Проклятые

Чувство глубокой грусти охватывает меня каждый раз когда я сижу на крыше давно заброшенного здания и смотрю на полуразрушенный город, его так и не смогли восстановить после войны. Город больше не кишит людьми, лишь иногда кто то в темных мантиях выходит на улицу, но скрывается сразу, как почувствуют на себе пристальный взгляд. Я отказывался принимать такой Кантервиль, ведь когда я обнаружил в себе дар, он был другим. Я прикрыл глаза, вспоминая время, людей и моменты которые, к сожалению, я уже никогда не верну. Я запутался в своей жизни, запутался в себе. Я больше не был тем, кем был раньше. Война изменила всех и всё. А может дело вовсе не в войне, может я сломался намного раньше, а может народ и власть уничтожили меня после войны. А может, я сам во всем виноват. Я уже не помню, в какой момент моя жизнь пошла под откос. Но я прекрасно помню тот день, когда моя жизнь изменилась раз и навсегда. Я невольно улыбнулся, погружаясь в воспоминания

***

1 октября 1980 год В ранние утренние часы слегка освещенное небо кажется серым и неприветливым. Лёгкая дымка простирается над домами и висит достаточно низко. Как только солнце выглядывает из-за горизонта, эта дымка растворяется. Я с большим трудом открыл глаза и зажмурился от яркого света, который исходил от окна, лучи солнца пробирались сквозь серые и слегка потрепанные шторы. Поднимаюсь с кровати, тело ломит, шея болит, он неудобной позы, в которой я уснул, едва добравшийся до кровати. И ко всему этому, я чувствовал жуткий дискомфорт, будто нахожусь не в своём теле. Комната дешёвого отеля встретила меня тем же, что и вчера и позавчера и три дня назад. Незаправленная кровать и разбросанные на ней вещи отца, мусор, немытые тарелки и трёхдневный недоеденный ужин, которые давно пора выбросить. Из еды в холодильнике я обнаружил пару яиц, не думаю, что этого хватит двум голодным мужчинам. Отца ни в комнате, ни в ванной я не нашёл, значит ушёл в магазин. Отца ждать не стал, решил позавтракать без него. Схватив тарелку с чуть тарелку с чуть подгоревшей яичницей, про которую я благополучно забыл, уйдя в свои мысли, направился к окну. На улице было многолюдно. Люди шли повсюду, кто-то разговаривал, смеялся, кто-то торопился на работ, кто-то на учебу, кто-то выгуливал собак, а кто-то вышел на пробежку. Все это вызывало у меня зависть. У этих людей есть свой дом, есть свои цели. Они остаются, где то надолго, а не уезжают через несколько дней. Почему я должен меня место жительства каждую неделю? Это все из-за отца. Это он таскает меня по чертовым городам Америки и не останавливается где то дольше чем на неделю. Я сразу отогнал эти мысли, из-за них стало стыдно перед отцом. Не хочу винить его, я уверен на это есть свои причины, пускай он мне про них не говорит. Я снова ушёл в свои мысли и даже не заметил возвращения отца. - Твою мать, - я посмотрел на отца, который застыл возле двери, на его лице читался ужас. - Папа, что случилось? Ты как будто дьявола увидел. Отец резко сорвался с места, подбежал к своей кровати и начал собирать вещи. - Пап? - Собирай вещи, мы уезжаем! - Объясни в чем дело. - Я знал, что это скоро случится, - прошептал он. - Я знал! - он перешёл на крик. - Знал, но ничего не происходило, я думал, тебя это не коснётся...- он медленно опустился на кровать. - Прекрати вести себя, как сумасшедший! Прекрати... Сейчас я соберусь, не нужно нести бред и кричать без повода, - меня пугало его поведение, раньше он так себя не вёл. Отец с беспокойством посмотрел на меня, но сразу отвёл взгляд, так ничего и не сказав. Я направился в ванную комнату. Свет здесь резкий и неприятный. Я застыл возле зеркала, не веря своим глазам. Вместо своего отражения я увидел изможденное лицо, с огромными мешками под глазами. Вместо темно-русых, слегка вьющихся волос, я увидел рыжие рыжие кудрявые локоны волос. Единственное, что осталось неизменным - это глаза, ярко зелёные глаза. Я словно попал в фильм ужасов про зеркала, вот только в зеркале не моё искаженное лицо, а тридцатилетний мужик. Я как ошпаренный вылетел из ванной комнаты и подбежал к отцу. Я не помню, что говорил отцу, но помню, что плакал, помню, что отец придерживал меня за руки, так как ноги предательски отказались стоять. Папа спокойно ждал, пока я успокоюсь, он дал мне поплакать и поистерить, а когда я успокоился, он обнял меня и тихо сказал: - Все хорошо, я все тебе объясню