Ножик в сердце

      — Доброго дня, Анастасия Андреевна у себя?       — У себя, у себя, только к ним сейчас…       Слово «нельзя» смешалось с шагами по паркету. Арина говорила быстро, но Смолокуров успел пройти в обеденный зал, а пока осмыслял услышанное — и остановиться перед дверями в комнату Анастасии.       — Это как это «нельзя»? — переспросил он, поворачиваясь к Арине. Та выглядела испуганной, но ей оно свойственно, так что делать выводы пока рано. — Спят они, что ли?       — Не спят, с раннего утра ещё, — зашептала Арина, — всё упражняются и велели не беспокоить.       Непристойных для барышень увлечений за Анастасией Андреевной не знали, значит, он вряд ли рискует угодить в неловкое положение. Да и чем она может так долго заниматься? Столько дел нераскрытых, столько душегубов на свободе, а она «упражняется». В шитье, что ли? В чтении?       Смолокуров качнул головой и подмигнул Арине. Когда он заговорил, его пальцы уже давили на дверную ручку:       — Коли не спят, то можно и по… Ух ты ж!       Послышался женский крик. Смолокуров резко потянул ручку на себя — и ножичек, который должен был вонзиться ему меж бровей, вошёл в дверную створку да так и остался в ней, судя по отсутствию других звуков.       Удивила, стоило признать, удивила. Смолокуров поправил воротник и, не глядя на смотрящую с осуждением Арину, снова открыл дверь. Из-за неё тут же выглянуло лицо Анастасии.       — Тарас Петрович, вас стучаться не учили? Я могла вас убить! — проговорила она однако таким тоном, словно очень рассчитывала, что его реакция окажется менее… мгновенной. Затем метнула гневный взгляд в Арину.       — Что вы, барышня! Господин пристав сами изволили к вам ломиться, а я говорила, — тут же залепетала та.       Анастасия снова посмотрела на него. Она выглядела недовольной, но Смолокуров думал, что уже достаточно изучил её, чтобы увидеть за плотно сжатыми губами и нахмуренными бровями беспокойство. Может, она и правда была недовольна, но не его появлением, а тем, что чуть не стала причиной его скоропостижной кончины.       — И какое у господина пристава ко мне дело?       — Дело, да, было одно дело… Как раз хотел у вас совета спросить по одному вопросу… — отчего-то из головы напрочь вылетел не только вопрос, который он собирался задать, но и дело, к которому этот вопрос относился. Анастасия выжидающе склонила голову. — Но если вы заняты, ничего, мешать не…       — Нет, что вы, я свободна, — бросила она и снова скрылась в комнате, тем не менее оставив дверь открытой. — Проходите.       Смолокуров себя ждать не заставил, хотя, признаться, «комната Анастасии Андреевны» представлялась ему относительно закрытой территорией. Он прикрыл за собой дверь, в которой всё ещё покачивался ножик, и огляделся. Не так страшно, как можно было бы подумать. Исключая висящую на стене доску с воткнутыми в неё ножами.       — Не беспокойтесь, это Арины, — пояснила Анастасия, уже надев халат и закатав один рукав.       Что именно там было Арины — уточнять не стала.       — А вы, значит, метанием… метанием увлекаетесь? — спросил, прочистив горло. Уж слишком явственно теперь представлялось, как один из ножичков у неё на предплечье вонзается ему в лоб.       Анастасия подошла почти вплотную и не глядя выдернула из двери несостоявшееся оружие убийства. Затем, окинув Смолокурова быстрым взглядом, отошла на пару шагов и метнула ножичек в доску на стене.       — Один из способов самозащиты. Простите, что… атаковала вас, вы появились слишком неожиданно и не вовремя. Так что за дело?       С горем пополам Смолокурову, уже севшему на какой-то стул, удалось вспомнить, зачем он явился в дом Семагиных, и даже как-то поведать об этом Анастасии. Дело было пустяковое, только больно много в нём было замешано оскорблённых дамочек. Ударить в грязь лицом со своими небезосновательными, но грубыми выводами приставу не хотелось, потому пришёл, так сказать, спросить совета противоположного пола.       Пока он говорил, Анастасия то кивала, то одним или двумя словами соглашалась, то что-то уточняла, но ему запомнилась лишь холодность, с которой она метала ножи. А ещё её поразительная меткость — ни один не попал мимо. А ещё была сосредоточенность в её взгляде, которой он обычно не замечал, потому что тоже о чём-то размышлял. А ещё — неуловимая ловкость пальцев…       «Опасную ты выбрал барышню, Смолокуров», — подумалось вдруг. Когда в доску вонзился очередной нож, сердце подпрыгнуло так, словно били не иначе как в него.       По совпадению этот же нож был последним. Анастасия обернулась и вопросительно выгнула бровь.       — Отчего же вы замолчали, Тарас Петрович? Продолжайте, я внимательно слушаю.       Как бы он продолжил, если уже триста раз про себя решил, что дело, в общем-то, пустяковое? По сравнению с ножом в сердце-то.       — А у вас что, ещё нет версий?       — Были бы, будь мне что-то известно не с ваших слов, а из уст несчастных. Разрешите?       — С превеликим удовольствием. Только извольте оставить эту вашу… — он покосился на её предплечье и на нож, который она только что выдернула из импровизированной мишени, — самозащиту здесь. Наши барышни народ пугливый, ещё не так поймут, говорить не захотят.       — Пять минут, Тарас Петрович, — ответила Анастасия, проигнорировав его последние слова. А когда он уже был у самой двери, напомнила: — И больше не входите без стука.       Ещё чего. Сегодня это, а завтра что? Пуля? Граната? Нет уж, у него сердце всего одно, и то с самого прихода сюда так и норовит выпрыгнуть из груди.