесла художница, начиная раздражаться, как пару месяцев назад. Либо это чудодейственный Роберт так её успокоил, либо сама атмосфера тюрьмы такая была, успокаивающая. Даже ломка проходила как-то безболезненно. Это точно из-за этого святого блондина. - Ооо, какой знакомый голосок! Неужто сама знаменитая Мона Ланиус по прозвищу «Художник»? Классные картины, подруга! – девушка посмеялась, ластясь к решётке. – А то, что обнаружили перед твоим арестом, просто супер! О, мы же с тобой чем-то похожи, у нас обеих есть склонности к каннибализму, детка! – рыжая прогнулась в спине, держась за решётку. Мону она уже откровенно раздражала. Хотелось попросить краски и холст, чтобы нарисовать ей картину, а потом забить этим полотном. Кисточки можно не приносить, пальцами справиться сможет. - Эй! – вмешался наконец Роберт, стараясь утихомирить разбушевавшихся дам. – Мне кажется, здесь стало слишком шумно! Давайте успокоимся! - Хорошая попытка, солдатик! Такой милый малыш… - девушка лизнула решётку, ухмыляясь. Ланиус почувствовала себя просто отвратительно. В какой-то степени она узнала себя в этом поведении. Так она вела себя буквально до ареста. Могла лизнуть труп без зазрения совести, могла посадить человека на цепь, особенно, когда она была в состоянии наркотического опьянения, могла просто так кого-нибудь лизнуть в интимном месте. Брюнетку чуть не стошнило. Как она не умерла со своим образом жизни и своим ментальным состоянием? - Ведёшь себя, как шлюха… - Мона недовольно фыркнула, переводя взгляд на молодого надзирателя и уже открывая рот, чтобы продолжить говорить с ним, но соседка, которая упорно тёрлась о решётку, будто пытаясь… Да кто знает, что у этой извращенки в голове. Может, хочет спровоцировать Роберта на то, чтобы тот засмущался и убежал, чтобы продолжить провоцировать свою «подругу». - А что тебе не нравится? А разве ты не тёрлась так же о Билла Коллинза? Или вы жили целомудренно и даже не трахались? – каннибалка упорно продолжала давить на болевые точки художницы, желая вызвать у неё разрушающую агрессию, что не очень-то и получалось. Но попытка – не пытка, не получилось надавить на Ланиус, будет давить на смущённого надзирателя. – Солдатик, подойди сюда, пожалуйста… Хочу посмотреть на твою милую мордашку… И на твою персиковую попку… - А про это что-нибудь тебе в академии рассказывали? – спросила брюнетка у блондина, а в голосе её было столько сарказма, что называть то количество мировым океаном – будет ужасным преуменьшением. - Ну… Э… Я… - Роберт как-то замялся, не зная, что ответить и как. – Наверное, это манипуляция, на которую не стоит поддаваться… Но я не очень уверен… - Как же ты учился в этой своей академии, если ты не можешь даже адекватно сказать, что с тобой пытаются сделать? Либо ты правда настолько наивен, либо ты идиот… - девушка ухмыльнулась. Ей нравился этот парень. Не в том смысле, что он нравился ей как потенциальный партнёр по жизни, хотя, по какой жизни, ей жить осталось буквально несколько дней, а как хороший друг, с которым можно поговорить по душам, который послушает, выслушает, может, скажет какой-то добрый совет, успокоит, может, даже обнимет, если это будет очень нужно. Идеальный друг для Моны… Где ты был пять лет назад, когда у неё поехала крыша и она решилась на такие ужасные действия, когда была нужна помощь… Под вечер девушка вышла погулять во двор. Ей хотелось немного развеяться и получить немного свежего воздуха. У неё очень сильно разболелась голова от того, что происходило с ней на протяжении всего дня. Эта рыжая соседка её измотала основательно. Её пошлые шутки, её попытки задеть за живое, всё это действовало на голову Ланиус очень тлетворно, словно её голова была арбузом под гидравлическим прессом. Девушка присела на скамейку, чтобы отдохнуть немного. Ей было откровенно плохо, хотелось попросить Господа об отпущении грехов, чтобы Он не мучил её такой головной болью. Живот крутило. Но только брюнетка не понимала, почему: было ли это следствием того, что она съела за весь день всего лишь одно яблоко, либо следствием того, что это яблоко было с гнильцой. В любом случае, живот болел, голова болела, хотелось сдохнуть. Вот просто, лечь на эту лавочку и сдохнуть без лишних предисловий и послесловий. Однако, как только Мона начала ложиться, она почувствовала под своим затылком что-то мягкое, словно ложилась на чьи-то бёдра. Она приоткрыла глаза, смотря на того, на кого ложилась. Увидеть она ожидала кого угодно, но только не его… Только не Билла Коллинза. Бывший полицейский провёл своей ладонью по волосам своей знакомой, улыбаясь. Словно он хотел вот так сидеть с ней и поглаживать её. Девушка приподнялась, смотря на своего друга совершенно опешившим взглядом. Что он здесь делает? Зачем он сюда пришёл? Он ведь должен быть в сырой земле и кормить своим телом червяков. А сейчас… Он сидит рядом, как будто и не умирал… - Билл?.. Зачем ты… Зачем ты сюда пришёл?.. – Ланиус села рядом со своим другом, смотря на него. Брюнет чуть усмехнулся, смотря куда-то в сторону, куда только что ушло солнце. - Того, чего не знаешь ты, не знает даже сама природа. Невозможно предсказать движение молекул в воздухе, так и невозможно предсказать, что произойдёт с нами дальше, - мужчина медленно кивнул. Мону этот ответ вогнал в полный ступор. Она не понимала, каким боком в речи Уильяма оказались молекулы, природа, прочая хрень, но на вопрос он толком ничего не ответил. Просто дал какую-то расплывчатую формулировку в качестве ответа. - Какие… Молекулы, какая природа?! Билл, я тебя спросила вполне конкретно, что ты здесь делаешь и зачем ты сюда пришёл? – Мона начинала раздражаться, она схватила Коллинза за плечи, тряся его. Но улыбка не сходила с его лица. Он просто взял её за руку, поглаживая её, чтобы успокоить. - Солнце всегда встаёт на востоке и садится на западе, жизнь сменяется смертью, всё циклично… - мужчина похлопал место рядом с собой, говоря Моне присесть рядом с собой. – Звёзды. Они рождаются и умирают. И люди. На смену старикам приходят дети. Дети становятся взрослыми, рожают своих детей, они тоже становятся старше. Это постоянный цикл, который не нарушается уже многие тысячелетия. Многие поколения родились, многие умерли. При разных обстоятельствах. Все живые существа погибают. - Я не понимаю, о чём ты говоришь… Да, меня скоро казнят, но… Зачем ты всё это говоришь… Я не понимаю тебя, Билл! Что ты имеешь в виду?.. – брюнетка мотала головой, массируя свои виски, словно пытаясь уложить все слова бывшего полицейского в своей голове. Всё это походило на какую-то шизофазию. Голова кружилась ещё больше, чем до этого. Было просто противно. Билл ничего не сказал сначала, но потом улыбнулся, беря за руку свою знакомую и поглаживая. Словно пытался её успокоить. Но это напрягало только больше. Мона начала паниковать, смотря на своего спокойного товарища. Мужчина поправил волосы своей знакомой, заправляя их за ухо. Улыбка никак не сходила с его лица. Ему словно нравилось вот так сидеть с девушкой. Коллинз положил свою ладонь на сгиб локтя Ланиус, поглаживая большим пальцем её вену. - Скоро ты будешь совсем, как Феликс… - мужчина вновь улыбнулся, смотря на исколотую шприцами женскую руку. - Какой… Феликс… Билл, я тебя не понимаю, кто такой Феликс?! – брюнетка вскочила со скамейки, уходя к блоку. Но дверь, по какой-то странной причине, была закрыта. - Твою мать… - девушка недовольно вздохнула, отворачиваясь от двери и смотря на подошедшего товарища. - Не стоит ломиться в закрытые двери познания вещей, которые не дано тебе познать. Бог даст ответы тогда, когда ты ответишь сама себе на вопрос: для чего ты всё это делала? Что подвигло тебя на совершение преступлений? – мужчина чуть приблизился к девушке, хмурясь. Мона даже не помнила, когда он последний раз делал. Казалось, что это всё было так давно. Брюнетка повернулась к двери, которая теперь вместо железной была деревянной. Это было странно, ведь деревянными двери в блок никогда не делали, потому что их можно было легко проломить. Но от этой двери исходил такой ужасно знакомый аромат сырого дерева. Девушка подняла голову, смотря на здание. Это больше был не её блок, это был чёртов маяк, на котором она порубила жену Билла и его старшую дочь на мелкие кусочки, буквально превратила их в фарш. В этом месте она не могла чувствовать себя безопасно. Она нигде не чувствовала себя безопасно, если в этом месте не было Билла Коллинза, который мог защитить, который мог спасти, который мог успокоить. Который любил… Девушка принялась бежать от этого маяка куда дальше. Хотелось убежать от места, где ей было страшно, туда, где будет хорошо, где будет спокойно. Однако Ланиус споткнулась, падая в воду. Холод сковал всё тело, делая плавание просто невозможным. Брюнетка просто барахталась в холодной воде, словно жучок, который попал в лужу. Художница выплёвывала изо рта воду, кашляя и пытаясь выплыть из бушующего моря, в которое она попала совершенно неожиданно для самой себя. Вокруг не было даже ни одной доски, за которую она могла бы схватиться. Чёрт с ней с доской, хоть за корягу какую-нибудь схватиться. Мышцы полностью сковало судорогой, делая какое-либо движение попросту невозможным. Волна захлестнула Мону полностью, из-за чего та ушла под воду. Она медленно опускалась под воду, словно какие-то невидимые черти медленно утягивали её на дно в кристально чистой воде. Сил бороться за всплытие на поверхность просто не осталось. Сквозь эту тишину морского дна прорвался голос Билла Коллинза. Поначалу он был очень тихим, словно раздавался он откуда-то издалека. Но после мужчина оказался прямо рядом с ней, кладя ей руку на плечо. - Мона, тебе пора посмотреть на этот мир. Посмотри на него скорее… - мужчина отпустил её плечо. Девушка открыла глаза, смотря по сторонам. В коридоре возле её камеры стоял Роберт, который тихонько пытался разбудить брюнетку. Ланиус приподнялась на койке, смотря на молодого надзирателя. - Что… Уже подъём?.. Или у меня сегодня где-то дежурство сегодня? – художница встала с койки, выходя из камеры. - Подъём. У тебя сегодня судебное заседание, помнишь? – блондин чуть понурил голову, ему было жаль преступницу. Он чувствовал, что Мону сегодня не оправдают. Ей точно вынесут смертный приговор. Её казнят, её никто не хочет видеть в этом мире. Кроме него одного. Вряд ли найдётся ещё один человек, который не будет вертеть от неё нос, который увидит в ней личность, возможно, увидит её израненную душу, поможет ей, даст ей столько нежности, сколько она не получала за всю свою жизнь. В столовой было всё, как обычно. Националистка опять донимала латиноамериканок, требуя с них… А кто знает, что она требовала, что в её башке, забитой теорией расового превосходства и прочей ересью, творится. Может, она хочет с них денег потребовать. Хотя, зачем ей деньги, если они у неё есть. Может, кончаются. Каннибалка пыталась донять Ланиус, трогая её за волосы, руки, поглаживая её кожу, но Мона гордо стояла в очереди с невозмутимостью капибары, не обращая внимания на эту сволочь с рыжими волосами. Однако, когда по направлению к Моне начала идти националистка, та резко вышла из очереди, из-за чего кулак арийки полетел не в художницу, а в рыжую девушку. Брюнетка же пошла к подносу с фруктами, беря красное яблоко и откусывая от него кусок. Ей было абсолютно наплевать на творящееся вокруг. Ну пусть эти две курицы дерутся, сколько влезет, ей с самой собой интереснее, чем с ними двумя. Однако, адекватно съесть свой завтрак ей не дали. В столовую зашли Минт и Брукс, последний сразу нацепил на преступницу наручники, даже не дав ей доесть это чёртово яблоко. Просто заковали и потащили, с яблоком в зубах. Минт всё-таки додумался достать изо рта Моны фрукт, выбрасывая его в мусорку. - У тебя через два часа судебное заседание, едешь в суд сейчас, - надзиратель мужского блока тяжело вздохнул, таща преступницу под одну мышку. Брукс же её тащил за другую. - Я, что, туда без завтрака поеду? – девушка была слегка в шоке от такого заявления. - Поужинаешь. – грубо ответил ей Брукс, заталкивая девушку в машину. В машине уже сидел Натан Коул, который с отвращением посмотрел на Ланиус, отворачиваясь от неё, не желая на неё даже смотреть. Ему было мерзко от созерцания этой бледной морды с огромными глазами. Особенно, когда он знает, что эта «морда» убила более сотни человек с особой жестокостью, даже не скрывала этого, а выставляла это себе в заслугу, типа, посмотрите, я убила более ста человек! И ещё одну девушку сделала полным инвалидом – оставила её без рук, без ног, без слуха и без зрения. И даже без тех людей, которые могли бы о ней позаботиться: ни младшую сестру не пощадила, ни парня, ни мать. А отец давно ушёл за сигаретами и даже возвращаться не думал. Одним словом, в глазах общества Мона была монстром, тварью, и это только то, что можно было озвучивать в приличном обществе. Ланиус же попросту смотрела в затонированное окно буса, в котором её везли. Виды были просто потрясающими. Она никогда не видела столь живописных мест в городе, в котором она жила. Хотя, она не видела дальше своего района, когда была совсем маленькой. Проезжая мимо какого-то леса, девушка увидела в окно домик, очень напоминающий ей одно из мест, где она устроила кровавую бойню – ферму Фордов. Мона присмотрелась к этому месту. Ей было страшно вспоминать это место. Когда она была в таком страшном наркотическом опьянении, что не чувствовала никаких границ, она могла горы свернуть в таком состоянии. А чтобы и её товарищ не напрягался, она и его до такого же состояния довела. Ну, может, не до точно такого же, чуть полегче… Но всё же, они оба были в примерно одинаковом состоянии. Пока Мона рисовала свои картины в сарае, она даже не обращала внимания на то, что и как делает Билл. Лишь бы сделал то, что она ему сказала. А потом, пусть делает, что хочет. Из сарая вышел мужчина, в котором Мона увидела старого полицейского Йена, из-за чего она даже испугалась, протирая свои глаза. Оказалось, что это обычный старенький фермер. Просто вышел проверить скотину, дать сено коровам, траву покосить. Ничего необычного нет в этом мужчине. Это не Йен. Тот находится там же, где и Билл – в могиле. Вместе со своей женой и внучкой. Лишь бы не увидеть родителей Фионы… Чета Фордов – не те люди, которых хочется видеть в первых рядах на судебном заседании. Никого в принципе видеть не хочется. Брюнетка всегда знала, то выкашивать надо сразу всю семью, от мала до велика. Чтоб никого на суде не видеть, чтоб просто было меньше народу в суде. В этот момент в голове промелькнула предательская мысль: «Сложно было не убивать, чтобы не было в принципе ни суда, ни людей в зале судебного заседания, ничего бы не было, дура». - Тебе от самой себя не противно? – холодно спросил Коул, смотря на преступницу. Мона откинулась спиной на сиденье, переводя взгляд с окна на Натана. Она даже не знала, как ответить. С одной стороны, она чувствовала превосходство над этим миром, когда она убивала. Но с другой стороны, эти два месяца подействовали на неё в какой-то мере терапевтически, она поняла, что то, что она творила, было не просто преступным, было чудовищным. Но она пыталась понять, что значит её последний сон. «Бог даст ответы тогда, когда ты ответишь сама себе на вопрос: для чего ты всё это делала? Что подвигло тебя на совершение преступлений?» Хороший вопрос. А зачем она всё это делала? Ради удовольствия? Ради кайфа? Она сама в себе запуталась. Надо всё-таки сходить исповедаться к тому пастору, про которого говорил Роберт. Ну свернёт он ей голову – и Бог ему судья. Наверное, даже лучше будет. - Я даже не знаю, как тебе на этот вопрос… Может, противно. А может, и нет. А тебе не противно работать на этой работе? Ты постоянно видишь подобных мне личностей. И у каждого, наверняка, спрашиваешь, не стыдно ли ему или ей. Как ты не устаёшь от подобного? Как сохраняешь улыбку? Неужто тебе не надоедает? Ланиус вздохнула тяжело, смотря в пустоту. В ушах стоял какой-то звон, который не проходил, даже когда она закрывала уши, чтобы ничего не слышать. Брюнетке было откровенно плохо. Может, это то, что называется совесть? Если так, то ей эта совесть не нравится. Пусть она пропадёт пропадом. Не нужно ей такое счастье, слишком от него много вреда. Натан ничего не ответил, он просто фыркнул, отворачиваясь от брюнетки и разговаривая с водителем. Казалось, что им двоим было о чём поговорить. А с Моной и разговаривать толком не о чем. А кто поинтересуется её тонкой душевной организацией? Да никто. Поэтому пришлось всю дорогу смотреть в окно, в котором было видно только проплывающие мимо серые коробки домов, некоторые из которых были полуразрушенными. Мерзость. Лучше бы в тюрьме оставалась. Подъехав к зданию суда, полицейский вывел Ланиус, крепко держа её за цепь наручников. Она уже чувствовала, что в зале суда будет атмосфера ненависти. А если судьёй будет один из пострадавших? Да тут даже отвод судьи ничем не поможет. Потому что всем наплевать. К Коулу моментально подбежали репортёры. Налетели, как мухи на варенье. Полицейский отказывался отвечать на вопросы, молча пробиваясь сквозь толпу. Все хотели спросить у него его мнение по поводу того, чем закончится судебное заседание. Ну и у Моны хотели поинтересоваться, а считает ли она себя виновной, зачем она всё это делала, как проходили её дни, почему она была с Биллом Коллинзом, как он вообще на такое согласился. Девушка тоже не слишком сильно желала отвечать на эти вопросы. Когда Натан и Ланиус пробрались через эту толпу, они оба синхронно выдохнули, заходя в здание и идя в коридор, который вёл к нужному залу. Рядом с залом стояла просто толпа женщин и мужчин. Кто-то плакал, кто-то успокаивал плачущих, а кто-то, только заметив убийцу, накинулся на неё, из-за чего Коулу и охранникам приходилось оттаскивать разбушевавшихся потерпевших от преступницы, которая в клубок от ударов сворачивалась. Те же, кто не стал кидаться на преступницу, ограничивались словесными оскорблениями или ёмким «Да чтоб ты сдохла». К залу подбежал запыхавшийся мужчина со светло-соломенными волосами и карими глазами. Одет был этот парень в какую-то лиловую рубашку и голубой пиджак, из-за чего в глазах Моны он выглядел, скорее, комично. Особенно с этим тёмно-фиолетовым галстуком и его широкими плечами, на которых его пиджак сидел просто отвратительно, делая мужчину больше похожим на коробку по форме. Мужчина пожал руку полицейскому, выдыхая. - Еле успел… - блондин вытер пот со лба, присаживаясь рядом с девушкой в оранжевой форме. - Ты всегда приезжаешь за пять минут до начала заседания, Оскар… А если судья начнёт заседание раньше, чем заявлено? – Натан чуть усмехнулся, смотря на названного Оскаром, который рылся в своём портфеле, явно пытаясь найти что-то. - Ну прости, офицер, я не могу повлиять на то, в какие пробки встаёт этот чёртов автобус, - из портфеля мужчина достал свой парик, приводя его в чуть более божеский вид, чем тот, в котором он вытащил его. – Но я успел, это ли не хорошо? Заседание без меня не началось. Мужчина повернулся к Моне, рядом с которой он сидел, немного отстраняясь от неё поначалу из-за её пугающе больших глаз, но потом всё же сел ровно, смотря на девушку чуть более спокойным взглядом. Брюнетка отвернулась от него, не желая смотреть на него. Не то, что она не хотела его видеть… Она вообще никого не хотела видеть. Ни людей в коридоре, ни полицейского, ни вот это чудо в голубом пиджаке. «Вот везёт же мне на блондинов, а… В тюрьме Роберт, здесь этот Оскар… Если он мой адвокат, я лучше у Коула пистолет из кобуры выхвачу и застрелюсь нахрен», - подумала Ланиус, закидывая ногу на ногу и выдыхая. Хотелось побыстрее начать и побыстрее закончить заседание. Однако, кинув взгляд на стену, девушка увидела маленького мальчика, который подозрительно был похож на того ребёнка, которого она в своё время использовала для своих утех. Мона почувствовала себя полнейшей мразью, ей было так стыдно именно перед этим ребёнком. Не перед его родителями, перед ним. Рядом с мальчиком стояла его сестрёнка. Оба смотрели на свою убийцу. Сердце брюнетки застучало настолько быстро, что казалось, что оно сейчас выпрыгнет из груди. В сознание её привело то, что Натан дёрнул цепь наручников, заставляя Мону подняться и пройти в зал суда. Её сразу посадили в подобие камеры, в котором воняло кровью. Ей было плохо от этого запаха. Возможно, ей было настолько плохо из-за ломки. Хотя, остальные даже не поморщились из-за запаха. Либо это одна Мона чувствовала этот отвратный смрад. Хотелось взять ведёрко и стошнить в него. В зал зашли все остальные: адвокат, прокурор и потерпевшие, которых можно было спокойно исчислять десятками. Женщины никак не могли успокоиться, они оплакивали своих почивших детей, родственников, от некоторых семей были представители. Хоть это немного расслабляло. Все в зале встали, чтобы поприветствовать судью. Некоторые люди кинули взгляд на Ланиус, Все смотрели на неё с абсолютной ненавистью. Один из мужчин даже прошептал «Я бы тебя с удовольствием своими руками прикончил». - К порядку! – произнёс судья, садясь и жестикулируя, чтобы сели все. Брюнетка присела на скамью, выдыхая. Она уже ничего не чувствовала. Эта резкая апатия её даже не пугала её. Такое с ней уже случалось. И она никогда не придавала этому никакого внимания. Ну подумаешь, апатия, пройдёт. - Слушается дело «Мона Ланиус против Соединённых Штатов Америки» по обвинению в ста пяти эпизодах убийства первой степени, истязанию, пытках, нанесении побоев, изнасиловании несовершеннолетних… По лицу девушки начала расползаться улыбка. Словно ей было приятно слушать эти обвинения, однако это была просто защитная реакция психики. Как у ребёнка, которого в детстве ругали, а он просто улыбается. - Уважаемые присяжные, вам понятны ваши права и обязанности? – судья повернул голову к скамье, где сидели присяжные, старшина, которая являлась престарелой женщиной, встала, произнося твёрдое и чёткое: - Да, ваша честь, права и обязанности жюри присяжный понятны. - Слово предоставляется прокурору Уоргрейву, пожалуйста, изложите суть обвинения. Прокурор взял папку в руки, начиная выкладывать суть обвинения. Но все эти слова просто прошли мимо ушей Моны, потому что в её ушах стоял звон. Снова этот проклятый звон, от которого она никак не могла избавиться. Художница стала массировать свои виски, надеясь хоть так утихомирить этот звон, который она ненавидела. Она не знала, куда себя от этого звона деть. - В качестве доказательств причастности к смерти Сары и Майкла Стоунов на телах жертв обнаружены отпечатки пальцев подсудимой и погибшего Билла Коллинза, - было следующим, что услышала Мона после того, как пришла в себя. - Вот это меня накрыло… - прошептала Ланиус, протирая глаза и тряся головой. Ей было как-то не по себе. - Простите, подсудимая? – судья посмотрел на неё с непониманием в глазах. – Вы что-то хотите сказать? - Нет, ваша честь, простите. Мне просто стало немного плохо, - девушка посмеялась чуть, прикрывая рот, чтобы не показывать свои зубы. Она их не стеснялась, просто рефлекторный жест. - Вам нужен врач, мисс Ланиус? – судья спросил это будто с некой долей сарказма. Но взгляд его был абсолютно серьёзен. - Нет, не нужен. Всё в порядке, ваша честь… - девушка кашлянула, усаживаясь на скамье поудобнее. – Может, только стакан воды. Мона издала неловкий смешок. Она нервничала. Сильно нервничала. Хотелось засмеяться на весь зал, но она держала в себе свой смех. Хотя… Что мешает ей заржать на весь зал? Какие-то там правила поведения в судебном заседании? А зачем они ей нужны? Девушка рассмеялась на весь зал из-за нервного напряжения. Она не находила смешным то, что сейчас происходит. Она жутко нервничала. Ладони были мокрыми, всё тело вспотело от напряжения, по лбу стекал пот, а из глаз текли слёзы. Адвокат немного поёрзал на месте, перебирая свои документы. Он посмотрел на Ланиус глазами, полными шока. Вот чего, а смеха Оскар от своей подзащитной не ожидал. Зал стих, смотря на смеющуюся девушку. Даже те шепотки, которые были в зале между потерпевшими, полностью затихли. Звук в зале был только один – жуткий нервный смех преступницы. Девушке принесли стакан воды, она взяла его дрожащей рукой, делая несколько глотков и наконец успокаиваясь. Руки ещё подрагивали, но всё-таки, ей стало немного получше. По крайней мере, смеяться художница перестала. Она выдохнула, кивая в манере «Можно продолжать». В этот момент она почувствовала невероятную эмоцию, которой она доселе не испытывала – скуку. Скуку по Роберту. Хотелось, чтобы он был рядом, чтобы успокоил в нужный момент, потому что он знал, как это делается. Он знал, что надо сделать и как, в какой момент, когда прийти, когда уйти. А здесь его не было. Здесь бы лишь прокурор Уоргрейв, Натан Коул и, как там звали адвоката? Оскар? Наплевать. - Исходя из изложенного, просим назначить подсудимой высшую меру наказания, ваша честь, - прокурор закончил свою речь, закрывая папку. - Принято. Подсудимая, встаньте, - судья посмотрел на убийцу, которая встала, переминаясь с босой ноги на босую ногу. – Вам понятна суть предъявленного Вам обвинения? - Да, ваша честь, понятна… - пролепетала девушка, кивая. А что ей было скрывать. Она всё прекрасно знала и без этого судебного заседания, и без предъявленного обвинения. Она это совершила, почему она должна была не знать об этом? - Можете присесть, мисс… Ланиус… - престарелый судья отвернулся от преступницы, поворачиваясь обратно в зал. Брюнетка присела обратно на скамью. У неё опять закружилась голова. Разболелась не по-детски. Художница подняла голову, чтобы посмотреть на потерпевших, но её зрение было немного расплывчатым, по какой-то странной причине. Девушка протёрла глаза, смотря на собравшихся в зале. Она стала в мыслях перебирать всех, кто пришёл. «А, Лидия и Седрик Форды… - промелькнула в голове брюнетки мысль. – Хм… Неудивительно, что они пришли. На меня посмотреть? Ну посмотрели, могут уходить. Так, а вот этот… Волосы чёрные… Глаза тёмные… Нос… Плоский какой-то… Эта фуражка, белая рубашка, форма… Чёрт, это же Билл…» Мона задрожала немного, мотая головой. Она не хотела видеть сейчас в зале Коллинза. «Стоп, давай ещё посмотрю. Может, просто показалось? Вот… Говард Розенберг, Ханс Бэк, вот его жена… Боже, как же её звали… Кира Бэк. Это какой-то представитель, вроде, его мистер Хэндриксон… Так, а вот эта женщина… Длинные каштановые волосы… Прямые… Глаза зелёные… На Мию Коллинз похожа… На Мию Коллинз?! Я же её убила! На куски порубила! Нет, нет, подожди, Мона, посмотри ещё раз на всех собравшихся. Давай, девочка, ты сможешь. Так, давай. Этот мужчина – Фредерик Грэй, муж Карлы Грэй, это представитель от Фреда Бэйкера, это… Господи, это снова Билл Коллинз!» Сердце Моны колотилось с бешеной скоростью. Единственные звуки, которые она могла услышать – своё дыхание, своё сердцебиение и редкие шепотки в зале. Ланиус попыталась взять себя в руки и прийти в себя от такой страшной истерики. Её так никогда не накрывало. Что произошло сейчас… Брюнетка попыталась глубоко дышать, чтобы справиться с такой ситуацией, в которую она попала первый раз. «Ещё раз, давай, девочка. Хорас и Хильда Грэмм, родители Джекки Грэмм, Мия Коллинз… Боже, откуда она здесь взялась… Билл… Мия… Мать твою, нет, нет, нет…» Преступницу откровенно трясло, ладони потели так, как никогда до этого, хотелось вытереть их об свою форму, но это не помогало, потому что помимо ладоней потело ещё и тело, казалось, что форму, в которой она сидела, просто окунули в ванну, в которой была солоновато-сладкая вода, пахнущая гнилыми яблоками. Левая нога тоже непроизвольно дёргалась. Она попросту сходила с ума… - Моя девочка… Эта тварь её убила… - Лучше бы она меня сожгла, чем Дэниэла… Он не заслужил столь ужасной смерти… - Ещё и истерит сидит… Жалость к себе вызвать пытается… Сволочь… Обрывки реплик потерпевших доносились до ушей девушки, которая была в состоянии паники. Из её глаз лились горячие слёзы, которые обжигали похолодевшую кожу. - Воды… - едва пролепетала Мона. – Дайте мне воды, пожалуйста! Я очень прошу!.. - Может, тебе яду дать?! – выкрикнул один из потерпевших в зале, но его дальнейший монолог прервал удар молотка судьи. - Мистер Форд! Соблюдайте порядок в судебном заседании! – твёрдо произнёс судья, показывая жестом судебному приставу принести паникующей преступнице стакан воды. – Продолжайте, мистер Тёрнер. Адвокат, который ненадолго притих, посмотрел на судью, кивая. - Спасибо, ваша честь. Я продолжу. Те доказательства, которые я предоставил, доказывают, что моя подзащитная заслуживает снисхождения, и я настаиваю на том, чтобы её приговорили к пожизненному заключению. - Спасибо, суд принимает вашу позицию. Прежде, чем мы перейдём к судебным прениям, подсудимая, Вы желаете что-либо сказать? Мона, которая молча пила воду, посмотрела на судью, вставая со скамьи. - Да… Мне есть, что сказать, ваша честь, - Ланиус посмотрела на зал. – Вы все виновны в равной степени со мной, господа. Вы отпустили своих детей гулять в неположенное место, либо просто, хах, не заботились о состоянии людей, которые считали вас своими любимыми. Розенберг… Я сделала всё, чтобы привлечь тебя в жизнь твоей старшей дочери! Я сделала её инвалидом, надеясь, что в тебе проснуться тёплые отцовские чувства. Но ты – просто меркантильный, алчный ублюдок!.. - Подсудимая, выбирайте выражения! – прервал судья девушку, которая чуть виновато на него посмотрела. - Простите, ваша честь… Бэки… Вы отпустили детей гулять в глушь без присмотра. А сами так соловьями заливались о том, что ни в коем случае, никогда не отпустите своих детей гулять одних в лес, - по лицу стала расползаться жуткая улыбка. Абсолютно сумасшедшая. – Вы говорили мне об этом сами, когда я увидела вас на той детской площадке, когда гуляла с младшими детьми… - Довольно, ваша честь, давайте переходить к судебным прениям! – на этот раз девушку прервал прокурор Уоргрейв, который хотел побыстрее услышать решение. С такой мразью, как Мона, возиться слишком много чести. - Ваша честь, прежде, чем перейти к прениям, я бы попросил время, чтобы поговорить со своей подзащитной, - Оскар встал со своего места. Не то, что он хотел потянуть процесс, ему нужно было успокоить брюнетку и сказать, что что бы не случилось, он будет добиваться для неё пересмотра приговора. Он действительно хотел, чтобы ей дали хоть сто пожизненных, но сохранили жизнь, чем смертную казнь. - Принято, у вас две минуты, мистер Тёрнер… - судья вышел из зала суда. Все встали, смотря на то, как преступницу уводят в отдельную комнату, где адвокат и подзащитная будут разговаривать. Конвой грубо усадил девушку на стул, надевая ей наручники на худые запястья. Мало ли, кинется на своего адвоката, который всего лишь хочет помочь. - Мисс Ланиус, я лишь хотел вам сказать, что… - начал было говорить блондин, но Мона подняла руку, чтобы его остановить. - Мистер… - девушка чуть замялась, пытаясь припомнить фамилию своего защитника. - Тёрнер. Оскар Тёрнер. - Спасибо, мистер Тёрнер. Мне не интересна ваша защита. Я настаиваю оставить приговор таким, каким его вынесут. Зачем вы вообще взялись меня защищать? Зачем вы… Раскопали эти мои медицинские карты?! Они толком ничего не доказывают. Это даже не оправдание. Это попросту… Слова на ветер… Присяжные даже не подумают смягчить мне приговор. А дальнейшая борьба за мою жизнь бессмысленна. Ко мне никто не будет приходить, со мной никто не будет говорить. Мне легче тихо сдохнуть. И всё. Я хочу, чтобы вы пообещали мне, что вне зависимости от вынесенного приговора, вы не будете его обжаловать. Дело не в деньгах. Дело в том, что я больше не хочу жить. Мне не за чем жить. Не надо меня защищать. Потратьте это время… На свою семью, например. Я вижу у вас кольцо на пальце. Посвятите время, которое вы могли бы потратить на защиту меня, своей супруге. И детям, если они у вас есть. Лучше будет, если я тихо умру. Мужчина даже сказать ничего не успел. Он просто застыл, ему было нечего даже сказать. Он просто молча кивнул, закрывая свою папку с доказательствами, которые хотел показать своей подзащитной. - Хорошо, мисс Ланиус. Я обещаю, что не буду обжаловать приговор… Если вы так этого желаете… Блондин ещё раз кивнул, смотря на девушку. Странно, обычно подзащитные готовы платить любые деньги, лишь бы их оправдали, а адвокат бы из кожи вон лез, лишь бы доказать невиновность своего клиента. А здесь девушка хочет добровольно сдаться. Просто так, лапки сложить и спокойно умереть. Чудеса, да и только. Иных слов нет. Вернувшись в зал, девушка вела себя гораздо тише. Осталось всего лишь несколько минут. Сейчас Уоргрейв и Тёрнер посостязаются в том, кто лучше умеет убеждать присяжных, а потом судья удалится для вынесения приговора. Мона просто попросту пропустила мимо ушей всё то, что говорили сторона обвинения и сторона защиты. Она не хотела слушать то, что про неё говорили. Да что ж настроением. Чёртовы эмоциональные горки… Когда же они закончатся? Когда её приговорят к смерти, и она тихо и безболезненно уйдёт из жизни? Дайте тихо умереть и не трогайте её труп. - Суд выслушал прения стороны обвинения и стороны защиты. Уважаемые присяжные, пришло время для вынесения вердикта. Если вы считаете, что достаточно оснований для того, чтобы приговорить подсудимую Мону Ланиус к смертной казни, то вердикт должен содержать признание подсудимой виновной в пунктах её обвинения. Если жюри придерживается иного мнения, то вердикт должен быть противоположный. Присяжные встали со своих мест, удаляясь в комнату для совещания. В зале повисла гробовая тишина. Не было слышно ни шёпота потерпевших, ни всхлипываний. Казалось, можно было услышать, как в зале пролетает последняя муха, которая не умерла от скуки этого судебного заседания. Мона просто молча сидела на скамье. Она ни о чём не думала, кроме одной вещи – поскорее бы уже вернуться в свою камеру и там просто уснуть. Чтобы просто прожить в тишине оставшиеся дни. И наплевать уже на то, что происходит вокруг. Был бы лишь Роберт рядом, чтобы поговорить с ним оставшиеся моменты жизни. А то вот так умрёт, даже не зная, кто её все эти дни оберегал. Интересно, на какую дату назначат казнь? Будет ли вообще время на то, чтобы поболтать с молодым надзирателем? Присяжные вскоре вернулись, занимая свои места. Старшина присяжных встала, держа в руках документ, в котором содержалась дальнейшая судьба преступницы. «Лишь бы посчитали виновной и отправили на казнь…» - подумала девушка, с интересом смотря на престарелую женщину. - Ваша честь, присяжные единогласно признают подсудимую Мону Ланиус виновной по всем пунктам обвинения и просят вынести приговор, содержащий высшую меру наказания. Брюнетка выдохнула. Смертная казнь. Это так прекрасно. Наконец-то она не будет причинять миру страдания. Она не будет никому отравлять жизнь своим существованием. - Суд удаляется для вынесения приговора, - судья ударил молотком, после чего все в зале встали. И вновь эта гробовая тишина. Правда, на этот раз до ушей Ланиус доносились обрывки фраз, вроде «Надеюсь, её убьют» или «Пусть готовится, котёл в аду для неё уже кипит». Девушка просто молча стояла, ожидая, когда судья вернётся с напечатанным приговором. И она поедет обратно в тюрьму. В свою холодную камеру, где она подожмёт ноги, будет тупо пялиться в стену и размышлять о смысле жизни. Самый лучший досуг, который может быть в тюрьме. Вскоре судья вернулся, вставая на своё место и открывая папку, где лежала бумажка, которая определяла дальнейшую судьбу преступницы. - Провозглашается приговор. Именем Соединённых Штатов Америки, с учётом вердикта, вынесенного присяжными, Мона Ланиус за совершение ста пяти убийств первой степени, изнасиловании несовершеннолетних, истязаний, кражи и распространения наркотических веществ, похищений людей, взломов с проникновением в жилые помещения, глумления над трупами приговаривается к смертной казни в виде смертельной инъекции. Дата казни – десятое октября этого года. Приговор суда понятен, подсудимая? – мужчина повернул голову к преступнице, которая кивнула. - Да, ваша честь, приговор понятен… - брюнетка выдохнула. Десятое октября… Сегодня седьмое. Завтра и послезавтра можно посвятить разговору с Робертом. А ещё сходить наконец к этому загадочному пастору. Посмотрит, хоть, что это за мужчина, который может свернуть ей шею. И с Робертом поговорит какой-нибудь день. Тогда, завтра к пастору, а послезавтра с молодым надзирателем будет разговаривать. Решено. - Судебное заседание объявляю закрытым, - судья последний раз стукнул молотком, выходя из зала. Натан подошёл к девушке, забирая её из клетки и уводя за собой. Ему надо было отвести Мону в машину как можно быстрее, чтобы доставить её в целости и сохранности, да и чтобы побыстрее пробраться сквозь толпу репортёров, которые налетят опять, начнут спрашивать про приговор, считают ли его справедливым и будут ли обжаловать… Коул и Ланиус вышли на улицу, после чего, не договариваясь, буквально оба рванули к машине. Не надо им обоим такой радости, как общение с репортёрами. Быстро забежав в машину, оба выдохнули, но друг на друга даже не посмотрели. Натана бесила эта художница, а полицейский в свою очередь жутко раздражал её. Брюнетка отвернулась, смотря в окно на эти скучнейшие серые полуразрушенные дома, выдыхая. Мерзость… Просто отвратительная мерзость… Поездка проходила в тишине. Натан как-то притих, что удивило поначалу художницу, но потом она обратила внимание на его позу: скрещенные на груди руки, наклонённая вперёд голова, слегка зажатые плечи, раздвинутые ноги… Уснул. Встал, наверное, очень рано. Хотя, почему Мону вообще это должно волновать? Лучше бы она о себе подумала. А думать ей было о чём. Например, а в чём ей вообще нужно покаяться? Хотя, нет. Не сейчас ей об этом нужно думать. Чуть позже подумает. Ещё нужно подумать о том, что она хочет на последний ужин? Хотя, она знает, что это будет. Она попросит мамин яблочный пирог. Пирог, которого вечно на Мону не хватало. И не потому, что он был маленьким, а просто потому, что мать говорила, что старший ребёнок семьи Ланиус просто по факту своего существования не заслуживала даже небольшого кусочка. Машина остановилась, водитель поднял ручной тормоз, после чего повернулся к пассажирам. - Эй, Натан! Приехали! – мужчина чуть ухмыльнулся, обращаясь к уснувшему полицейскому. - А? Что? Что, уже приехали? Спасибо, Джек… - Коул встал с сиденья, выводя преступницу из машины и передавая в руки Брукса, который повёл девушку в блок. Шли они молча. В голове у брюнетки крутились совершенно различные мысли. «Я умру через два дня… Через два. Дня. Это не весело. Почему мне от этого так страшно? Я ведь буквально недавно была так счастлива, что скоро умру и не буду никому отравлять жизнь. А эти женщины, которых тоже приговорили к смертной казни? Будет ли их смерть достаточным искуплением для тех, кто пострадал от её рук? А будет ли их смерть облегчением для тех, кто остался без родных? А моя смерть? Будет ли достаточно того, что меня казнят? А если меня казнят, где меня похоронят? Так, нет, даже думать об этом не хочу…» Поток мыслей прервался подбежавшим Робертом, который принял у лысого надзирателя осуждённую, идя с ней к её камере. - Ну, как прошло? Какой приговор? – блондин зашёл в камеру вместе с Моной, садясь рядом с ней и смотря ей в глаза. - Инъекция… - сказала девушка, выдыхая. Она не чувствовала былой радости от того, что скоро умрёт. Она чувствовала… Разочарование в самой себе… Какое-то уныние даже. - Мне так жаль… - парень попытался приобнять девушку за плечи, но та резко отстранилась, дёргая плечами. - Не трогай меня! – брюнетка чувствовала себя некомфортно. Не от того, что её обнимали. Она позволяла себя трогать только в состоянии наркотического опьянения. Когда абсолютно все чувства были притуплены, не было даже чести. Хотя… А она у неё когда-то была? Парень отстранился, поднимая руки и уходя. Он понимал, что сейчас Ланиус лучше не трогать, потому что она сейчас должна прорефлексировать то, что произошло. Всё же смертная казнь – это не то, что хочется услышать в решении суда и в вердикте присяжных. Девушка молча сидела, перебирая в голове то, в чём ей стоит покаяться завтра перед священником. «Так, давай начнём с самого начала. В детстве бесилась из-за того, что младшие меня не слушались, кричала на родителей, когда было плохо. Ударила один раз Роджера, потому что он меня не слушался, на папиного друга наорала, когда он сказал мне, что я уродка… Я просадила свою печень путём того, что выпивала алкоголь, у меня вен не видно из-за наркотиков. Я убила более ста человек. И не просто убила. Я мучила их. Я желала доставить им столько мучений, сколько только возможно. Я хотела, чтобы им было плохо, чтобы они страдали так, как я страдала в своей душе. Я эгоистка. Я думаю только о себе. Я всегда ставлю свой комфорт выше комфорта других. Мм… Чёрт, как будто я что-то упускаю… Я… Господи, я дала себя изнасиловать в детстве… Я выбрала отдать своё тело взамен на то, чтобы мои друзья были целы и их бы не трогали. Дура, это самая древняя манипуляция, которая только может быть! А ты повелась!» Брюнетка схватилась за голову, глубоко дыша. Откуда-то повеяло холодом, ей показалось, что бёдра просто к чёртовой матери замёрзли. Мона посмотрела на свои ноги, но ничего странного не обнаружила. Просто замёрзла, это нормально. «Я насиловала, впадала в такую ярость, что могла с лёгкостью сломать деревянную раму окна голым кулаком. Я постоянно впадала в уныние, когда не было наркотиков. Наркотики просто уничтожили меня. Из-за наркотиков я стала такой. Из-за алкоголя я посадила себе печень… Я сломала Билла. Я просто монстр.» Мона почувствовала, что на макушку ей капнула вода. Девушка повернула голову к источнику протечки, а именно, к потолку, откуда вода текла. Преступница встала на свою койку, трогая трещину, из которой начало капать только сильнее. Потолок казался каким-то желеобразным. Ланиус продолжила трогать трещину, которая разрасталась только сильнее. Вскоре потолок попросту обрушился на заключённую, но оказалось, что это был не гипсокартон, а морская вода, под которую девушка ушла буквально сразу, пытаясь выплыть наружу. Будучи над водой, художница откашлялась, пытаясь взяться хоть за что-то или хотя бы подплыть к менее глубокому месту, где она могла бы встать на ноги. Уцепившись за корягу, Мона подтянулась к берегу, кашляя и подрагивая от холода. Она вся была мокрая, даже её одежда промокла до самой последней ниточки. Посмотрев на землю, она нашла белое платьице, которое было бы ей выше бедра. Да наплевать, сейчас такое платьице лучше, чем ничего. Переодевшись в сухую и чистую одежду, брюнетка осмотрелась. - Странно. Вроде, море. А чаек нет. Обычно они тут летают. Место какое-то знакомое. Это же… Пляж, на который мы с младшими ходили. – Мона посмотрела в воду, вглядываясь в дно. Да. Это тот самый риф, на который они ходили. – Какие… Тёплые воспоминания. Хочу вернуться в этот момент и в нём остаться. Но… Когда я была младше, здесь было гораздо больше людей. А сейчас… Будто все умерли. Будто весь мир застыл. Девушка пошла по берегу, подходя к какой-то горе, в которой была пещера. Оттуда исходило какое-то приятное свечение, неоново-голубое. Это завлекало и заставляло идти глубже и глубже. Нет. Не идти. Бежать навстречу неизвестности, которая манила этим голубым свечением в речке. Мона была рада, как маленький ребёнок. Босые ноги не чувствовали боли от острых камушков, которые лежали на берегу, по которому бежала художница. На лице красовалась нежная улыбка. Казалось, что вот сейчас она прибежит в какое-то поле, полное цветов, например, роз. Однако прибежала она не на прекрасное поле, а к маленькому островку, окружённому водой, правда, дно было совсем мелким. Вода максимум могла достать до щиколоток. На островке было две качели, которые медленно покачивались. Там же была старая медленно крутящаяся ржавая карусель. Детская площадка во дворе, где жила семья Ланиус. Девушка подошла к качелям, приостанавливая её и садясь. Ей было как-то… Тревожно, неловко, грустно, дискомфортно, нервозно, в какой-то степени стыдно… Нет… Ей было… Одиноко. Она хотела, чтобы вокруг хотя бы бегали дети. Нет, это не то. Мона хотела, чтобы рядом с ней, на вторые качели, присел Билл, чтобы поговорил с ней. С ним гораздо спокойнее. По щеке стекла слеза. Ланиус была абсолютно одинока. Не к кому было просто обратиться, чтобы поговорить. Перекинуться хоть парой слов. К ногам преступницы подкатился мячик. Девушка взяла его в руки, осматривая. - Это же не мой мячик… Надо вернуть его владельцу… - тихонько пролепетала брюнетка, продолжая осматривать мячик, на котором нашла пару капель крови. Напоминание о том, что с ней произошло, когда она была ребёнком… Подняв взгляд, художница увидела очень знакомого мужчину. Эти русые волосы с сединой, нос напоминающий орлиный клюв… Мужчина что-то сказал, но звук был очень расплывчатым и тихим. Не было даже приблизительно понятно, что он сказал. Художница отложила мячик в сторону, смотря на человека, который оставил ей глубокую психологическую травму. - Я больше тебя не боюсь. Я совершила вещи, которые гораздо страшнее того, что вытворил со мной ты. Я не просто насиловала, я мучила и убивала. Так что… Я поняла, что мне не стоит тебя боятся. Мне стоит боятся саму себя… Странный мужик ничего не сказал. Просто развернулся, уходя. Однако, это выглядело не так, словно он ушёл. Это выглядело так, словно он рассыпался на лепестки ненавистных Моне фиалок, после чего ветер подхватил эти лепестки, унося их вон из пещеры. Ланиус встала с качелей, смотря вокруг и обращая внимание на отдалённый пляж, который она видела до того, как войти в эту пещеру. - А может, это и есть то, что называется смертью? Или адом? И после смерти меня ждёт вечное одиночество? И больше ничего? Девушка посмотрела на свои ноги, которые были в холодной воде. Она увидела… Отражение маленькой себя в воде. Она в душе была просто маленькой девочкой… В камеру к спящей девушки вошёл Роберт, тихонько тормоша её за плечо и вынуждая проснуться. Мона подняла голову, смотря огромными глазами на надзирателя. - А, что, что случилось? Что такое, Роберт? Уже подъём? – заплетающимся после сна языком спросила девушка, протирая глаза и усаживаясь на койке. - Ну, да, через пять минут подъём. Я тебя заранее поднял, чтобы мистер Брукс не орал на тебя… Кстати, можешь после завтрака прогуляться. Я тебе должен кое-что рассказать! Сейчас не могу, просто времени очень мало! Молодой надзиратель выбежал из камеры, хихикая. Ланиус чуть улыбнулась, мотая головой. Этот парень был способен поднять настроение. Даже несмотря на то, что он жутко раздражает преступницу. Откуда он вообще такой? И почему вызывает такие противоречивые чувства? В столовой всё было как обычно, за исключением одной детали – националистка со своими белыми сёстрами обсуждала какого-то мужчину. Необычно для этой с виду суровой жилистой арийке, которая за любой неправильный взгляд может убить вилкой. На завтрак была обыкновенная жижа, называющая себя «овсянка на воде». Художница заставила себя съесть от силы пять ложек. Через «не хочу». Через «не могу». Через рвотный рефлекс, который приходилось подавлять. Мерзость. Хорошо, что эту гадость осталось есть не так долго. Сегодня и завтра. Даже яблока нет, чтобы его съесть и хоть им заполнить желудок до обеда. Хотя, баланду, которую готовила повариха, есть было просто невозможно. Лучше бы не готовила. Вывалив эту мерзость в мусорку, Мона вышла из столовой, идя во двор, чтобы встретиться с молодым надзирателем. Блондин уже стоял на улице рядом с футбольным полем. Он помахал рукой заключённой, улыбаясь широко. Совсем, как ребёнок. Брюнетка подошла к нему, беря его за локоть и уводя к трибуне, чтобы присесть. - Ну, рассказывай, что ты хотел рассказать… - девушка упёрла локоть в своё колено. – Я во все уши. - В общем… Ты не поверишь, что вчера произошло! Знаешь Джинджер? Ну, та, которая сидит за то несколько людей убила и съела, и которая на меня в блоке накинулась, когда я её только привёл. - А, каннибалка. Не знала, что её зовут Джинджер, - брюнетка чуть ухмыльнулась, продолжая слушать историю, которую повествовал молодой надзиратель. - Да, вот она! В общем, она и… Как же её звали… Тоже как-то на Джи… Как же, как же, как же… Джина! Джина! Которая сидит за то, что она несколько людей в синагоге убила. - Националистка? Убила несколько евреев? Я думала, она сидит за нечто большее… - девушка похихикала. - Да, это она. В общем, они вчера подрались… Прям на футбольном поле! Она называла Джинджер ведьмой и сказала, что нужно её сжечь на костре. - Ну, я чего-то подобного и ожидала. Джину хлебом не корми, дай подраться… Особенно с теми, кто хоть чуть-чуть не подходит под критерии арийца… - Ну вот, Джина пристала к Джинджер, мол, она рыжая, и как ведьму её надо сжечь. Ну, у Джинджер случилась ответная реакция, она… - молодой парень покраснел до такой степени, что даже самый красный помидор не стоял рядом тем, насколько красным был Роберт. – Она, в общем… Ну… Ланиус посмеялась над парнем, который засмущался. Ей нравилось то, как надзиратель боялся произнести то, что рыжая каннибалка начала говорить в соблазнительном тоне, как она это обычно делала. Не с целью подкатить, а с целью раздраконить ещё больше. - Ты всегда так краснеешь, словно ребёнок, которому рассказывают, откуда берутся дети… - Эй! Не говори так! – парень скрыл своё лицо в ладонях, мотая головой. – Так вот… - блондин сел прямо, продолжая свою историю. – Они подрались… И… Вот, зачем я это рассказываю… Как только они начали драться… К ним подбежали, чтобы их разнимать… Знаешь, кого я видел? - Кого? – девушка чуть поправила волосы, смотря на Роберта. - Я видел пастора! – голубые глаза надзирателя засияли. - Пастора? - Да! Нашего пастора! – блондин закивал, широко улыбаясь. – В общем, он помог растащить их, подхватил Джину под мышки и оттащил её. Она ещё… Так покраснела… Что-то начала говорить ему… А он даже не слушал её, просто оттащил её и пошёл себе по делам дальше. Как я понял, он с мистером Бруксом разговаривал, а когда мистер Брукс увидел, что Джина и Джинджер дерутся, он побежал их разнимать, а пастор уже за ним побежал, чтобы помочь. - Постой, - брюнетка прервала блондина жестом руки. – А как выглядит этот пастор? И как его зовут? Роберт чуть не понял, немного зависнув, словно старый компьютер. После он всё-таки «загрузился», натягивая на лицо глуповатую улыбку. - Ну, он очень хорошо выглядит! А зовут его Джон, но все обращаются к нему Джо. Он не против. - Нет, ты не понял, что я имею в виду. Как он выглядит? Если Джина на него так запала, что аж покраснела. Неужто там какой-то двухметровый накачанный ариец, с короткими русыми волосами и голубыми глазами? Я не поверю, что наша националистка, которая кошмарит весь женский блок, могла так влюбиться в кого-либо другого, - художница убрала со своего лица упавшую прядь волос. - Нет… Пастор… Пастор не ариец… Он бразилец. Короче, тебе самой надо его увидеть! Я так не объясню, нужно только вживую на него смотреть, - блондин улыбнулся немного вновь. Мона притихла, кивая. Теперь ей стало интересно посмотреть на этого таинственного бразильца Джона, по которому так сохла арийка Джина. - Кстати… Давно хочу тебя спросить… Какая у тебя фамилия? А то всё Роберт и Роберт. Так хоть на твою фамилию буду к тебе обращаться. Молодой надзиратель только открыл рот, чтобы произнести свою фамилию, но тут же откуда-то как гром среди ясного неба раздался голос надзирателя Брукса. - Пичман! – проорал лысый мужчина, опасно быстро приближаясь к паре сидящих. – Прохлаждаешься?! - Нет! Никак нет, сэр! Простите! – блондин встал чуть ли не по стойке «смирно», поправляя свою фуражку. - В блок! Быстро! – старший мужчина указал пальцем, по направлению к тюремному блоку, куда Пичман побежал просто пулей. Ланиус же осталась сидеть на этой трибуне в гордом одиночестве. От лысого надзирателя она получила строгий взгляд, после чего мужчина удалился. Брюнетка тяжело вздохнула, протирая глаза. В голове опять кружил рой мыслей. Однако среди всего этого потока самой яркой была одна – кто такой Феликс, которого упомянул Билл в одном из снов. Девушка попробовала припомнить все те имена, которые были в её «послужном» списке. Но никакого Феликса она не помнила. Мона встала с сиденья, идя обратно в блок, размышляя о том, кто же всё-таки такой Феликс и откуда Билл вообще его взял. Однако поток мыслей был прерван прилетевшим в голову футбольным мячом. Художница потёрла ушибленное место, смотря в сторону того, кто бросил мяч. Оказалось, что тем самым лучшим футболистом современности была Джина, которая подлетела словно фурия к брюнетке, хватая её за плечи. - Я уже устала от созерцания твоей еврейской рожи! - А я… Я устала от того, что уже второй месяц подряд ты достаёшь меня по поводу и без! – Ланиус вцепилась в волосы своей оппонентки, пытаясь повалить её на землю. Джина же тянула противницу за волосы, точно так же пытаясь повалить её на землю и забить заточкой, которую носила с собой на случай, если ей попадётся какая-то девушка или какой-то парень, которого или которую она должна уничтожить. Девушки царапались, как кошки, пытаясь отбиться друг от друга и нанести своей оппонентке увечья. Националистка повалила на землю художницу, но последняя ударила своей ногой ногу противницы, резко поднимаясь с земли и пытаясь нанести удар в висок арийке. Однако подраться до смерти они не успели, потому что обе почувствовали, что их оттягивают. На первом адреналине обе даже не поняли, что их сейчас удерживают, потому что взгляд был полностью замылен, и никого, кроме противницы, девушки не видели. Однако, чуть позже, когда обе пришли в себя, они уже поняли, что их придерживают. - Если не успокоитесь сейчас же, обе отправитесь в карцер! – рявкнул Брукс, придерживая Мону, которая пыталась высвободиться. Джину же держал доселе невиданный мужчина. Статный, высокий, ростом, правда, немного ниже, чем Мона. Его длинные чёрные волосы струились по его плечам, сапфировые глаза с цветными пятнышками были устремлены на националистку, которая точно так же пыталась вырваться. Его смуглая кожа казалась просто идеальной… - Мисс Джина, ради Господа, успокойтесь… - его голос был таким… Низким… Обволакивающим. От него становилось так спокойно на душе. Хотелось слушать этот голос бесконечно. От этого смуглого мужчины исходила такая мощная аура заботы. Ланиус замерла, глядя на него. «Господи… Если этот мужчина – тот пастор, который может свернуть мне шею… Да я только за. Я такому исповедаюсь во всех грехах и даже больше…» - подумала Мона, смотря на этого мужчину. Она даже прослезилась. Почему этого мужчины не было в её жизни раньше… Ей бы очень хотелось уйти под его крыло, потому что казалось, что этот мужчина казался добрым отцом, который был готов принять любого желающего под своё крыло. - Пастор! Простите, пожалуйста! Я просто так… Ох… - националистка задрожала, покраснела и, казалось, странно возбудилась. – А вы сегодня свободны? - Вам стоит просить прощения не у меня, мисс Джина. Попросите его у своей оппонентки, - пастор был непоколебим, как удав. Он посмотрел на Мону, чуть поднимая брови, словно он её признал. Ланиус в свою очередь взглянула на мужчину, сглатывая невольно. – После двух я полностью свободен, можете приходить, если вы этого желаете. Джо покинул территорию конфликта, как и Брукс. Националистка смотрела вслед пастору, чуть ли не вытирая слюну. Художница встала сбоку от неё, складывая свои худые руки на груди. - Это и есть тот самый пастор? – спросила у своей противницы брюнетка. - Да… Пастор Джо… Он просто потрясающий мужчина… Я ненавижу тех, кто является унтерменшами, но он… Ему можно всё… Он идеален… - арийка расплылась в нежной улыбке. - Ты же в курсе, что за твои слова про латиноамериканцев он тебе может шею свернуть? – Мона усмехнулась, не веря в тупость националистки. Ну не будет же она реально свято обожать только одного мужчину, а его собратьев считать не то, что за людей второго, третьего сорта. - Пусть свернёт. Ему можно. Я даже хочу почувствовать его сильные руки на своей шее… Наверняка они такие грубые, тёплые. А его глаза… Ты видела его глаза? Я хочу утонуть в его глазах… И даже не думай его охмурять, еврейка! Он мой! Художница посмеялась, прикрывая рот рукой. - Больно нужен он мне был… - девушка достала из кармана две купюры номиналом в сто долларов каждая. – Я иду вперёд тебя. Джина посмотрела на деньги, выхватывая их из рук Моны. - Еврейка… Ладно. Иди вперёд. Но учти, что этот мужчина мой! Ланиус выдохнула. Теперь осталось дождаться только послеобеденного времени, чтобы попасть на исповедь к святому отцу… Когда часы пробили два часа дня, девушка уже стояла возле церкви, смотря тупо на дверь. Она перебирала все произошедшие в её жизни события, всё дерьмо, которое она совершила. От её рождения до сегодняшнего дня, до этой самой секунды. Каждую мысль, каждое действие, каждое последствие её действия, где, как, кому и когда она соврала, к чему привела какая ложь, где она была даже косвенно была виновата в чьей-то смерти. Вдохнув глубоко и так же глубоко выдохнув, девушка зашла в здание, осматриваясь. Обычная католическая церковь, красивые иконы, лавочки. И Джо, который сидел возле кафедры, держа в руках какую-то книгу. Услышав, что дверь открылась, пастор поднял взгляд на вошедшую, откладывая чтиво в сторону. - Какая неожиданная встреча, мисс Ланиус… - мужчина чуть поднял брови, жестом руки приглашая Мону встать рядом с кафедрой. – Я бы не подумал, что Бог сведёт нас сегодня… Девушка немного удивилась, проходя глубже в церковь и вставая рядом с кафедрой. Она сглотнула слюну, немного побаиваясь, что вот конкретно в эту секунду, как она подошла, ей свернут шею. - А откуда вы узнали, что это я? Просто… Ну… - Мона не могла сформулировать мысль адекватно. Словно все слова из-за волнения пропали из её лексикона. - По шагам. У вас очень характерная походка. Тихая, размеренная… Такая походка присуща маньякам, которым нужно быть скрытными. Например, Джина ходит очень тяжело. Так обычно ходят люди неуверенные в себе либо те, кто хочет показать свой вес в обществе. Также тяжело ходит мистер Брукс. Ему важно показать, что он главный. Напротив, ваш друг, мистер Пичман, ходит очень легко, его походка мягкая… «Кто вообще хоть когда-либо говорил, что мы с ним друзья…» - усмехнулась Мона про себя, продолжая слушать пастора. - Мистер Джо, а откуда вы знаете моё имя? Вам его кто-то рассказал? Или вы прочитали его в газетах? И почему вы сказали, что не подумали бы, что Бог нас сегодня сведёт? – Ланиус напоминала сейчас маленького ребёнка, который просил помощи у взрослого человека. - Я не смотрю новости и не читаю газет. Ваше имя мне известно… Из некоторых источников. Солгу, если скажу, что мне про вас не рассказывал и мистер Пичман. Много рассказывал… Расскажите и вы, почему вы пришли… - пастор посмотрел на девушку спокойным, одновременно с этим немного холодным взглядом. Мона глубоко вдохнула. Надо снова прокрутить в голове абсолютно все свои грехи. Вся её жизнь – один большой грех… - Наверное… Я начну с самого начала. Когда родилась Лилия, моя сестра, которая младше меня на два года, родители переключили всё внимание на неё. Не то, чтобы они до этого уделяли мне много внимания… Ну, так, покормить, переодеть. А когда родилась Лилия… Я просто… Я осталась одна. А потом рождались другие дети, но родители всегда были сконцентрированы только на младших детях. Меня это так злило. Я орала на них. Я орала, что я тоже их ребёнок. И в ответ я… Получила от мамы оскорбления, а от папы… Он меня избил в тот день. Я начала злиться больше, больше, больше… И эта агрессия выплеснулась в то, что я наделала. Когда мне было восемь, я гуляла с друзьями. У одного моего друга укатился мяч, и я побежала, чтобы его поймать… А… А этот мяч, он закатился в гараж, где жил папин друг, мистер Фэрал… Я его очень хорошо знала… Он часто приходил к нам домой. И… Я даже не хочу вспоминать, что он сделал… - девушка прикрыла лицо руками. Джо понимающе кивнул, внимательно слушая исповедь девушки. - Но ведь вы не виноваты в том, что вы не сделали. Это не ваш грех. Почему вы принимаете его на себя? – брюнет вздохнул, упираясь руками на кафедру. - Потому что я дала этому случиться. Я могла убежать с этим мячиком. Но я повелась на старейшую в мире манипуляцию, дав себя изнасиловать. Я виновата в этом. - Вы были лишь ребёнком. И вы не могли знать уже тогда, что это манипуляция. Вам было только восемь лет. Не стоит себя винить за то, что вы не совершали. Художница ненадолго притихла. Она присела на стул, чтобы просто не упасть на пол от переизбытка чувств. - Возможно. Но он ещё несколько раз заходил к нам домой… Он называл меня уродкой… Он говорил, что я ничего не стою. Я злилась, орала на него, он в ответ орал на меня. А я не могла ответить ничем, кроме крика. Мне было больно, я… Я не могла ничего ответить. И каждый раз повторялся этот идиотский цикл: приходят в дом папины друзья, называют меня уродкой, я срываюсь, меня бьют, во мне копится обида… Я смогла найти себя в искусстве. Но и за это на меня орали, я орала в два раза больше… - Ланиус немного выдохнула. – В девять лет у Алекса, своего брата, я украла карманные деньги. Я завидовала ему. Ему в его шесть дают деньги, а мне в девять нет! Когда мы ходили гулять на площадку, я старалась контролировать их. И меня так бесило, что они меня передразнивали и не слушались. Из-за такого непослушания я Роджера ударила один раз, вернее, шлёпнула. Он нажаловался родителям. И ладно бы меня просто поставили в угол или на колени на гречку. Нет. Папа меня опять избил, приложил меня несколько раз затылком об косяк, а когда у меня пошла кровь из носа, он мне сказал утереть эти месячные из носа и свалить ко всем чертям из дома. И несколько дней мне пришлось выживать тем, что я воровала кошельки у зевак, просто чтобы прокормиться. Конечно, меня приняли домой, со скандалом, но приняли. Через несколько месяцев, когда Барни праздновал свой день рождения, я сломала его машинку. Просто из-за зависти. Я орала в тот день, что мои родители совершенно не обращают на меня внимания. И снова я терпела побои и завидовала, что всех детей любят, а меня не любит никто. Но после десяти лет я дала себе одно обещание – что бы ни случилось… Я никогда больше не осмею расстраивать своих младших братьев и сестёр. Это было продиктовано не только моим комфортом. Не потому, что я не хотела огребать тумаки от своих родителей. Потому, что я действительно поняла, что они не виноваты в моих проблемах. Не они меня бьют, не они меня унижают. Они дети. А я – уже взрослая кобыла, я должна быть ответственной. И… И до восемнадцати я жила в бесконечном цикле: побои, крики, унижения. И это не прекращалось. Пока я не поступила на художественный факультет в университет. Это было для меня шансом вырваться из дома. И я его просто-напросто… Ланиус затихла. Церковь – это Божье место, здесь нельзя ругаться. Поэтому надо было подобрать какое-то слово, чтобы оно не было ругательным. - Я просто упустила этот шанс. После первого курса, мы все напились в хлам. Я выпила больше всех. Я надеялась, что то, что со мной происходило, будет залито алкоголем. Я так никогда не ошибалась. По пьяни я столько всего наговорила… Я сказала столько гадостей своим друзьям… - Я понимаю ваше волнение, мисс Ланиус, но прошу, переходите к более крупным вещам, - пастор терпеливо выдохнул, беря второй стул и присаживаясь на него, продолжая её слушать. Он понимал, и понимал прекрасно, что ей нужно выговориться. - Простите, сэр… Просто немного понесло… В общем, когда мне было двадцать лет, я сбежала из дома. Я стала бродяжничать. Жила в каких-то притонах… И я пошла во все тяжкие… Я начала употреблять наркотики. И в состоянии наркотического опьянения я убила человека. Мне так понравилось это ощущение… Я помню, что мне понравилось это ощущение, быть над кем-то… Я всю жизнь чувствовала себя никем. И получила шанс стать кем-то… В глазах начали формироваться слёзы. Ей было страшно начинать даже рассказывать о том этапе жизни, когда она начала убивать людей, старалась раздобыть алкоголь или дозу… Джон тяжело вздохнул, вставая со стула. - Я должен вам кое-что показать, мисс Ланиус… - мужчина снял свои перчатки, обнажая тонкие пальцы, покрытые шрамами, после чего немного расстегнул своё одеяние, обнажая правое плечо. Мона просто открыла рот от удивления. Ей было больно от одного вида глубокого шрама на плече святого отца. Она почувствовала, как по телу пробежал разряд электрического тока. Словно ей самой нанесли те же повреждения, что получил священник. А мужчина, видимо, решил, что раз показывать, то всё самое «лучшее». Он поднял рукава, показывая руки, покрытые шрамами. Даже живого места не было. Девушка подняла взгляд на лицо мужчины. - Кто… Кто это с вами сделал?.. – художница прикрыла рот ладонью, очень сильно пугаясь того, что она увидела. Пастор обошёл вопрос о том, кто это сделал, молчанием, просто прикрывая ранее открытые части тела, застёгиваясь. - Не так важно, кто со мной и что сделал. Важно другое, мисс Ланиус. Есть вещи, которые нас с вами сломали. Но для кого-то из нас эти события стали трамплином, который позволил влететь нам в новую жизнь. А для кого-то подобные события могут стать болотом. Так случилось с вами. Однако, я хочу, чтобы вы знали, что нет правильного или неправильного выбора в жизни. Но есть выбор, за который мы должны понести ответственность. Мой вопрос состоит в следующем: можете ли Вы взять ответственность за выбор, который вы сделали? Готовы ли вы пойти на эту инъекцию? Мона глубоко задумалась. Признавать свою неправоту никогда не хочется. Однако это необходимый шаг, чтобы стать лучшей версией самой себя. Да, буквально на полтора дня, но стать лучшей версией. С новыми силами войти в эту жизнь и дойти свой путь с достоинством. - Да. Я могу принять эту ответственность на себя. Я готова принять ответственность за то, что я совершила. Хотя я понимаю, что ничего уже не смогу исправить. Не смогу оживить своих жертв, имён которых я даже не помню. Не смогу восполнить то, что потеряли эти люди. Я лишь могу принять ответственность за совершённое мной. И я готова умереть. Я действительно виновата. Я должна понести ответственность. Брюнет немного кивнул, слегка приподнимая уголки губ. - Довольно мудрый ответ, мисс Ланиус. - Я знала, что эти люди умрут. Я знала, я могла предвидеть, что так и будет, что так закончится, - преступница закрыла лицо руками. – Я хочу, чтобы люди забыли обо мне, словно я была страшным сном. Я не хочу, чтобы обо мне вспоминали. Но, кажется, я даже в аду не останусь одна, меня постоянно кто-то будет трогать. Я хочу остаться в покое… - Мир, в своей части, является адом. И мы все через него проходим. Говорят, что в мире был только один безгрешный человек – это Иисус. Католицизм также верит в непогрешимость Папы Римского. Но все грешны. Нас судят за наши грехи, мы отбываем наказание. И то, что сделали Вы – нельзя оправдать никак. Но можно понять причину такого поведения. - Да я даже попросила адвоката себя не оправдывать, потому что это действительно невозможно. Никакая медицинская карта не оправдает меня. Никакая моя боль не оправдает меня. У меня такое ощущение, что люди будут приходить на мою могилу, просто чтобы плюнуть на неё. - Но вы же понимаете, что за всё, что мы делаем в этой жизни нужно платить. Не только за покупки в магазине. Мы также платим за удовольствие, которое мы получаем, мы платим за наши поступки, которые мы совершаем. Вы понимаете, что то, через что вы проходите сейчас – это ваша плата за то, что вы совершили? Мона кивнула, вытирая подступающие слёзы. - Да… Я понимаю, что это моя расплата. Я расплатилась своим рассудком, когда только начала убивать людей. Люди говорят, что когда Господь хочет наказать самым страшным образом, он отбирает рассудок. Я стала просто чудовищем. И я уйду таким же чудовищем в глазах общества… Девушка прикрыла лицо руками, чтобы пастор не видел, что у неё потихоньку начинают формироваться слёзы в глазах, и их только больше и больше. - Разве вы не думаете, что будет кощунственно покидать этот мир, считая себя чудовищем? – Джон наклонился вперёд, смотря на преступницу и то, как она пытается справиться с истерикой. В этот момент Ланиус сломалась. Ей было противно от самой себя. Она не хотела признавать, что кощунственно – уходить с мыслью, что она – просто человек. Она не считала себя человеком, она монстр. Она – существо из ночных кошмаров криминалистов, полицейских и просто неравнодушных. - Но это так и есть! Я монстр! Я ничтожество! Никого не заботит то, что у меня были какие-то положительные черты! Потому что мои положительные черты были уничтожены! Они были уничтожены наркотиками и алкоголем! Они были уничтожены моими родителями, которые никогда не любили меня! Господь мне дал всё! Всё, чтобы моя жизнь была потрясающей! Но всё это было просто… Уничтожено! Втоптано в грязь! Девушка не просто кричала. Она орала. Орала во весь голос. Ей хотелось вылить весь яд, который в ней копился годами. - Кто я после этого?! Кто я?! – продолжила орать брюнетка. Мужчина был крайне удивлён. Он ожидал такого выплеска, но не ожидал, что этот поток будет настолько сильным. Это выглядело так, словно из какой-то загрязнённой раны достали элемент, который стал причиной загрязнения и образования гноя, и весь этот гной полился наружу. Джо подсел поближе, приобнимая за плечи девушку и укладывая её голову себе на грудь, чтобы хоть немного успокоить. - Вы всё такой же человек, который совершил грех. И даже не один. Но вы можете принять ответственность за то, что вы совершили. Да, вам придётся заплатить, возможно, Господь отправит вас в ад. Но вы достойны искупления. И, возможно, после того, как вы оплатите цену своих грехов, вы отправитесь в рай. Хотя… Честно говоря, я не знаю, есть ли на той стороне рай или ад. Я считаю, что там просто бесконечная пустота. Однако, мы с вами в этой пустоте встретимся. Обязательно встретимся… Священник поглаживал по плечу рыдающую преступницу, которая никак не могла успокоиться. Рефлекторно девушка положила свою руку на чужое плечо, словно маленький ребёнок, который хотел внимания от родителя. - Я не человек. Я мразь. Я ничто. Я грязь под ногами… Я не достойна ничего, после того, что натворила в своей жизни. Я могу оставить лишь после себя пособие «Как нельзя поступать в жизни». Я лучший антипример для социологов и для тех, кто будет изучать девиантное поведение… Я не нужна никому, в том числе самой себе. Зачем Богу человек, который не нужен самому себе… Мона продолжила сидеть в таком положении, хлюпая носом и держась за Джо. Пастор продолжал поглаживать девушку, прижимая её чуть ближе к себе. Через несколько минут Ланиус села ровно, вытирая сопли и слёзы тем платком, который ей дал брюнет, после чего немного откашлялась. - Спасибо… Но… У меня к вам вопрос, святой отец… Почему вы… Так спокойно меня слушаете и даже успокаиваете? Почему вы не кричите на меня, не бьёте… Не свернёте мне шею, в конце концов? Я ведь… Просто мразь, которую нужно убить. Если… Если вы меня убьёте, вы сделаете лучше всему миру… Почему вы не придушите меня и не свернёте мне шею, как той женщине? Пастор поднял бровь, будто не очень хорошо понимая, о какой именно женщине идёт речь. - Я не держу на вас никакого зла… - Но ведь… На меня все смотрели с такой ненавистью, когда я была в зале суда. На меня только родители так смотрели, когда я к ним приходила в детстве… - девушка хлюпнула носом, смотря на лицо пастора. - Ни одна живущая в этом мире душа не заслуживает тех страданий, через которые вы прошли в детстве. Но было два пути, либо это станет для вас причиной возвысится над проблемами, либо станет трясиной, которая затянет вас. Ваши проблемы стали для вас трясиной. Я не оправдываю вас, но кто-то должен был сказать это пять лет назад… Просто чтобы вам стало легче. Чтобы… - Чтобы мозги на место встали… - перебила брюнетка бразильца, кивая. – У меня был Билл… Но я его уничтожила. Я уничтожила его личность своими руками. И он больше не мог адекватно со мной общаться, он только гавкал и тёрся о ноги… И меня это успокаивало. Но… Это было не то, что мне было нужно. Мне была нужна родительская фигура… Как плохо, что я поняла это только сейчас… Сейчас, когда мне осталось прожить так ничтожно мало… - Как я и сказал, я рад что вы осознаёте свою вину и ответственность за совершенные деяния. Теперь вы должны принять, что вы – человек. Такой же, как и все. Вы – Божье чадо, Бог любит всех своих детей одинаково… - Я просто… Понимаю, что никто не вспомнит, глядя на мою могилу, что у меня были мечты. Я хотела большую семью: я, мой муж, и мои дети. Я бы никогда не притрагивалась ни к чему плохому. Ни за что в своей жизни. Потому что я бы посвятила себя полностью детям… Но кто об этом вспомнит? Вы? Роберт? Лилия? Больше некому, потому что я никому не была нужна. И не буду нужна. Мона опустила голову, выдыхая. Ей стало гораздо легче после того, как она исповедовалась. Когда она выплеснула весь гной из своей раны. Брюнетка посмотрела на мужчину. - Вам нужно понять лишь то, для чего вы это совершали… Ответьте себе на этот непростой вопрос… - Джон пристально смотрел на преступницу. Ланиус промолчала. Она вспомнила слова Билла о том, что ответы ей откроются, когда она ответит сама себе на вопрос: для чего она это делает. - Я не хочу отвечать… Потому что я не знаю, зачем… - девушка помотала головой. - Подумайте. Что привело вас к тому, что вы начали вести себя именно таким образом? Девушка затихла на несколько минут, глубоко размышляя и пытаясь найти ответ. Ей не хотелось вспоминать все те факторы, которые её сломали. - Вам это нужно. Иначе вы не отпустите это сейчас, вы продолжите гневаться, продолжите поддаваться унынию, продолжите желать убить кого-нибудь. Для чего вы это всё сделали, мисс Ланиус?.. – последнюю фразу пастор прошептал. Его обволакивающий голос казался одеялом, большим и тёплым, под которым можно было согреться в холодном лесу заблуждений и страха, в котором волки-травмы буквально кусали за пятки, когда ты пытался от них убежать. - Для того, чтобы привлечь внимание родителей к себе. Я хотела добиться его хоть таким путём. Если не смогла добиться по-хорошему, я буду добиваться грязными способами, самыми мерзкими и отвратительными… Вот зачем я всё это делала… - художница выдохнула. Теперь гноя в этой ране нет. – Спасибо большое, святой отец… По лицу поползла нежная женская улыбка. Брюнет улыбнулся в ответ. - Я хочу пожелать вам, чтобы… Свой последний день вы прожили так, чтобы не прибегать ко мне и не каяться в своих грехах… Художница кивнула, самостоятельно протягивая руки к Джо, прося его обнять её. В душе она всё ещё была такой же маленькой девочкой, маленькой побитой девочкой, покрытой синяками и ссадинами, со сломанной ручкой, но в глазах читалось столько надежды на то, что её примут, приласкают, обнимут… Джон кивнул, немного расставляя руки и позволяя Моне себя обнять. Девушка прижалась к пастору, прикрывая глаза. Она давно хотела кого-нибудь искренне обнять, именно вот так, на трезвую голову. Хотелось, чтобы время остановилось ровно на этом моменте, остаться в такой позе, с этим самым тёплым чувством в груди. Доселе невиданное лично ей. Это тёплое чувство… Что это… Спокойствие? Да… Наверное, это оно. - Спасибо ещё раз… - брюнетка улыбнулась, выходя из церкви и выдыхая. В душе чувствовалась… Такая невероятная лёгкость… Сердце больше не болело. Не было этого огромного камня, который давил на душу, сдавливая все самые нежные черты. На улице ливень. Но это было так неважно. Это так радовало. Мона с удовольствием подставила лицо под капли, давая дождю падать на лицо и волосы. Хотелось просто станцевать. Да. Хотелось сплясать какой-нибудь идиотский танец под этим ливнем. И пусть промокнет до последней нитки форма, пусть волосы намокают. Плевать. Сейчас момент, когда хочется… К смеющейся девушке подбежал Пичман с зонтиком и дождевиком. Жёлтая водонепроницаемая ткань сразу была накинута на плечи и голову преступницы, которая даже не стала отталкивать молодого надзирателя. Наоборот, она улыбнулась и ему. - Как всё прошло? – блондин посмотрел на брюнетку своими голубыми глазами, широко улыбаясь и держа зонтик над их головами, после чего стал вести девушку в столовую. Время ужина, как никак. - Просто прекрасно! Этот пастор просто чудо! Уж не знаю, почему, но… Он лучше любого психолога! После него так… Хорошо на душе стало. Знаешь, как будто занозу достали. У тебя такое случалось, что у тебя в пальце заноза, она так болит, но доставать ты её боишься? И вот ты плачешь от боли, палец краснеет, но ты всё равно не достаешь эту занозу, потому что боишься её трогать. Но достать её надо. И вот, ты собираешься с силами, достаёшь эту занозу, а этот процесс такой болезненный, доставать эту занозу больно, но ты её достаёшь. И сразу становится гораздо легче. Эта припухлость спадает через пару дней, и боль уходит… Я чувствую себя так же… Роберт внимательно выслушал Мону, кивая и смотря на неё своими чистыми голубыми глазами. Он был безмерно рад, что преступнице стало легче. Молодой надзиратель сам прекрасно знал, каким терапевтическим эффектом обладает беседа с Джоном. В столовой всё было тихо. До первой драки, которую вновь учинила Джина с какой-то темнокожей заключённой из-за того, что она просто несчастливая обладательница не того цвета кожи. Там были ещё какие-то выкрики, на которые Ланиус не обратила внимания, усердно пытаясь упихать в себя хоть пару ложек дряни, которую повариха называла курицей в томатной подливке и рис с шафраном, хотя приправа больше напоминала траву со двора. Брюнетку чуть не стошнило от еды, поэтому ею было принято решение вывалить эту дрянь в помойку и уйти к чёрту из столовой. По возвращении в камеру, девушка села на койку, раздумывая, что делать сейчас. Хотелось почему-то написать письмо сестре. Она хотела сказать всё несказанное. - Мистер Брукс! Или Роберт! Есть кто? – крикнула художница в проход, чтобы привлечь внимание к своей персоне. К камере подошёл Пичман, который чуть не споткнулся. Ну совсем, как маленький неуклюжий котёнок. – Слушай, а можешь принести листочек и ручку? Мне очень надо. - Ммм, к нам пожаловал мистер Персиковая попка? – произнесла из своей камеры Джинджер, облизывая пухлые губки и убирая рыжие пряди со своего лица, высовываясь в проход. – Так бы и съела тебя, малыш Бобби… Молодой надзиратель явно не был польщён таким комментарием о своей задней части тела. Он наоборот смутился, глаза сразу заполнились слезами. - Да отстаньте вы от моей задницы! Она у меня нормальная! – выкрикнул блондин, немного хлюпая носом. После этой фразы он удалился, чтобы принести Моне листочек и ручку, чтобы она записала всё, что она хочет. Художница села в более удобную позу, смотря своими огромными глазами на пустой лист бумаги, занося над ним свою левую руку с ручкой и начиная писать почерком, который был пусть и кривоватый, но достаточно разборчивый, чтобы его можно было прочитать. «Милая Лилия, Если ты читаешь это письмо, то это означает, что мой приговор в виде инъекции был исполнен. Я решила написать тебе, потому что есть очень много вещей, которые я тебе не сказала. Перед тем, как написать это письмо, я сходила к местному священнику, которому рассказала о своих грехах, которые я совершила в жизни. Мне стало гораздо лучше после этого. Возможно, я зря говорила, что быть монашкой – это скучно. Прости меня за это, я не хотела, чтобы ты воспринимала это на личный счёт и как личное оскорбление. Я надеюсь, что и за мои многочисленные убийства ты меня тоже сможешь простить. Я не рассказывала об этом никому в нашей семье, но я должна рассказать это тебе, чтобы ты знала. Помнишь мистера Фэрала, который приходил к нам домой? Про которого мы с тобой шептались, что он похож на волка. Когда мне было восемь он надо мной надругался. Я не рассказывала об этом, потому что боялась, что мне не поверят. Я очень не хотела, чтобы это вскрылось, потому что для меня это воспоминание было очень болезненным, и даже во взрослом возрасте я не хотела это никому говорить, потому что я боялась. Когда мне было двадцать, я совершила своё первое убийство. Я была под наркотиками. Я начала употреблять, когда убежала из дома. Наркота меня просто сломала. Мне стыдно, сестрёнка. Мне безгранично стыдно. Я обещала самой себе, что никогда не буду такой же, как мама и папа. Я не притронусь к алкоголю и наркотикам. Но всё же алкоголь и наркотики были сильнее меня. И они меня сломали. А потом это стало образом моим жизни. Мне нужна была доза ежедневно. Больше, больше и больше. И я ничего не могла с собой поделать. Если я не получала дозу, у меня начинались такие вспышки агрессии, что я могла избить человека, который со мной работал, я вымещала на нём свою агрессию. Я сделала этого человека зависимым от себя. Я сломала его. И я даже не думала о том, чтобы обратиться к кому-либо за помощью. Потому что у меня были притуплены абсолютно все чувства, я даже не помнила твой номер, чтобы позвонить тебе и хотя бы сказать, что со мной, что я делаю, где я и как себя чувствую. Я не осознавала того, что мне была нужна помощь. Лилия, прости меня. Я не помнила про твоё существование. Мне напрочь отшибло память. Я помнила лишь своё имя, имя Билла Коллинза, Тины Розенберг и её слова после нашего с Биллом нападения. Я стала просто зверем, монстром, чудовищем. Без какого-либо чувства вины. Я не чувствовала себя виноватой ни в чём. Я очень прошу, милая. Не приходи ко мне на могилу. Я даже не знаю, где и как меня вообще похоронят. Вероятнее всего, на тюремном кладбище. Я не могу знать наверняка. Возможно, меня просто в лесу похоронят. Не рассказывай своим детям, кем была их покойная тётя. Я не хочу, чтобы мои племянники знали, что я была убийцей. Не рассказывай никому про меня. Даже хорошее. Говорят, что про покойников либо хорошо, либо ничего, кроме правды. А обо мне правда такова – я – монстр и убийца, насильница, наркоманка и алкоголичка. Во мне нет ничего хорошего, кроме моих мечт о большой семье и любящем муже. Но кто вспомнит об этом. А если никто не вспомнит, то не стоит это и вспоминать. Я надеюсь, что твоя жизнь сложится совсем иначе. У тебя будет реально любящая семья, хорошие дети, и что Стивен будет тебя любить. Я желаю тебе прожить жизнь достойно и так, чтобы ты не пожалела о своём жизненном выборе. С любовью, Мона». На обратной стороне листа Ланиус написала адрес дома своей сестры и непосредственно её имя: 1210 Карлайн Элли, Корпус-Кристи, штат Техас, адресат Лилия Мила Андерсон. Брюнетка очень надеялась, что сестрёнка не сменила адрес и что письмо придёт не чужому человеку. Девушка откинулась на стену камеры, выдыхая. Такой лёгкости она никогда не чувствовала. Посмотрев в маленькое окошко своей камеры, Мона увидела знакомый пейзаж, словно она была дома. Такой же вид был из окна их с сёстрами и братьями комнатушки. Девушка вышла из камеры, ступая больными босыми ногами по асфальту. Это та самая 512 Пухо-стрит, которую она помнит. Это был их дом. Брюнетка прошла чуть дальше, смотря по сторонам и вспоминая то, как они здесь бегали с друзьями. Взгляд упал на заполненный самодельными открытками почтовый ящик, на котором были написаны имена Стэнфорда и Долорес Роквэлл. У них же был сынок, Юджин, кажется. - У Юджина всегда было много открыток. И ему всегда приходили только хорошие вести. Его всегда поздравляли с днём рождения, желали ему выздоровления, когда он болел, у него всегда всё было хорошо, а я… Я никогда не чувствовала себя хорошо… Ланиус продолжила идти по улице. Она даже не стала обращать внимания на то, что на ней снова было это белое короткое платьице. Она смотрела по сторонам, обращая внимание на то, что улицы были абсолютно пустыми. Не было ни единой живой души. Единственное, что оживляло эти безжизненные улицы – это ветер, который колыхал деревья. И не более. Подойдя к одному из зданий, Мона положила руку на дверь, проводя худыми пальчиками по деревянному дверному косяку. - Тут мама работала… Я сбегала из дома, когда меня бил папа… Мама здесь нечасто появлялась, но всё же она появлялась здесь периодически, и я искала помощи здесь. Но получала лишь больше побоев… Мама не любила… И папа не любил… Но я всегда надеялась на то, что они меня любят. Пусть даже скрыто, тайно… Но любят… Оторвав руку от косяка, Мона выдохнула, идя дальше по улочкам своего района, которые, казалось, обходила только вчера и могла по номерам назвать каждый дом и каждую улочку, каждый проезд она помнила наизусть. И дорога, которой она шла, привела её к больнице. - О боже… Сюда мы ходили с младшенькими, когда они заболевали. А меня сюда не водили. Как же мне знаком этот мерзкий запах стерильности: хлорка, запах ионизирующих ламп, использованных бинтов и корвалола. И эти врачи с иглами. Мне приходилось держать малых, чтобы им просто сделали прививку. И я помню этот запах резиновых перчаток. Меня сюда даже с переломами не везли, а малых сюда водили по малейшему поводу… Чтобы не травмировать саму себя ещё больше, Ланиус ушла от места, которое её так травмировало, после чего пошла к стадиону, который был полуразрушенным. Девушка присела на одно из сидений, прикрывая глаза и выдыхая. - Здесь я впервые попробовала алкоголь и наркотики. Мы здесь с ребятами выпивали, нажирались, как свиньи… И я столько всего сказала… Мне до сих пор так стыдно перед ними… Но на этот полуразрушенный стадион приходили не только мы, чтобы выпить или занюхнуть. Тут ещё отвисали подростки, с которыми можно было разделить бутылку алкоголя… Такая прелесть, они всегда делились своей бутылкой коньяка или мефедроном, если он был. Эти ребята были просто демонами, которые меня соблазняли… Минув стадион, Мона отправилась к берегу озера, где она очень любила находиться. Она прибегала сюда, чтобы успокоиться. Чтобы покачаться на качелях, чтобы просто погулять с детьми. Это та же площадка, что и в прошлом сне… Девушка подняла взгляд на небо, смотря внимательно на него. Чайки, которые летели по небу, внезапно застыли, зависая в воздухе, деревья тоже застыли, наклонённые в одну сторону, качели замерли. И вода, которая нежно шумела, застыла в одном положении. Все звуки резко исчезли. Мир словно умер. Единственное, что было живым в этом странном мире остановившегося времени – Мона Ланиус. - Как это всё… Иронично… Это же то место, про которое говорил пастор. Место вечной пустоты, в которое я попаду после своей смерти. Жизнь меня вела к этому застывшему моменту. И остановится она именно на этом моменте. Хах…Кто-то порадуется после моей кончины, кто-то пройдёт мимо, а поплачет только один человек – Лилия… Может, Роберт. Хотя, он человек закона, он вряд ли будет плакать над какой-то преступницей. И всё же… Каждый выбор, который я делала, приводил меня сюда, именно к этому исходу. И было совершенно неважно, куда именно я поверну. Всё шло именно сюда… Внезапно в нос ударил знакомый запах запёкшейся крови, пота и железа. А ещё смолы. Такой же запах, как в жаркие дни. Девушка кинула взгляд на ярко-оранжевый сгусток какой-то материи. Взяв сгусток в руки, брюнетка стала перебирать его в пальцах, узнавая свою тюремную форму. В глазах появилась какая-то осознанность. - Это не меня сломали наркотики… Не меня сломал алкоголь… Я самостоятельно себя сломала. Никто ведь не заставлял меня принимать эти наркотики и никто насильно мне в рот не вливал алкоголь. Никто не довлел надо мной и не заставлял выпивать миллилитр за миллилитром. Никто не упирал меня носом в кокаиновую дорожку. Я сама принимала решение о том, выпивать мне алкоголь или нет, нюхать мне или нет. В голове прозвучала фраза Джона «Для кого-то из нас эти события стали трамплином, который позволил влететь нам в новую жизнь. А для кого-то подобные события могут стать болотом». - Для меня это стало болотом… Все те события, которые я прошла… И я решила уйти в это болото, утонуть в нём. Вместо того, чтобы использовать этот опыт, как трамплин. Я могла бы стать художником, и художником великим. Я могла бы стать дизайнером одежды, но я выбрала путь наркомании и алкоголизма. Мона посмотрела на своё тело, срывая с себя осточертевшее ей белое платье, которое теперь напоминало просто половую тряпочку. - К чёрту это платье! К чёрту его! Я не маленькая девочка, чтобы его носить! – обнажённая девушка надела на себя оранжевую тюремную форму. – Наплевать мне на этот запах. Он уже часть меня. Этот запах – то, к чему я пришла. И это моя ответственность! И я должна признать эту ответственность! Хватит бегать от себя! Мне пора вырасти! Сколько можно быть ребёнком? Перекладывать ответственность на наркотики и алкоголь? Моя жизнь – самый плохой пример жизни, который только можно придумать. Я оставлю после себя только этот плохой пример. Я напишу письмо Роберту, чтобы… Брюнетка зарылась пальцами в волосы, смеясь. Она сошла с ума окончательно. Это просто потрясающе. Сев на песок, Ланиус продолжила смеяться сквозь слёзы. Было так больно… В душе опять эта пустота, которая ничем не может быть заполнена. - Моя жизнь – это моя ответственность. Мне давно пора стать взрослой. Мы все несём ответственность за свои жизни. Я ответственна за себя саму. Я могу передать свой опыт следующим поколениям, чтобы моя жизнь просто никогда не повторялась… Девушка встала с песка, отряхиваясь и идя в воду, которая замерла в одном моменте. Однако её приятный холод всё равно ощущался. Омыв лицо водой, художница посмотрела на закатное солнце. Это конец… Это точно конец… Мона открыла глаза, смотря в маленькое окошко своей камеры. Светает… Она никогда не видела такого красивого рассвета. Под наркотиками она никогда не осознавала всей красоты этой жизни. Может, стоило правда сдаться после первого же убийства, совершённого под наркотой и лошадиной дозой алкоголя? Девушка взяла второй лист бумаги, который был девственно чист, после чего начала писать послание, которое хотела бы передать молодому надзирателю после своей смерти. «Роберт, Я прошу тебя прочитать это письмо, как только ты вернёшься после моей казни, чтобы подготовить мою камеру для новой заключённой. Ты морально сильный человек, если постоянно работаешь в этом месте. Потому что женская тюрьма – это буквально стая гиен, которые готовы сожрать любого самца, который будет выбиваться из общего числа. Ежедневно ты переносишь огромное моральное давление со стороны Брукса, ты можешь плакать, но потом просто собираешься с силами и возвращаешься под давление нашей женской стаи гиен. Подумать только, каких-то пару месяцев назад я помышляла о том, как тебя убить заточкой, которую я держу под матрасом (кстати, будь осторожен и не порежься, когда будешь искать эту заточку), а сейчас я буквально мечтаю о том, чтобы ты находился рядом в моменты моего сильного эмоционального дискомфорта. Я не знаю, откуда ты такой произошёл, но знаю, что могу сказать тебе одну вещь наверняка – что бы не произошло в твоей жизни, какие бы вещи не происходили и какими бы травмирующими они для тебя не были, ни в коем случае не начинай употреблять наркотики и алкоголь. Поверь мне, двадцатипятилетней дуре, которая оказалась в тюрьме из-за того, что сама себя сломала, а потом ещё и начала убивать. Я правда не хочу, чтобы ты окончил свою жизнь в мужском блоке под контролем этого безэмоционального куска льда по фамилии Минт. Даже если у вас с ним сейчас хорошие взаимоотношения, не факт, что когда ты попадёшь в камеру в его блоке, ваши взаимоотношения не будут плохими. Ты действительно силён. Пожалуйста, не растеряй эту силу после моей смерти. Потому что, как сказал мне пастор, какие-то события в нашей жизни могут стать для нас трамплином, а какие-то – болотом, трясиной. Я хочу тебе пожелать, чтобы моя смерть стала для тебя трамплином, а не болотом. Мона». Выдохнув, брюнетка посмотрела в окошко, наслаждаясь рассветом. Такой красоты не нарисовать. Ни одна краска мира не передаст красоты природы. Как бы люди не называли разные смешения различных цветов, у них никогда не получится передать те же цвета, что задумала природа. Из камеры Джинджер послышались сонные стоны, после чего протяжный зевок. Проснулась. Тоже, видать, не спиться ей в такой ранний час. Рыжая девушка начала посвистывать, чем… Да нет, даже не раздражала. Не бесила. Мона ничего не чувствовала по отношению к этому свисту. Совершенно ничего. - Эй, а есть те, кто не спит? – внезапно спросила каннибалка, хихикая. – Так скучно… Ланиус решила промолчать. Она понимала, что если сейчас заговорит с этим чудом с ярко-голубыми глазами, то начнёт раздражаться. Поэтому сейчас лучше подумать о своём… - Эй, серьёзно, никто не проснулся?! Эй, подруга-художница, ты тоже спишь, что ли? – Джинджер продолжила говорить, чем разбудила ещё парочку заключённый, которые начали выказывать своё недовольство заключённой с волосами цвета формы. Художница же сейчас рассуждала над тем, а всё же… Про какого именно Феликса говорил тогда Билл. Феликс… Феликс… Какой такой Феликс… Она не помнит ни одного Феликса в своей жизни. Перебирая в голове сотню имён своих жертв, но не могла вспомнить ни одного Феликса. - Кто такой Феликс… Учитель! Нет, тот был Филипп… А Феликс… Феликс… Феликс… Мона потёрла лоб, жмурясь. Ей было уже плохо от её собственных мыслей, которые вертелись в голове навязчивым роем. - Эй, Мона Ланиус, ты же не спишь! Сидит, бормочет что-то, и даже со мной не поговорит… - последнюю фразу рыжая соседка произнесла явно через надутые губки. После этих слов брюнетка словно проснулась от своих мыслей, смотря на стену потупленным взглядом. Поток её мыслей был прерван одной этой фразой. Этой девкой с рыжими волосами и ярко-голубыми пугающими глазами. - Ведьма, заткнись! – выкрикнула из своей камеры Джина, которая просто ненавидела всех отличающихся от арийской расы. - Началось в тюрьме утро… - тихо сказала художница, улыбаясь и складывая руки на груди. После она перевела взгляд обратно на окно. Однако её вновь привёл в себя неожиданный звук, а именно удар дубинкой по решётке. Спасибо, что не по её. После раздался громогласный голос Брукса. - Закрыли рты, твари! Что за шум вы подняли в блоке?! Ведёте себя хуже зверья. - Макс, ну чего ты так кричишь? Ты сейчас так возбудишь заключённых, что они все перепугаются… - Джинджер посмеялась, но быстро смех сменился на крик от страха, когда лысый надзиратель ударил по решётке. Мона спокойно встала с койки, чтобы уже выйти из камеры, чтобы избежать лишних конфликтов. Макс открыл камеру, выпуская Ланиус, которая сразу пошла в столовую. Не хотелось говорить, не хотелось конфликтовать. Хотелось перехватить что-нибудь в столовой и поговорить с Робертом. Тем более, что сегодня у неё должен быть последний ужин перед тем, как её завтра казнят. С утра. И она покинет этот ужасный мир, оставив после себя наследие в виде примера того, как нельзя проживать свою жизнь. Молодого надзирателя нигде не было видно. Не пришёл? Опаздывает? Заболел? Уволился? В любом случае, его отсутствие было болезненным. Так хотелось провести этот день именно с Робертом. Если он не придёт… В столовую вошёл мистер Минт, который подошёл к художнице, наклоняясь. - Мисс Ланиус, когда закончите завтрак, вас попросили пройти к стадиону, - в его голосе совершенно не было никаких эмоций. Как обычно. Надо бы про него поспрашивать. И про Брукса. Но в первую очередь про самого Пичмана узнать побольше. - Хорошо… Спасибо, мистер Минт. Девушка спокойно кивнула, смотря на поднос. С подноса она взяла только банан, поедая его понемногу. В душе было ощущение пустоты. Будто в сердце прожгли дыру и наспех зашили грудную клетку. Не доев и половины фрукта, Мона выбросила свой завтрак, идя к стадиону. Там уже сидел молодой надзиратель, который подбежал к преступнице, широко улыбаясь и расставляя руки, чтобы обнять её. Ланиус отстранилась, будучи неготовой к физическому контакту. - Извини, что на подъёме сегодня не было… Астра заболела, мне мама рано утром позвонила, попросила отвезти её в больницу… А в нашей семье машина есть только у меня, поэтому пришлось в пять утра встать и поехать домой… - Стоп… Роберт, стоп. Ты живёшь отдельно от своих родителей? И кто такая Астра? – брюнетка подняла руку, чтобы остановить поток речи блондина. - А… Ну да, я живу отдельно от родителей, Я живу на Кирби-стрит, а они с моей сестрой, Астрой, живут на Хиллкрест Драйв. Мона чуть встрепенулась. Она хорошо знала Кирби-стрит, потому что жила неподалёку. - Кирби-стрит? У меня родители на Пухо-стрит живут. Ну, пять лет назад, по крайней мере, ещё там жили. А сейчас, я не знаю. Одна из моих младших сестёр живёт в Техасе, это всё, что мне известно про свою семью. Я не поддерживаю с ними контакт. Ушла из дома на пять лет, и… И всё. Художница тяжело вздохнула, переводя взгляд на сидящего рядом парня. - Кстати, у меня к тебе вопрос. Почему ты решил пойти в тюремные надзиратели? Ты очень нежный для такой работы, слишком наивный. Так почему ты пошёл в это наше… Змеиное гнездо? Пичман ненадолго притих, размышляя над ответом. - Меня всегда тянуло к праву. Я с детства хотел стать юристом, чтобы знать, как защитить права в случае, если я или моя семья попадём в неприятности. А ещё… Меня всегда тянуло узнать, почему люди совершают преступления. Когда я ещё был студентом, я проходил здесь практику в отделе кадров. Знаешь, студентов юридического факультета обычно отправляют туда, где больше всего бумажной волокиты, которую некому делать. И я уже тогда видел и мистера Минта, и мистера Брукса, и других надзирателей. Я хотел узнать у них, почему люди совершают преступления, но у них не было времени, чтобы со мной поговорить. А потом я решил, что сам хочу быть надзирателем, чтобы узнать, что приводит сюда людей. Я хочу помочь таким людям. Хочу узнать, что ими движет. И поддаются ли они исправлению, как это изначально и задумано. И если не поддаются, хочу узнать, может, есть какой-то подход к тому, чтобы их исправить. Например, у мистера Минта в блоке всегда очень тихо и его заключённые почти всегда исправляются. А если не исправляются, то он обращается к помощи тюремных психологов, чтобы они работали с заключёнными. Я просто пробую подход нежности. И, например, я вижу, что тебе этот подход очень помог. Я помню наши взаимоотношения два месяца назад и сейчас. Ты действительно исправилась. Жаль, что твоё исправление было таким коротким. Надзиратель выдохнул, откидываясь на сиденье трибуны. Художница смотрела на него удивлёнными глазами. У этого парня, похожего на ребёнка своей наивностью, были благородные альтруистические цели. - Почему ты пошёл в женский блок, если в мужском блоке спокойнее? Ты же не хочешь мне сказать, что решил над собой поиздеваться и решил терпеть давление от Брукса? - Я хотел пойти в мужской блок… Но… Мистер Минт сказал мне, что… Пусть я и подхожу по его критерию «Наша работа – разговор, а не крик», но он переживает за моё состояние, как психическое, так и физическое. Он тогда так и сказал: «Представь, что в мой блок привезут какого-нибудь ненормального, буквально больного ублюдка, который нападёт на тебя или будет к тебе приставать. Я не позволю чему-то подобному случиться с тобой. Тебе только двадцать один год»… - Тебе двадцать один год? Я думала, ты старше… Ой… Прости, что прервала… - девушка смутилась, слушая дальше парня. - Ну, да, мне только двадцать один год. И ничего страшного в том, что ты меня прервала. Тебе просто было интересно узнать. А теперь я хочу послушать про тебя. Расскажи про свою семью. Если… Если тебе не будет сложно… Я хочу узнать, что с тобой такое было, что ты оказалась здесь… Ланиус обняла себя за плечи. Опять рассказывать про своё прошлое. Опять подвергать себя ретравматизации. - Я родилась уже нелюбимым ребёнком. Родители женились буквально по залёту, а про меня мать узнала, когда было уже поздно делать аборт. Ну и я родилась. Нелюбимая, никому не нужная Мона Ланиус. Через два года родилась Лилия, через год Алекс, потом Оливия, Орвилл, Роджер, Барни и Розита. Ну и… Вроде, мать была беременна, когда я в двадцать лет убегала из дома. И вот всех, кто родился после меня, просто холили и лелеяли. А я… Ну… А меня можно к чёрту послать. И свалить на меня детей. Чтобы я ими занималась. Мама и папа же работают. Употребляют наркотики и выпивают алкоголь. И на меня всем было наплевать. Кроме Лилии. Она всегда была рядом. Меня дома избивали, один раз даже сломали руку. И никогда не возили в больницу, в отличие от всех младшеньких. Короче, я была козой отпущения. Об меня можно было разбить бутылку, ударить меня затылком об косяк. А когда мне было восемь и меня изнасиловали, этот ублюдок, который меня взял в том гараже ржавом, приходил к нам домой, и я была обязана его терпеть. Я решала все детские конфликты, кто чьему мишке оторвал лапу, кто чьей кукле волосы вырвал. И зашивала я этого бедного мишку, до сих пор помню это. Правда, в восемнадцать лет я поступила в университет, на художественный. И это был единственный шанс свалить из этого треклятого дома, полного конфликтов, неуправляемых детей и двух алкоголиков и наркоманов. И я пообещала самой себе, что никогда не притронусь ни к алкоголю, ни к наркотикам. И в результате мы с друзьями после первого курса нажрались, как свиньи, и нанюхались наркоты. И потом это стало моим образом жизни. Я стала наркоманкой и алкоголичкой. Я сломала себя наркотой и алкоголем… Короче, поступила, как дура. Скатилась на дно. Нет. На днище. В двадцать лет первый раз убила человека. Карлу Грей. Я у неё перебивалась в притоне, мы с ней нюхали и… Я как-то… Я так разозлилась на неё… Взяла нож… - Тише… - Роберт положил руку на плечо преступницы, которая от него отдёрнулась. – Я читал твоё дело, я помню, что там написано, Мона… И помню, что ты убила более сотни человек. Мне больше интересно… Почему? Почему ты стала убивать? - Во мне накопилось много агрессии. Я была обозлена на весь этот мир, я вымещала злость и агрессию на своих жертвах… Да, я даже не помню всех имён… Но мне правда нужно было выместить агрессию. Это всё моя вина и ничья больше. Я могла выбрать любой другой способ, кроме этого. Я просто… - Ты не монстр. Ты травмирована. В твоей жизни не было человека, который мог бы тебя остановить, поддержать… Я не вижу в тебе страшного монстра. Я вижу травмированного ребёнка. Ребёнка, который нуждался во взрослом, которого не было рядом. - Ты два месяца меня бесил – и вот почему. Ты слишком наивный! Ты ведёшь себя, как ребёнок! Ты смотришь на этот мир наивными глазами! Ты напоминаешь меня в детстве! Вот почему ты бесил меня. Потому что я узнавала в тебе себя… - Ланиус немного остепенилась, смотря на Пичмана, который смотрел на неё в ответ немного… Шокировано. – Почему ты именно такой? У тебя была такая же семья, как у меня? Тебя били в детстве? Или ты жил в очень опекающей семье?.. Откуда ты такой? Где ты родился, как ты жил до этого момента? Роберт посмотрел на Мону ещё раз, мотая головой. - Наша семь в Луизиану переехала из Арканзаса. Мне было тогда только три года. Родители у меня… Обычные. Они меня не гиперопекали. У меня было много друзей, я мог ходить, куда хочу, мог делать, что хочу. Они просто объяснили мне, что можно делать, чего нельзя делать. А когда родилась Астра, я не чувствовал между нами никакой разницы, хоть у нас разница пятнадцать лет. Я не чувствовал себя каким-то ущемлённым в любви, мне не рисовали весь мой жизненный путь, я сам выбирал, чем мне заниматься, что мне делать. Я сам выбрал заниматься в хоккейном кружке, например. Конечно, иногда было такое, что родители меня принуждали делать то, чего мне не хочется, например, ходить в школу. Но я понимал, что это нужно. И иногда мне из-под палки приходилось выходить на лёд. Но это всё было нужно. - Как я тебе завидую… Я от матери получала только оскорбления и подзатыльники. Больше ничего… Мона тяжело вздохнула. Ей было очень завидно, что кто-то, как Роберт, получал абсолютно всё, а кто-то, как она, не получал ничего. Правильно говорят, что справеливости в этом мире не существует. И никогда не существовало. - Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое. Я правда не понимаю, почему тебя так не полюбили. Я лично считаю, что каждый ребёнок достоин родительской любви просто по факту своего рождения. Потому что… Иначе лучше никакой семьи, чем такая… - А сколько детей живут в подобных семьях? Сколько сирот в приютах? И сколько из них живут с осознанием того, что родители их не любят и никогда не любили? А скольких взяли в приёмные семьи, которые используют детей в своих целях? И эти люди, которые рожают детей или берут их в приёмные семьи считают, что эти дети недостойны любви… Им нужны деньги. И всё. Больше ничего не нужно им. Поверь мне, стала бы женщина из небогатой семьи, у которой нет денег, рожать столько детей, если бы у неё был достаток. Меня родили просто потому, что аборт уже было поздно делать. Девушка откинулась на спинку сиденья, прикрывая немного глаза, чтобы не напрягать их, потому что они немного побаливали. Роберт притих, прокручивая слова преступницы в голове. В чём-то она была права: некоторые семьи действительно брали детей исключительно ради пособий, а не для того, чтобы подарить им любящую семью. Пичман посмотрел на Мону, засовывая руки в карманы и нащупывая там маленький музыкальный плеер, который он носил с собой, если вдруг выдавалась свободная минутка и можно было послушать музыку в наушниках, чтобы расслабиться. - Слушай, я как-то совсем… Забыл, что у меня плеер с собой есть. Хочешь, я какую-нибудь музыку поставлю, чтобы хоть немного повеселее было? – парень достал свой маленький плеер, смотря, что именно у него есть в его музыкальной библиотеке. Ланиус усмехнулась на предложение блондина. - Мне просто интересно, что у тебя там есть? Aerosmith с их заунывными песнями для девочек? Или какой-нибудь другой бойсбэнд, по которому писаются все девочки и пускают слёзы и слюни на концертах? - Мм… Есть… Queen, AC/DC, Элис Купер, Black Sabbath… - Элис Купер? – художница подняла голову, смотря на молодого надзирателя. – Роберт, я тебе в задницу готова дать! Я обожаю Элиса Купера! Чёрные глаза засияли. Мона наконец-то нашла того человека, с которым может послушать ту музыку, которая ей очень нравится. Пичман включил на плеере первую попавшуюся песню певца, которую художница могла угадать с первых же нот. Она знала каждую букву в тексте, могла воспроизвести каждую ноту по памяти. - I wanna love you, but I better not touch, DON’T TOUCH, I wanna hold you but my senses tell me to stop, I wanna kiss you but I want it to much, TOO MUCH, - Роберт и Мона орали строчки песни вместе так, что слышно было аж в душе мужского блока. – I wanna kiss you, but your lips are venomous POISON! - You’re poison running through my veins! – пропел своим мелодичным и звучным голосом молодой надзиратель. - You’re poison! I DON’T WANNA BREAK THESE CHAINS! – выкрикнула девушка, расставляя руки в стороны. – Господи, это моя любимая песня. Я её так много раз по радио слышала… Я хоть в Бога особо не верю, но я не могу подобрать другого объяснения тому, что… В этой тюрьме надзиратель именно ты… И я этому искренне рада. Брюнетка улыбнулась нежно, смотря на парня. Ей нравилось это ощущение счастья и свободы души. Она сама сковала себя цепями алкоголизма и наркомании, но сейчас… Сейчас эти цепи растворились в воздухе, давая волю той подавленной части, нежной и любящей. Той части, которую она закрыла в себе тогда, пять лет назад. Как говорил Джо – пять лет назад нужен был нужный человек, который сказал бы нужные слова. Возможно, всего этого не было бы. - Расскажи ещё. Расскажи о том… Как вообще ты живёшь за пределами этого змеиного гнезда? У тебя есть увлечения? Или у вас работа без выходных и проходных? – Ланиус поставила локоть на колено, готовая слушать Пичмана. - Ну, по вечерам, когда выдаётся свободная минутка, когда домой уезжаю, то… Ну, вообще, книжки читаю. Обожаю Агату Кристи. Она пишет очень хорошие детективы, их очень интересно читать. Ты когда-нибудь читала? Или Артура Конана Дойла? - Агату Кристи? Или книги в принципе? – улыбнувшись спросила преступница. – Агату Кристи я, честно, не читала. Не люблю детективы. Люблю фантастику. Толкин, Лавкрафт, Гёте, Кафка… Читал что-нибудь из этого? - Нет… Я больше реалист… Я не очень люблю фантастику… Но, возможно, я просто не читал ничего нормального из фантастики. - Видимо, и я из детективов ничего хорошего не нашла, поэтому и не люблю их. Зато, у нас хотя бы одинаковые вкусы в музыке. Я могла часами по радио слушать Элиса Купера. Считала секунды, когда объявят, что поставят следующим. Мне было тогда десять лет, когда я его услышала первый раз по радио. И то, потому что мне было нечего делать. Я слушала радио, потому что мне было скучно. Дети шумят, носятся… А я сижу за уроками, слушая этот радиоприёмник… Я ведь записала текст этой песни по памяти, пыталась дозвониться в эфир, чтобы попросить поставить именно Элиса Купера… Мона приобняла себя за плечи, выдыхая и вспоминая эту картину из детства. Хотелось переместиться в этот момент, взять телефонную трубку и попросить у радиоведущего ещё раз поставить песню исполнителя с немного скрипучим голосом. - А ещё чем увлекаешься? Ну не верю я, что только книги читаешь. А рождественские выходные? - Ну… До того, как я здесь работать начал, я обычно ездил домой, чтоб Рождество и Новый год встретить с родственниками. И каждый год, неизменно, я надеваю один и тот же свитер с оленями. Бордовый такой. Мне его бабуля связала. - Везёт тебе. Родственники. Для меня это роскошь. У меня никого нет, кроме младшеньких и родителей. И то, родители меня не сказать, чтобы любят. Скорее, терпят. И то, даже не терпят, а прямо говорят, что ненавидят. Так что… Сам понимаешь, я никогда с родственниками не встречала ни Рождество, ни Новый год. И в Санту я не верю. У меня никогда в детстве не было подарка под ёлкой. Даже в носке ничего не было. Ни подарка, ни уголька даже… Я ни во что не верила. Потому что не во что было верить. Даже в справедливость, потому что я слова такого не знала. Представь, что ты – маленький ребёнок, которому с детства забили в голову одну мысль – ты ничего не достоин. И как бы ты не изворачивался, как бы не пытался показать себя с самой лучшей стороны… Этого никогда не будет достаточно. Потому что ты – изначально грязь. И все твои попытки выбраться из грязи в князи никогда не увенчаются успехом. Даже в глазах твоих братьев и сестёр, потому что им родители втемяшили, что ты – отстой. У меня так и было. Только я не была отстоем для Лилии, она всегда меня понимала и поддерживала. - Это… Это ужасно… Я даже помыслить о таком не могу… Мне правда жаль, что тебе пришлось пройти через такое… Кстати, у тебя сегодня последняя трапеза. Что будешь на ужин заказывать? А, ещё я тебя обязан предупредить, что стоимость того, что ты закажешь, не должна превышать пятнадцати долларов… Таков закон штата… Девушка затихла на несколько моментов. Было слышно только музыку из проигрывателя и свист ветра. Ланиус будто задумалась над тем, что она хотела бы съесть. По крайней мере, так это видел молодой надзиратель. - Знаешь, в детстве… Мама всегда готовила яблочный пирог. Я до сих пор помню эту картину. Мне двенадцать, я усаживаю всех детей за стол, мама ставит на стол этот пирог… И режет его… Кладёт всем по кусочку, остаётся только два… Я тяну к нему руки, и меня тут же ударяют по ним со словами «Это не тебе, отродье». И в результате, все получали этот пирог, а я нет. Просто потому что пошла я к чёрту. И я всю жизнь хотела попробовать этот пирог, понимаешь. Поэтому я очень хочу именно этот пирог на последний ужин. Надзиратель задумался. - Слушай, мы можем тебе привезти обычный пирог из какой-нибудь пекарни, но вряд ли сможем достать именно яблочный пирог твоей мамы… Прости, Мона… Художница была явно расстроена, и Роберт это прекрасно видел. Должен быть какой-то способ достать этот пирог… И ещё и притащить его незаметно… - Тогда просто яблоко. Больше ничего не надо, - произнесла в грубовато-расстроенном тоне брюнетка, складывая руки на груди. Парень просто кивнул, отводя взгляд. - Посидишь здесь? Я сбегаю скажу, что ты определилась с последним ужином, - блондин всё ещё был обеспокоен тем, что Мона не получит тот ужин, который хотела бы получить. Ланиус спокойно кивнула, ничего не говоря. Посидит она, подумает пока что о своём, о девичьем. Когда Пичман отошёл, девушка снова стала перебирать в голове имена своих жертв, чтобы вспомнить, кто такой Феликс. Она не могла припомнить ни одну жертву с именем Феликс. Даже друга у неё такого не было. Так кто такой Феликс?! Роберт вернулся через пять минут, присаживаясь рядом. - Всё, я передал… Сказали, что будет тебе яблоко на ужин. Никто даже удивляться не стал. - Спасибо, Роберт… - брюнетка кивнула немного, складывая руки на груди и переводя взгляд с пустоты на парня, который сидел рядом с очень обеспокоенным взглядом. Почему-то этот обеспокоенный взгляд молодого надзирателя задел какую-то маленькую струнку в её душе, что заставило опустить руки от груди и расслабиться. Её взгляд стал гораздо более обеспокоенным. - Слушай, а… А ты знаешь, какие другие надзиратели за стенами этого здания? Ну, например, Брукс и Минт. Потому что лично я, например, вижу только одну сторону их жизни, а ты с ними общаешься вне тюрьмы, ты знаешь о них больше. - Ну, как сказать, знаю. Мы с ними очень редко собираемся, когда у нас свободная минутка выдаётся. Обычно просто тихо и мирно собираемся у мистера Брукса дома. Либо у Минта, либо у меня, когда к ним нельзя поехать по каким-то причинам. Ну… У меня только один раз собирались, до того, как тебя сюда привезли. У мистера Брукса есть жена, Мелинда, и дочка шести лет, Мэри. Он с ней такой милый, представляешь! Он её обнимает, целует всегда. Она у него очень счастливая, и миссис Мелинда тоже счастливая. Причём, у неё не натянутая улыбка, а действительно искренняя. Она с ним счастлива! - А Минт? Он же буквально кусок льда. Он живёт один? Я просто не поверю, если скажешь, что нет. - Ну, у него, вообще, трое детей. И жена, Линси. И она тоже с ним счастлива. Правда, она иногда сетует на то, что он не проявляет никаких эмоций, но она понимает, почему он такой закрытый в эмоциональном плане. - Кстати, я только хотела про это спросить… Я просто не могу найти логического оправдания, кроме… Нет, не знаю ни одной причины, - Ланиус наклонилась вперёд, будучи очень заинтересованной. - Он как-то один раз обмолвился, что он считает себя слабым, когда проявляет эмоции… Вроде, у него так с детства… Но я один раз видел его с заплаканными глазами, когда он из церкви выходил… И всё… Преступница кивнула, она прекрасно знала, каким терапевтическим эффектом обладает беседа со священником. Мона тепло улыбнулась, вспоминая, как Джо её успокаивал от истерики, которая её накрыла на исповеди. - Кстати, о пасторе. Мне почему-то кажется, что ты к нему бегаешь по любой ерунде, - девушка чуть ухмыльнулась, её брови немного приподнялись. - О чём ты, Мона? – Пичман немного смутился, его щёки покраснели. - О том, что ты считаешь огромным грехом то, что не сказал кому-нибудь «Доброе утро», а потом бежишь в этом каяться. - Нет! Это неправда! – молодой надзиратель нахмурился, но из-за этого он был похож на маленького злого котёнка. - Ну ладно тебе, я просто высказала своё предположение, не сердись… - Ланиус подняла руки вверх, показывая, что она сдаётся. Роберт сложил руки на груди, хмурясь, как котёнок. Ну не выглядел он серьёзно, когда сердился. Однако, он просто не мог сердиться. Он очень быстро успокоился, смотря на Мону. - Знаешь, я буду с тобой откровенен… Если уж ты разоткровенничалась со мной. С самого первого дня, как ты сюда поступила, ты напоминала мне птицу со сломанным крылом… События, которые произошли в твоей жизни, сломали твои крылья, ты упала, и тебе нужен человек, который поможет тебе восстановиться. Я не… - Ты стал таким человеком. Именно ты… Ты, который бесил меня одним своим видом, своей улыбкой, я действительно тебя хотела убить. А ты помогал мне. Но почему, Роберт… Почему именно ты стал тем самым ветеринаром, который выхаживал эту птицу? - Потому что я видел, что тебе нужна помощь. Потому что я увидел, как тебе плохо… И понимал, что, если не помочь тебе сейчас, то потом ты никогда не сможешь стать такой, какая ты сейчас. Я помог тебе вылечить твои крылья, но понимаю, что тебе сейчас некуда лететь. Но если только птица не смогла бы улететь, потому что она привыкла к человеку, тебе просто некуда идти, даже если ты сейчас убежишь. Молодой надзиратель вытер слёзы, которые сформировались у него в глазах. Ланиус была тронута такой нежностью и проницательностью. - Знаешь, в чём ещё отличие птицы от меня? Птице крылья подбили или сломали. А я сама сломала свои крылья. Никто мне их не ломал, кроме меня самой. Девушка выдохнула, выпрямляя спину. Пичман взял чистый бумажный платок, вытирая им слёзы художницы, которая просто сидела без движения. - Мне жаль, что с тобой так произошло. Мне правда очень жаль. Преступница и надзиратель посидели молча с добрую минуту. Единственным, что разбавляло эту тишину, был плеер, из которого играла песня AC/DC. На футбольное поле сбежались заключённые девушки, которые принялись пинать мяч. Мексиканки выкрикивали какие-то испанские ругательства своим подругам по команде, которые их совершенно не понимали. А Джина в очередной раз чуть не накинулась на одну из латиноамериканок, которая прокричала ей что-то обидное. Её в этот раз остановило наличие на трибуне Роберта, который хоть и выглядел очень хлипким, но был надзирателем. А если вдруг придёт Брукс, чтобы опять растаскивать их? Не надо такой радости, одного Роберта достаточно. Парень выключил плеер на всякий случай. Брюнетка перевела взгляд на него, спрашивая взглядом «Зачем?» - А, ну… Давай просто на матч посмотрим? Или хочешь сыграть? Мона посмотрела на блондина, закидывая ногу на ногу. - Посижу. Я планировала провести последний день полностью с тобой насколько это возможно. - Понимаешь… Я сегодня немного пораньше уеду. Тебе придётся ужинать без меня. Я часов в пять убегу… Прости, пожалуйста. Художница тяжело выдохнула, мотая головой. - Ничего страшного, я на тебя не обижаюсь, Роберт. Правда не обижаюсь. Я понимаю, что тебе нужно с больной сестрой повозиться. Блондин ничего не сказал. Он знал причину, по которой уедет. Но говорить её вслух не стал. Он просто кивнул, улыбаясь немного. - Слушай, а ты… А у тебя есть какие-нибудь таланты? Ну, помимо рисования, конечно. Ну, у меня, например, нет никаких талантов, я просто хорошо умею играть в хоккей, и всё. Ни рисовать не умею, ни играть ни на чём не умею. Астра занимается, правда, игрой на фортепиано, а мне медведь на ухо наступил, - Пичман похихикал, смотря на художницу. - У меня тоже нет никаких талантов. Я нюхаю наркотики потрясающе и рюмку алкоголя с локтя могу выпить. - Это как? – молодой надзиратель наклонил голову. - Ставишь рюмку на локоть и выпиваешь, всё просто. Правда, требует некоторой подготовки, не у всех получается с первого раза, но всё-таки, со временем всё может получиться. Тебе, правда, вообще категорически запрещено пить, потому что ты самого себя потеряешь. И рискуешь повторить мой путь. - Я вообще не пью, потому что один раз я увидел пьяного мужчину, который приставал к девушке. Мне было восемь лет, но я хорошо запомнил эту сцену. И мне тогда стало очень страшно, что и я могу однажды так поступить. Поэтому я и зарёкся. Сказал себе, что никогда в своей жизни даже не подумаю о том, чтобы употребить алкоголь. Ни в каких случаях и даже если другие в компании будут пить. И наркотики употреблять тоже не буду никогда. - Вот и правильно. Не надо повторять мои ошибки. Я дура, и этого достаточно. А если ты сейчас пойдёшь по моим стопам, то закончишь вот там. Мона указала на мужской блок. А на футбольном поле у мужчин было достаточно тихо и спокойно, единственное, что могло потревожить покой этой идиллии – стычки националистов с темнокожими, которых Минт мог быстро растащить, даже не прилагая каких-либо сверхусилий. Конечно, он был не единственным надзирателем в своём блоке, помимо него был ещё один парень, который на вид был ровесником художницы, но он особо не отсвечивал и на него было как-то наплевать. - Я бы не сказал, что ты дура. Ты просто ошиблась. И всё… - Но моя ошибка привела к смерти сотни человек. Плюс одна в состоянии овоща. Нормально так ошиблась. Дам тебе совет, лучше двадцать раз подумай прежде, чем сказать, что кто-то ошибся. Посмотри на ту же Джину. Она тоже ошиблась? Она несколько евреев расстреляла. Это тоже ошибка? Я могу понять ошибку, когда убивают при самообороне, вот это действительно ошибка. А я шла с осознанием того, что люди умрут. И я хотела их убить. Я хотела, чтобы они мучились. Это не ошибка, Роберт, это… - девушка не стала продолжать просто жестами показывая, что дальше только обсценная лексика. Парень понимающе кивнул, отводя взгляд. Матч на футбольном поле продолжался, пока Джина не подошла к Роберту, опираясь на бортик трибуны. - А пастор сегодня есть? А то вчера я из-за этой еврейки не смогла к нему попасть. Арийка явно была обижена на то, что Мона пошла вперёд неё, пусть она и пыталась не подавать виду. Но получалось это плохо, особенно если учесть то, что соперница буквально сидит рядом. Не дай Боже эта «еврейка» увела Джо. Хотя, её уже завтра казнят, побить её не получится, если вдруг предположения националистки подтвердятся. - Нет, Джина, сегодня мистера Джо не будет… Он завтра должен прийти с утра. Девушка кивнула, выдыхая тяжело. Ей придётся ждать до завтрашнего утра, просто чтобы рассказать о своих грехах. - Ладно. И на том спасибо. Националистка вернулась на поле. Ланиус посмотрела на надзирателя. - А чего пастор завтра с утра придёт? Кто-то попросил исповедаться? - Нет. Тебя же завтра казнят, он должен молитву прочитать. Он, обычно, всё очень быстро делает, так что не беспокойся. Художница вздохнула тяжело. Ей очень хотелось ещё раз встретиться с Джоном, потому что она хотела послушать его обволакивающий голос. Голос, как большое тёплое одеяло… - Но, если хочешь, он не будет читать молитву… - пролепетал тихонько Пичман, глядя в пол. - Нет. Пусть прочитает молитву. Так, наверное, даже лучше будет. Тем более, ты сам сказал, что он всё делает быстро, так зачем сейчас ему говорить, что его планы должны поменяться? Мона перевела взгляд обратно на поле, погружаясь в свои мысли. Она немного прикрыла глаза, выдыхая и чувствуя, будто контур её тела стёрли ластиком. Или отклеили, словно наклейку с клейкой бумаги. Ощущение не из приятных, словно теряешься в этом мире. Мир вокруг ощущается просто бесконечной пустотой, в которой ничего нет. Только тьма и убивающая тишина, в которой поглощается любой звук. Любое сказанное слово утонет в этой пустоте. - Эй, ты меня слышишь? – парень положил руку на плечо потерявшейся в пространстве девушки. - А? Нет, прости, не услышала, что ты говорил? - Я говорил, что через полчаса обед. У тебя всё хорошо? Просто у тебя взгляд такой… Потерянный… - Всё нормально, я просто задумалась немного. Не переживай за меня, хорошо? Молодой надзиратель кивнул, открывая рот, чтобы что-то уже сказать, но тут к трибунам подошла Джинджер. - Ууу, художница ест вкусняшки и даже не делится? Как так можно? – рыжая театрально надула губки, складывая руки на груди. Каннибалка явно пришла за тем, чтобы поконфликтовать. - Не суйся. Тебе было мало на свободе, как ты выразилась, вкусняшек, так ты в тюрьме теперь хочешь в одиночную камеру? – Ланиус ответила без раздражения и ненависти, просто достаточно холодно. - Ну, Персик у нас вкусненьким выглядит. Художница вздохнула тяжело, беря Роберта за локоть и уводя его подальше от этой рыжей ненормальной. До обеда они просто молча гуляли по территории. Мона не могла подобрать тему для разговора, как и Пичман, поэтому они оба приняли решение понаслаждаться тишиной. Девушка смотрела на надзирателя гораздо спокойнее, чем два месяца назад. Брюнетка вспомнила свои фантазии двухмесячной давности. Как она желала причинить молодому надзирателю такие страдания, которые не представит даже самый больной разум. А теперь хотелось находиться рядом с этим парнем практически ежесекундно. Секунды без него казались самым ужасным наказанием за то, что она вытворила. - Слушай, я чувствую откуда-то запах курева. Из надзирателей кто-то курит? – Ланиус чуть поморщилась. Она не любила запах табака. Нет, не так. Она терпеть его не могла. Противнейший запах. Для неё если и курить, то только косячок с марихуаной. А табака она в детстве нанюхалась от своего отца. - Нет. Ну, наверное, начальник, мистер Ханнакен, курит. А из тех, кого я знаю – никто. Даже не пьют. Либо я чего-то не видел. - Я-то точно не пью, - к решётке, которая разделяла женский и мужской блок и возле которой прогуливались молодые люди, подошёл Минт в своих тёмных очках, хотя на улице было не так, чтобы солнечно. - Ой! Мистер Минт! – Роберт улыбнулся надзирателю мужского блока, который не ответил ему тем же. Он просто хмыкнул в ответ. - Здравствуйте, мистер Минт, - художница поприветствовала брюнета, который молча кивнул. - Можно Доменик… Я против не буду, - холодно и без эмоций произнёс мужчина. Казалось, что он не просто не проявлял эмоций, но и в принципе их не испытывал. - Доменик… Благородное имя, - прокомментировала Мона, приподнимая брови. Интересные здесь у надзирателей имена. Роберт, Макс, Доменик… - Ваши родители, случаем не из Италии? Просто, ну, обычно, Доменик – это итальянское имя. - Нет, мои родители – американцы, если вас так это интересует, мисс Ланиус… У вас обед через двадцать минут, советую вам идти в столовую заранее, чтобы занять очередь одной из первых. Если, конечно, вы торопитесь поесть. Девушка тяжело вздохнула. Ей осталось жить не слишком много времени. Четыре часа, которые она ещё проведёт с Робертом, плюс до полуночи… Семь часов, уже одиннадцать. В девять утра казнь, Ей осталось жить двадцать часов. Обычно люди, когда узнают, что им осталось очень мало, составляют списки, что они хотят сделать перед смертью. Кто-то хочет попасть на концерт любимой группы, посмотреть фильм, вытворить какую-нибудь сумасшедшую вещь. Но у Моны все возможности были обрезаны, да и желаний у неё особо сумасшедших не было. Конечно, она очень хотела бы увидеться с родителями и младшими братьями и сёстрами. Но хотят ли они видеть её? Такую… Истощавшую, побледневшую и просто в ужасном состоянии. И от осознания того, что никому она не нужна, стало настолько больно в сердце начало колоть, дыхание стало частым, сердцебиение ускорилось. Она сама не заметила, как опёрлась на тонкую сетку, смотря замыленным взглядом на мир. Следующее, что она помнит, как она сидит на трибуне, а Роберт ей суёт бутылку воды, чтобы она выпила немного живительной влаги и успокоилась. Брюнетка отодвинула руку парня, выдыхая. - У меня опять была… Как её там… - Ланиус стала щёлкать пальцами, чтобы вспомнить нужное словосочетание. - Паническая атака. Да… - блондин взял за руки художницу, но она быстро отдёрнулась от надзирателя, как от огня. – Я заметил, как ты постоянно отдёргиваешься от моих прикосновений. Почти всегда. Когда я тебя успокаивал от первой панической атаки, которая у тебя здесь произошла, ты не стала дёргаться так сильно. Но сейчас ты просто постоянно избегаешь физического контакта. Даже если я хочу тебя обнять, ты постоянно отстраняешься. Почему так? Ты меня боишься? Художница посмотрела на Пичмана, который выглядел так… Обеспокоенно… Кроме Лилии, никто и никогда на Мону так не смотрел. - Я не боюсь, Роберт. Я просто… Я не хочу физического контакта с мужчинами. Я хотела его с Биллом, потому что я постоянно была под наркотиками. Не проходило ни дня, чтобы я не была под алкоголем или наркотиками. Поэтому я позволяла себя трогать. А сейчас, когда я трезвая, я просто вспоминаю себя. Я вспоминаю, как в пьяном угаре я могла упасть на землю, когда мы возвращались на ту фабрику или на тот маяк, а он ложился рядом и… Трогал меня, хотя если бы я была трезвой, я бы ни за что не позволила себя трогать. - У тебя детская травма… - это был не вопрос со стороны молодого парня. Это была констатация факта. Мона ничего не ответила. Ей было неприятно заново прокручивать всё, что с ней происходило. После необычайно спокойного обеда, за которым художница съела едва-едва три ложки наипротивнейшей баланды, которая отдавала тухлятиной, девушка вернулась в камеру, перечитывая письма, которые она написала Роберту и Лилии. А вдруг что-то забыла написать? Вдруг осталось что-то несказанное? А может, надо сделать приписку какую-нибудь в каком-нибудь письме? Или написать третье письмо? Бог, вроде как, троицу любит… Нет. Двух писем вполне достаточно. И здесь сказано всё, что девушка хотела передать после своей смерти. Не кончины даже. Именно смерти. Мимо камеры Моны прошла Джина, которая не упустила возможности «заглянуть на огонёк». - Что это? – националистка попыталась выхватить письма из рук художницы, но та не собиралась передавать столь сокровенные вещи какой-то неизвестной ей женщине. - Это не твоё, больше ничего тебе знать не надо. - Я вообще не ссориться пришла. Тебя казнят завтра, да? Я тебе рожу пришла набить за то, что ты вперёд меня к пастору пошла. - Ты получила за это компенсацию в сто долларов. Если тебе нужны ещё деньги – ты можешь просто об этом мне сказать. Мне они уже всё равно не нужны. Мне больше некому звонить, нечего покупать, потому что мне осталось жить… Около девятнадцати часов. А денег у меня осталось… Пятнадцать долларов. Они тебе нужны? Арийка глубоко задумалась. - В тюрьме лишний цент нужен. Давай сюда деньги, и я от тебя отстану. Ланиус вынула из кармана оранжевой формы деньги, отдавая их соседке. - Я рада, что мы с тобой смогли договориться. И даже без драки. Последняя фраза была произнесена с огромнейшей долей сарказма. Джина ничего не ответила, просто уходя в свою камеру. Буквально сразу же после того, как националистка покинула не свою камеру, прибежал Пичман. - Вы не подрались?.. Ты в порядке? Цела? Ран нет? Дай посмотрю, - засуетился парень, но Мона оттолкнула его руки, как только он к ней потянулся. - Уймись. Всё нормально. Мы не подрались. Ты слишком сильно суетишься, Роберт. Если Джина ко мне заходила, мы не обязательно должны подраться. А если бы и дрались, то тебе бы, как только ты пришёл, пришлось бы нас двоих разнимать. Девушка немного подвинулась на койке, чтобы Пичману было, куда присесть. Надзиратель присел рядом с Моной, заглядывая в её бездонные чёрные глаза. - Я ненавижу, когда мне заглядывают в глаза. Что ты там намереваешься увидеть? Там нет ничего. - Неправда. Глаза – это зеркало души… Они… - Оставь эту высокопарщину для другой, ладно? - Они способны рассказать о человеке гораздо больше, чем слова, потому что по глазам можно сказать, как себя чувствует человек. Например, ты очень сильно грустишь. Ты сокрушаешься из-за того, что сделала и что тебе осталось очень мало жить. Ланиус вздохнула. В чём-то этот святой наивный мальчик был абсолютно прав. - Откуда ж вы такие берётесь… И где вы есть, когда так нужны… Девушка поджала колени к себе. - Тебя бы в те моменты, когда я убегала из дома и напивалась, либо нюхала… Возможно, ничего бы этого не было… Немного успокоившись, Мона посмотрела на Роберта, сидящего почти неподвижно. Выдохнув и выпрямившись, брюнетка приняла более удобную позу для сидения. - А как тебе вообще здесь работается? Ну… Тебе нравится? Часто бывают сложности такие, как с Джинджер, когда её только привели, например? - Мне здесь нравится. Такие случаи, как с Джинджер, со мной вообще не случались до неё. Это потому, что женщины реже убийства совершают, потому что они менее жестокие… - На меня посмотри. Более ста истерзанных трупов и одна в состоянии овоща… - Мона не очень любила эту фразу про «менее жестоких женщин». – А Джинджер? На её совести сколько человек? А Джина? Молодой надзиратель притих. - Пять убитых и тринадцать раненных у Джины и восемь убитых у Джинджер… - пролепетал блондин. - Вот видишь. А ты говоришь, что женщины менее жестокие. - Но вы втроём исключение из правила… А исключения из правила только подтверждают его. Плюс, у всех есть обстоятельства, которые подтолкнули их к совершению преступлений. Так что не спорь со мной! – Пичман надул губки, смотря строгим взглядом, который опять делал его похожим на сердитого котёнка, на преступницу. Ланиус и сама притихла. После таких слов не хотелось ни спорить, ни говорить что-либо. Она просто кивнула понимающе, отводя взгляд. Роберт посмотрел на неё спокойнее, снимая фуражку и доставая расчёску, чтобы причесаться. - Впервые вижу тебя без фуражки. Обычно ты в ней ходишь, не снимая её. Мне даже интересно, снимаешь ли ты её дома или в ней ходишь? – брюнетка чуть ухмыльнулась, глядя на парня. - Вообще-то снимаю! – парень покраснел, отворачиваясь. - Да я же шучу, чего ты так расстраиваешься? Я не хочу тебя обидеть своими шутками. - Не обижаюсь я. Я не умею в принципе обижаться, - он развернулся к ней, улыбаясь. – Кстати, хочешь, я тебе косички заплету? Я Астре иногда заплетал, когда в садик её нужно было отвести. Преступница немного задумалась, отводя взгляд и покусывая щёку изнутри. Она никогда не плела ни хвосты, ни косички, да даже не расчёсывалась толком. А здесь ей предлагают заплести косу, которую она в жизни не носила. - А резинка у тебя есть? – художница перевела взгляд на парня. Роберт достал из кармана брюк резинку. – А… Ну ладно… Усевшись поудобнее, Мона выпрямила спину, чтобы молодому надзирателю было удобнее. Блондин принялся расчёсывать волосы Ланиус с кончиков, чтобы не рвать её волосы и не причинять ей боль, но всё равно иногда где-то были моменты, когда получались случайные резкие движения. На одно только расчёсывание ушло больше часа. Заплетал же Роберт косичку примерно столько же. Пока разобрал волосы, решил, как будет лучше заплести косичку, поэтому решил сделать два приплёта на висках, чтобы потом объединить их в единой точке – в косе, которая была достаточно толстой. Мона посмотрела в зеркало, оценивая свой внешний вид. - Чувствую себя странно… Никогда косы не носила в жизни. А сейчас… Реально как индеец выгляжу. Может, Джина была права на счёт того, что у меня в роду индейцы были. Девушка уложила косу себе на плечо, продолжая смотреться в зеркало. - А мне кажется, что тебе очень идёт. Ты просто не привыкла видеть себя красивой, поэтому ты так стесняешься и тебе так непривычно. Роберт улыбнулся, стоя за спиной художницы. Та тоже улыбнулась. Всё же это был первый и единственный случай, когда она действительно понравилась самой себе. - Всё-таки… Спасибо тебе… Я, пожалуй, завтра так и пойду на казнь. Не хочу расплетать… Надзиратель улыбнулся опять, он был доволен, как ребёнок, что его работу оценили так высоко. - А ты сам научился плести косы сестре? Или мама рассказала? – брюнетка села обратно на койку, смотря на парня. - Мама научила приплёты делать, а там я по аналогии понял, как нужно косичку плести. Преступница кивнула, смотря на свои заплетённые волосы. - Я поняла, что это за чувство… - тихо сказала девушка. – Я чувствую себя девочкой… В том смысле, что я чувствую себя девочкой, о которой позаботились. Но я понимаю, что я уже взрослая женщина, а не маленький ребёнок. Но мне нравится это чувство того, что обо мне позаботились. Я такое чувствовала только два раза в жизни: когда я была с Биллом и сейчас. Так что… Я правда рада, что в последние часы своей жизни я почувствовала эту заботу от тебя. Спасибо… По лицу Моны поползла улыбка. Опять, нежная, как никогда раньше. Девушка никогда не была настолько благодарна кому-то за что-либо. Хорошо, разве что Биллу, когда он её укрывал и прятал, когда давал то тепло, которое ей было необходимо. Не моральное, физическое. Когда было холодно, и она пряталась под одеяло и прижималась к голому товарищу, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Роберт посмотрел на часы. - Я через полчаса уже пойти должен… Может, ты… Хочешь чего-нибудь? Ну, там… Еды какой-нибудь или… - Нет, я ничего не хочу. Совсем. Спасибо тебе за заботу, но… Мне не нужно ничего… Брюнетка пожала плечами, смотря на блондина, который кивнул, выдыхая. - А ты когда-нибудь кого-нибудь любила? Ну, именно в романтическом смысле? - Нет. Я даже к Биллу относилась, как к собаке. Я даже не осознавала, что причиняю ему боль и страдания порой. Или мне было просто наплевать на то, что он чувствует. Хотя я чётко помню, как он скулил, как просил отпустить его. Но мне было так наплевать на это. И я его ломала, ломала себя. И я пришла к тому, что есть сейчас. И мне уже некогда любить. Я завтра утром умру, когда мне любить? Пичман промолчал, отводя взгляд. Он сам никого не любил в романтическом плане. Конечно, он пробовал встречаться с девушкой в академии, но только она не ответила ему взаимностью. Но, у него впереди ещё вся жизнь, он обязательно найдёт себе кого-нибудь, с кем проживёт до конца дней своих. - А у тебя как на этом фронте? Есть кто-нибудь? – художница уселась чуть поудобнее, поджимая к себе колени. - Нет… У меня нет… Я тоже один. Блондин хихикнул немного, садясь поближе к Моне и смотря на её косичку, которую сам и заплёл. - Ты меня не бесишь… По крайней мере, не бесишь так, как в первые дни. Я надеюсь, что на том свете мы с тобой встретимся. Мистер Джо сказал, что он думает, что там только бесконечная пустота. И я надеюсь, что когда ты станешь стареньким и умрёшь своей смертью, мы с тобой там встретимся. Потому что мне просто будет страшно там одной… А если там нет Билла? А если там ничего нет? Хотя, это будет моим личным адом, который я заслужила… Пичман понимающе кивнул, опуская голову. Ему было искренне жаль эту женщину, которая дала болоту своих проблем утопить её. Посидев ещё немного и поговорив о жизни, молодые люди не заметили, как время неожиданно подобралось к пяти часам вечера, когда Роберту было пора уходить. - Я обещаю, что завтра приеду пораньше, чтобы побыть с тобой ещё немного. Хорошо? – блондин посмотрел своими чистыми голубыми глазами с сероватым отливом в глубокие чёрные глаза художницы. - Хорошо. Желаю твоей сестре скорейшего выздоровления. Девушка проводила взглядом молодого надзирателя, тяжело выдыхая. По крайней мере, она выполнила по большей части свой план на сегодня. Пичман вышел с территории тюрьмы, садясь в свой «Додж» и отправляясь на Кирби-стрит. Однако, он не хотел ехать домой, он хотел заехать к женщине, которая родила Мону на этот свет. Заехал по дороге в пекарню, где он купил муссовый тортик, чтобы не было никаких орехов, потому что мало ли, вдруг у кого-то из младших братьев и сестёр заключённой есть аллергия на орехи? Зайдя домой, чтобы переодеться после работы, парень продумал речь, которую он произнесёт при первой встрече с этой загадочной женщиной. - Здравствуйте, меня зовут Роберт Пичман… Нет, лучше просто Роберт… Здравствуйте, я Роберт, я ваш сосед с Кирби-стрит. А зачем пришёл… Я пришёл познакомиться. Я же здесь недавно… Нет… Короче, как-нибудь сложу слова. Надев на себя более простую повседневную одежду в виде белой рубашки и джинсов, он немного взлохматил свои волосы, чтобы он не выглядел слишком уж прилизанным. А то сочтут за то, что он с мамой живёт, а он всё-таки взрослый человек, который живёт независимо от родителей. Закончив с прихорашиванием, блондин взял тортик, который только что купил, идя к дому Моны. - Так, так… Вот, Ланиус… Найдя нужный дом, парень выдохнул, нажимая на кнопку дверного звонка и дожидаясь ответа от хозяйки дома. - Дай Бог, чтобы она была дома… Однако ответом послужила лишь тишина. Никого не было будто бы. Посмотрев на окна дома, Роберт с удивлением для самого себя обнаружил свет в окнах. - Интересно… - он позвонил в дверь ещё раз. Но и на этот раз никакого ответа не было, хотя Пичман сам убедился, что дома есть живые души. Однако, как только он занёс руку для того, чтобы позвонить третий раз, он услышал голос женщины. - Да кого там черти принесли?! Я уже говорила, что Гарри здесь нет! – дверь внезапно открылась, а на пороге стояла женщина, которая явно была сильно разгневана. – Ой, здравствуйте, молодой человек, вы кто? Роберт сглотнул, натягивая на лицо достаточно естественную улыбку. - Здравствуйте, я Роберт, я ваш сосед с Кирби-стрит, я здесь совсем недавно, вот, с соседями знакомлюсь, пришёл к вам познакомиться. Тортик принёс. Блондин показал коробку. Открывшая женщина сразу заулыбалась. - Ой, простите, ради Господа! Я думала, что это друзья моего мужа пришли. Вы заходите, заходите. Я, правда, пирог испекла, не будете против, если тортик мы с детьми потом съедим? Я могу вам деньги за него вернуть. - Ничего страшного, я не буду обижаться. А деньги мне не нужны, - молодой надзиратель переступил порог дома, оглядывая хозяйку бегло. – Простите, а у вас есть домашняя обувь, просто мне немного неудобно вам своими ботинками пол пачкать… - Ох, да, можете взять тапочки Гарри… - женщина уже начала наклоняться, но Роберт наклонился вперёд неё, показывая на синие мужские тапки, взглядом спрашивая «Эти?» - Да, вот эти. Проходите на кухню. - А где у вас уборная? Мне просто руки помыть. - Ох, рядом с кухней. В проходе третья дверь налево. Кивнув, Пичман пошёл в уборную, моя руки с мылом. В комнате стоял какой-то аромат… Гнили? Крови? Какой-то противный запах. Гадость какая-то. Выйдя из уборной, он прошёл на небольшую кухню, в которой можно было усесться десяти людям, если очень сильно потесниться, причём это «потесниться» означало бы, что кто-то должен залезть на сестру или брата. На кухню зашла хозяйка дома, снимая с пирога пергаментную бумагу, разрезая его. - Простите мою нескромность, а как вас зовут? А то я вам своё имя сказал, а вы мне своё – нет, - Роберт натянул на лицо тёплую улыбку. - Можете называть меня Матильда. Не за чем формальности, мы же с вами соседи. Шатенка поставила на стол кусок пирога. - Ой, может, вы чаю хотите? Или кофе? Может, молока? - Чаю чёрного. Если вы не против, Матильда. Молодой надзиратель улыбнулся, смотря на кусок пирога. Выглядел он достаточно аппетитно, интересно было попробовать на вкус, но Роберт решился подождать чай. - А где вы работаете, Роберт? По вам можно сказать, что вы врач какой-нибудь, - мать Моны присела на стул, смотря на парня. - Что вы, я юрист. Работаю в небольшой компании. Блондин держал лицо. Ну не скажет же он прямо «я работаю там, где ваша дочь дожидается смертной казни за свои преступления». Постепенно будет давать информацию, пусть женщина не нервничает. Когда чай заварился, Роберт взял чашку, начиная есть пирог. Однако после первого укуса он почувствовал, что… Здесь что-то не то… Его мать, которая тоже иногда готовила яблочный пирог, делала по-другому… Но нет, здесь была проблема не в рецептуре… Дело было в чём-то другом… А в чём именно – Пичман понять не мог. Но виду он решил не подавать, поедая пирог так, будто всё хорошо. - Очень вкусно. Разрешите я возьму с собой парочку кусочков? Я своей младшей сестре увезу. Завтра как раз к ней поеду, она немного приболела, - в глазах не читалось никакой лжи, ну кто ж откажет такому святому мальчику? - Хорошо, я вам положу с собой. Матильда улыбнулась, вставая со стула и отрезая парочку кусочков, которые она завернула в пергамент. Роберт продолжил есть свой кусочек, запивая чаем. Внезапно из коридора раздался голос: - Маааам, скажи Розите, чтобы она не трогала мои вещи! – на кухню зашла довольно взрослая девушка, которая была очень ярко накрашена. Пичман сглотнул от неловкости. - Да не трогала я твои вещи, это всё Теодора! – послышался другой голос. - Господи, Оливия, тебе двадцать один год! Ты сама не можешь разобраться с сестрой? Тем более, у нас гости, могла бы поздороваться. - Здрасьте, - грубо произнесла названная Оливией, после чего удалилась в комнату. - Это ваша дочь? – поинтересовался Роберт, смотря на Матильду и отпивая немного чаю. - Да, одна из тринадцати моих детей… - выдохнула женщина. - И вы ещё в положении. У вас будет четырнадцатый ребёнок? - Да, будет… Много деток – это счастье, - миссис Ланиус улыбнулась, поглаживая свой живот. - А где же мистер… Простите, я забыл вашу фамилию… - Ой, не знать да забыть – хуже не бывает, я ж не сказала. Ланиус моя фамилия. А Гарри полгода назад умер. Он в автокатастрофе разбился… - Матильда вытерла слёзы. - Простите, я не хотел вам напоминать про это… А… А как сложились жизни ваших детей? – надзиратель опёр щёку на руку. - Ох… Десять со мной живут… Алекс в Германию улетел, иногда письма оттуда пишет. Лилия в Техасе живёт. И вот, ещё одного ребёночка жду. - Простите мне мою нескромность, но… Вы сказали, что у вас тринадцать рождённых детей. Но сказали вы мне только про двенадцать рождённых. А тринадцатый ребёнок? – парень спросил так, как будто он совсем не знает, что происходило и происходит с Моной. - А… Это отродье… Даже не вспоминайте при мне её. Она отвратительна. Мона… Она вообще ничто. Всё детство от неё было слышно только нытьё. Нытьё и ор. Она больше ничего не умеет. Только ноет и орёт. Я надеюсь, что она сдохла. Либо находится на грани смерти. Неблагодарная тварина. Для неё всё делали, всё ей давали. А она даже «спасибо» сказать не в состоянии была. Ублюдина. Лучше бы я её придушила, когда она только родилась. Вообще видеть её не хотела никогда. Сволочь она. Чтоб ей сдохнуть. Она ничего не понимала, кроме крика. Она сама виновата в том, что она не понимает, когда с ней нормально разговаривают. Казалось бы, слова были адресованы Моне, но обидно стало Роберту. Как мать может не любить собственное чадо? Так и хотелось спросить «А может, проблема в том, что это вы не уделяли ей достаточно внимания, вы не воспитали её, вы её унижали и не давали ей нужной любви, вы били об её голову бутылки и колотили её об косяк затылком?» А если начнёт отпираться, то поехать в тюрьму и дать почитать материалы дела, в которых были справки Моны за разные периоды жизни. От того, чтобы выкрикнуть это всё в лицо женщине его отделяло только его воспитание и недюжинное терпение. - А… А если, вдруг, предположим, так окажется, что ваша дочь сейчас в тюрьме и дожидается смертного приговора? Давайте просто пофантазируем, - парень вздохнул тяжело, смотря на женщину. - Да и пусть себе сдохнет. Собаке собачья смерть. Надо было расти нормальной. А она выросла в какую-то сволоту неблагодарную. Сбежала из дома, решила, что сама будет жить – пусть живёт самостоятельно, а не приносит мне свои беды в подоле. Пичман покивал для вида, допивая свой чай. - Вот Лилия – хорошая девочка, она вторая по старшинству. Нашла себе потрясающего мужчину, Стивена, уехала с ним, пишет письма. Одного не понимаю, почему она в каждом своём письме у меня спрашивает, как там Мона. Я ей даже не отвечаю на эти вопросы, потому что мне просто на эту тварь наплевать. Взрослая слишком она стала, когда на нас с Гарри орала. Матильда была явно зла. Она не просто не любила собственного ребёнка, а яростно ненавидела. Станет ли мать желать своему ребёнку смерти, даже когда её ребёнок умертвил сто человек? Очень вряд ли. Даже когда мать узнаёт, что её ребёнок кого-то убил и изнасиловал, она не отречётся. А здесь… Просто беспросветная ненависть и ничего, кроме неё. В горле у тюремного надзирателя был ком. Ком, который мешал даже издавать какие-либо звуки. Почему Моне настолько не повезло с родителями. Так хотелось накинуться на эту женщину словесно, чтобы она узнала про всё, что произошло с её дочерью. Конечно, хотелось задать ещё множество вопросов: знает ли Матильда про то, что друг её покойного мужа надругался над её старшей дочерью, в курсе ли она, что сделало физическое насилие в прошлом с её дочерью в настоящем, знает ли о её панических атаках… А главное – знает ли она, что с её дочерью сейчас, понимает ли она, что больше никогда не увидит её живой, только надгробие её могилы на кладбище. - Большое спасибо за тёплый приём, Матильда. Я пойду, мне пора. Пичман улыбнулся, беря пергамент с пирогом и идя потихоньку к порогу. - Ой, да не за что. Заходите ещё, когда будет времечко, - женщина улыбнулась, провожая молодого человека. Вернувшись домой, Роберт почувствовал себя настолько гадко, словно его прогнали через толпу, которая кидалась в него грязью, а когда он падал, его продолжали тащить через эту толпу, которая продолжала его закидывать. И как себя не оттирай от этой грязи мочалкой в душе, запах этой грязи невероятно въедливый. И даже этот пирог, который дала ему Матильда, казалось, отдавал запахом адской ненависти, полного наплевательства и засохшей, запёкшейся крови. Хотя, возможно, он просто устал и эмоционально измотался из-за того, что Матильда просто высосала из него всю радость и счастье. В тюрьме же всё было очень тихо. Мона сидела в камере, перечитывая свои письма, прокручивала воспоминания, которые у неё остались за время тюремного заключения. Самыми яркими среди них были, конечно же, первые фантазии об убийстве молодого надзирателя, звонок сестре, все её сны и исповедь Джону. И всё. Девушка прокручивала воспоминания из периода, когда она ещё не была в этой робе цвета мандаринов на новогоднем столе, пытаясь вспомнить, кто же всё-таки такой этот Феликс. Она не знала, сколько времени прошло, часов же нет. Когда уже за ней придут, чтобы сказать, что у неё сейчас последний ужин… Почему за ней так долго не приходят? На ферму поехали, что ли, чтобы яблоко это несчастное сорвать? Как не хватает в эту секунду простого человеческого общения. Да хоть с кем-нибудь, хоть с той же Джиной или с Джинджер! Да, они её ненавидят, но хотя бы парой фраз перекинуться. В скором времени к камере подошёл Макс, который открыл дверь. - Идём, тебя ждёт последняя трапеза, - коротко сказал накачанный лысый надзиратель. Мона встала с койки, идя молча за Бруксом. - Слушайте, мистер Брукс, хотите поговорить? – от отчаяния Ланиус уже решила поговорить с суровым надзирателем. - Валяй. О чём хочешь почесать языком? - Ну, как вы поживаете за пределами тюрьмы? Роберт мне рассказал, что у вас есть дочка. И жена. И что вы их очень любите. Может, вы расскажете про это? Брукс никак не прокомментировал это по началу, потом всё-таки созрел на диалог. - Да, у меня есть дочь и жена. Дочери шесть лет. Зовут Мэри. Это всё, что тебе нужно знать. - Ну а вы? Чем вы занимаетесь, когда у вас выдаётся свободное время? Девушку завели в комнату, где был стол, на котором лежало одно единственное яблоко, предназначенное для неё. Мона села за стол, беря в руки, фрукт и откусывая от него кусок. По щекам потекли слёзы. Она уже в аду. Никакого котла даже не надо. Худые руки немного подрагивали. К комнате подошёл Доменик, который не стал обращать внимания на едящую преступницу, сразу подходя к Бруксу, чтобы пошептаться с ним о чём-то. Это выглядело как дружеская беседа, в которую Макс был эмоционально вовлечён, а Минт просто стоял со своим извечным непоколебимым выражением лица, на котором было написано ровным счётом ничего. Бедный человек… Он запретил себе проявлять эмоции. Он не чувствует ни радости, ни печали. Хотя, для тюремного надзирателя – это полезное качество. Он не привязывается к смертникам, не чувствует, либо же просто не проявляет своей грусти. - Ну, что, - надзиратель мужского блока, который был полной противоположностью Брукса внешне, достаточно худой, с уложенными волосами иссиня-чёрного цвета, а не то, что этот человек с потрясающе отражающей свет лысиной, который по форме напоминает Арнольда Шварценеггера на пике его формы, - как последний ужин? - Нормально… - Мона уже догрызала своё несчастное яблоко, съедая даже огрызок и оставляя только хвостик. Она чувствовала себя так, словно из неё выпили всю жизненную энергию. Всё тело болело, чувствовалась невероятная сонливость, руки просто не поднимались. – Я закончила… Встав из-за стола, художница самовольно пошла за Максом в камеру. Впереди ночь. Можно поспать спокойно. Преступница легла на кровать, закрывая глаза… Но уснуть не получалось. Вроде, отбой объявили, а сна не было. Может, это опять та дурацкая ситуация, когда она уснула, но не понимает, что ей уже снится сон? Нет. Всё ощущается реальным. И холод реален, и стены кирпичные, и решётка железная, потолок всё ещё гипсокартонный. Неужели впереди бессонная ночь? Да ну нет. Ланиус попробовала лечь обратно на кровать, тихо считая себе под нос прыгающих через забор овечек: один, два, три, десять, двадцать, сто… Но нет. - Окей, попробую ещё раз… - прошептала художницца, прикрывая глаза вновь и заново считая овец. Снова одна, вторая, пятая, десятая, сотая… Сна не было. Мона попробовала другой способ: сначала полежать без одеяла, чтобы хорошенько помёрзнуть, а потом укрыться одеялом, чтобы согреться и уснуть. Но даже этот манёвр не получился. Брюнетка попробовала раздеться догола и хотя бы так попробовать помёрзнуть. Нет. Не помогает. Ланиус попробовала просто полежать с закрытыми глазами. Но ни через полчаса, ни через час, она так и не уснула. - Да твою мать… Что со мной сегодня… Я спала сном младенца все эти дни и все те, что я была на свободе. Что сегодня случилось? Недоумение быстро было замечено неспящей Джиной, которая поднялась с койки, подходя к решётке. - Эй, еврейка, тоже не спится? – националистка тяжело вздохнула. - Да. Никуда себя деть не могу… Всё перепробовала, чтобы уснуть. Я даже не знаю, который сейчас час… Меня это так тревожит… Это первый случай в моей жизни, когда я не могу уснуть. - Сейчас где-то часа два или три. Точнее сказать не могу. Короче, до подъёма не так, чтобы долго. Ты попробуй сейчас прилечь, может, тебя просто вырубит… После этого арийка притихла, ложась на свою койку и, судя по сопению, её точно вырубило. Но не Мону. Она просто сидела, тупо пялясь в стену и перебирая свои мысли. - Феликс… Феликс… Кто ты такой, Феликс… Ланиус перебирала в голове имена сотни своих жертв, пытаясь вспомнить, был ли среди них хоть один Феликс. У неё ушло около двух часов, чтобы восстановить в памяти абсолютно всех, с кем она была хоть как-то связана. Не только её жертвы, но и её друзья, знакомые, друзья семьи, братья и сёстры, да тот же священник, который был настоятелем той церкви, в которую по воскресеньям бегала маленькая Лилия и приносила всегда конфеты, которыми делилась со старшей сестрёнкой, учителя, преподаватели за два курса, директор в школе, директор в институте… Ни одного Феликса. - Да что ж за напасть… Откуда Билл его вообще придумал… Феликс… Феликс… На улице уже светало. Первые лучи пробирались сквозь маленькое окошко камеры. Что же это такое… У неё потеря памяти… - Феликс… Феликс… Это имя стало чем-то типа мантры. Мона зарылась своими пальцами в чёрные волосы, начиная паниковать. У неё и так нет уже рассудка, так она ещё и память потеряет скоро… - Феликс… Феликс… Спустя ещё какое-то время такого состояния паники, Ланиус словно посетило озарение. - Феликс! Однако закончить свою мысль она не слишком сильно успела, потому что услышала тихий стук по решётке. Это был Роберт. - Я же обещал прийти пораньше сегодня. Кто такой Феликс? – молодой надзиратель открыл дверь в камеру, заходя и присаживаясь на койку преступницы. Ей осталось жить всего лишь три часа… - Это мальчик, с которым я дружила, когда мне было пятнадцать… Он был на год младше меня. Один раз я нашла сильное снотворное и… Из-за того, что мы с Феликсом поссорились, я вколола ему прямо в вену это снотворное… Он так крепко уснул… И я испугалась, что он умер, поэтому убежала оттуда… Но… Но когда я его снова увидела, я поняла, что он жив, я его не убила… Мне было так совестно перед ним… Я вспомнила, насколько сильно испугалась в этот момент… Когда мы с Биллом только начинали сотрудничать, я рассказала ему про эту историю… А потом я просто про неё забыла… Просто выветрилось из воспоминаний… Я уж не знаю, как я умудрилась это забыть… Пропила я или пронюхала… Вот что он имел в виду, когда говорил, что я буду, как Феликс… Он имел в виду инъекцию… Мона чуть не заплакала от этих воспоминаний. Её жизнь сегодня просто закончится. И она попадёт в бесконечную пустоту… Пичман, сидящий рядом, проникся сочувствием к преступнице, которой осталось совсем немного. - Кстати, как там твоя сестра себя чувствует? – Ланиус посмотрела на молодого надзирателя. Она сильно поменялась за эти два месяца. Где эта скрытая эмпатия была скрыта, когда она была так нужна? Почему она появилась только сейчас? Магическое воздействие Роберта? Осознание скорой смерти? Терапевтическое воздействие исповеди? Хотя, исповедь кого угодно заставит рыдать. Если даже не проявляющий эмоций Минт вышел заплаканный после беседы с пастором. - Астре немного получше. Температуру сбили, отпаивают её чаем, лекарства дают. Ей уже гораздо лучше, так что не беспокойся. Блондин тепло улыбнулся брюнетке, которая улыбнулась в ответ и поджала к себе ноги. Не потому, что она боялась чего-то, просто немного замёрзла. - А ты… А чего ты не спала, когда я к тебе пришёл? Обычно ты спишь крепким сном, либо ворочаешься, когда я прихожу. А сейчас ты просто сидела, вспоминая про Феликса. Художница тяжело выдохнула, откидываясь на стену. - Я всю ночь не могла уснуть. Понятий не имею, почему. Может, из-за того, что у меня сегодня казнь?.. И я просто перенервничала… - Ланиус скрестила руки на груди, отводя взгляд. – Кстати, у тебя часы есть? Который час? Надзиратель глянул на часы. - Полседьмого. Я с тобой ещё немного посижу, если хочешь. Брюнетка кивнула, смотря на парня. Ей ещё никогда не было так приятно в компании мужчины. Ладно, ещё с Джоном было хорошо. - Посиди… Кстати, а что планируешь делать дальше по жизни? Останешься здесь или всё-таки последуешь моему совету пойти в какую-нибудь фирму юристом? Я тебе говорю, ты если даже с правовой точки зрения не поможешь, ты хоть своей улыбкой сможешь успокоить, - девушка теребила хвостик косички. - Я, наверное, здесь останусь. Попробую ещё здесь побыть, может, получится всё-таки перевестись к мистеру Минту… А вдруг у меня получится? У него очень хорошо в блоке работается. Правда, там больше жестоких мужчин, но… Я надеюсь, что я справлюсь. - И я надеюсь, что ты справишься. Ты сильный парень так-то… Просто тебе нужно… Немного стать более строгим. И менее нежным. Потому что твоей нежностью могут воспользоваться. Поверь, мы здесь, в женском блоке, гиены, а там волки, которые тебя, нежного зайчика, раздерут на маленькие тряпочки, и поминай, как звали. - Да… В этом ты немного права… Но у мистера Минта очень тихо в блоке, он всегда достаточно тихо разговаривает с заключёнными, а не как мистер Брукс, кричит. - А представь приведут мужскую версию Джинджер, который точно так же на тебя в первый день нападёт. Что тогда будешь делать? Джинджер тощая, а прикинь там бугай будет, типа того же Брукса. Что тогда будешь делать? Роберт ненадолго притих. - Ну, как-нибудь получится… Надеюсь… Но… Давай пока что не будем заглядывать в будущее. Ланиус спокойно кивнула, откидываясь на стену. - Сейчас подъём будет, я к тебе вернусь. Пичман вышел из камеры, закрывая за собой дверь. Художница осталась одна, выдыхая и дожидаясь парня. Роберт после подъёма побежал к своей машине, доставая из термосумки свёрток с пирогом. Мона его так хотела на последний ужин… Пусть это будет последним завтраком… Забежав обратно в блок, парень зашёл в камеру к девушке, улыбаясь. - Кстати, я тебе кое-что принёс… Я забыл принести с утра. Вот, сейчас принёс. Надзиратель протянул свёрток преступнице, улыбаясь широко. Брюнетка приняла из чужих рук пергамент, разворачивая. Её глаза засверкали. - Откуда ты его достал?.. Ты что, вчера наврал мне, что к родителям поедешь? - Да, прости, наврал. Покаюсь пастору… Я и твоей маме наврал, что юристом в компании работаю… Ну, я просто подумал, что… Что я не смогу сказать ей, что работаю там, где ты ждёшь казнь… - парень отвёл взгляд, но уже в следующий момент оказался в крепких объятьях девушки. - Спасибо, спасибо, спасибо! Ты лучший, Роберт! – Мона чуть не заплакала от счастья. Пичман уложил свои руки на чужие плечи, обнимая в ответ преступницу, которая сейчас была даже не против. Наоборот, она была счастлива обнимать этого парня. - Я, пожалуй, пойду, всё же, для тебя этот момент… Очень интимный… - блондин улыбнулся, покидая камеру. Художница взяла кусок маминого яблочного пирога, который пах корицей и яблоками. Наконец-то она может насладиться вкуснейшим маминым яблочным пирогом… Мона сделала укус… Это был тот самый вкус… Вкус полного разочарования. В этом пироге не было ничего особенного. Отдавало какой-то гнилью. Не физической, духовной. Этот пирог приготовила не женщина, которая родила, а женщина, которая ненавидела. Этот пирог был просто пустышкой. Ланиус сама себе настроила воздушных замков относительно этого недоступного пирога. А это просто… Ничто… Все эти жертвы для привлечения внимания… Они были просто бессмысленны… Цель не оправдала своих средств… Мир внезапно затих. Не было слышно абсолютно ничего: ни криков с улицы, ни слов, кинутых надзирателями в коридоре, ни шагов, отдававшихся эхом… Ничего. Все звуки просто моментально исчезли. От осознания того, что цель оказалась просто пустышкой, девушка расплакалась. Она убила больше ста человек… А зачем?.. Просто, чтобы… Чтобы что? Прийти к тому, что она сейчас сидит и плачет над разрушенными воздушными замками? «Дура…» - пронеслась мысль в голове. В девять часов утра возле камеры стояли три надзирателя: Макс Брукс, Роберт Пичман и Доменик Минт. Последний даже в помещении не стал снимать тёмные очки, лишь бы не показывать своих эмоций после того, что он узнал от молодого надзирателя женского блока о жизни Моны. - Мона Ланиус… Выходите… - холодно и без каких-то эмоций произнёс лысый надзиратель. Брюнетка встала с койки, подходя к троице. Роберт закатал ей рукава на форме. Она сама попросила, чтобы её казнили в этой форме. В голубых глазах молодого надзирателя читалось столько грусти, сколько нет ни в одних глазах мира. Два других надзирателя молча стояли рядом. Казалось, что Минт только что шмыгнул носом, а Брукс предложил ему бумажный платок. Джина, которая сидела в камере, казалось, посмотрела на художницу, помахав ей рукой в манере «до встречи, Мона». Доменик и Макс взяли художницу под локти, ведя её к месту казни. Она бесславно закончит свою жизнь на койке для инъекции. А в её камере так и остался недоеденный яблочный пирог…