В конце коридора

Холод нижних этажей всегда пускал по коже мурашки, хоть и называть их «нижними» было не совсем правильно: нельзя с уверенностью сказать, что под ними нет чего-то ещё. Тёмное помещение перед лифтом плавно перетекает в коридор, коридор очень узкий и очень длинный, а из него растут другие коридоры, такие же узкие, тёмные и запутанные. Как корни деревьев, они ползут вниз, прорываясь сквозь пространство, заполняя его собой. Остаётся лишь гадать, сколько десятилетий прошло с момента строительства этих подземных лабиринтов, насколько далеко они тянутся под городом и на какую глубину уходят вниз. Тусклое освещение не способствовало детальному осмотру территории, а лишь больше охлаждало разум. В этом коридоре нет места ни для отвлечённых разговоров, ни для крадущихся шорохов, ни для отдалённого звука весёлого смеха. Он не предназначен для повседневного посещения и взглядов обыкновенных зевак. Металлический пол едва поблёскивал в свете старых жёлтых лампочек и в сложившемся полумраке практически невозможно было понять, был ли он изначально такого бурого цвета или его чем-то запачкали. От стен веяло сыростью, с левой стороны висела огромная выпуклая схема этажа, с правой - бесчисленное количество закрытых дверей, многие из которых были наглухо заколочены железными листами. После потери южной половины подземного массива часть хранилища пришлось перенести сюда, поэтому изоляция помещений была необходима. В этой стороне холла пахло ещё чем-то помимо сырости. Запах напоминал обгоревший пластик вперемешку с химозной вонью стерилизующих средств. Гробовая тишина наконец нарушалась здесь, за покрытыми слоем железа дверями. То и дело был слышен скулёж и тяжёлое дыхание, воздух рассекал лязг цепей, приглушённо звякал металл на полу, а по дверям изнутри скребли то ли ногтями, то ли чем-то другим, гораздо более опасным. Шум приближающихся шагов эхом раздался по пустующему месту. Поступь явно показная, громкие шаги должны были привести в ужас тех несчастных, что ютились в малочисленных неизолированных камерах. Тактика действительно возымела успех: на время не было слышно даже воя замурованных, помещение вновь погрузилось во мрачное затишье. По стене скользнула маленькая тень, быстро продвигаясь вглубь коридора, а затем резко остановилась, не дойдя до конца от силы пару метров. Полумрак играет на руку: зелёная форма в свете тусклой жёлто-оранжевой лампы выглядит почти чёрной, благодаря чему её носитель может слиться с окружением в считанные секунды. Пальцы одной руки обхватывают прохладную поверхность дверной ручки, а другая рука ложится на большой прямоугольник в центре - сканер отпечатков. Над головой загорается очередная лампочка и замок, издав тихий щелчок, поддаётся. Офицер толкает тяжёлую железную дверь - белый свет прожекторов ослепил всего на секунду, после темноты коридора любой источник света покажется слишком ярким. Посетитель обвёл взглядом единственного глаза помещение и приветливо улыбнулся. В камере было тесно: под низким потолком висело множество крюков для подвешивания и транспортировки мяса, в центре комнаты, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина средних лет, а с обеих сторон от двери стояли небольшие столы с инструментами. Инструментами для пыток. — Не смотри на меня так, будто призрака увидел, — вошедший хлопнул мужчину по плечу, заставив того вздрогнуть и отвести взгляд. — Вот так встреча, Генрих. Как долго ты успел радоваться тому, что сдал нас? Выпрямивший во весь рост, Майкл обошёл стул с пленником и плавно приблизился к одному из столиков. — Мне нет смысла тебя пытать, главштаб уже в курсе того, что ты успел слить, — пальцы невесомо прошлись по предметам на столе, практически не касаясь их. — И тем не менее, вопросы у меня остались, а добровольно давать ответы ты не будешь, не так ли? Генрих Шульц нехило их подставил, сдав военным всех своих "пациентов", тем самым сместив сроки начала операции. Пришлось выступать быстро и без должного плана, многих хороших сотрудников успели схватить и направить в Комиссию Национальной Безопасности, и, что самое главное — носителя Седьмого не удалось захватить живым. Взгляд скользнул по стоящим на краю стола пробиркам. — Грех мне на душу не вешай. Ты должен был привести девчонку ещё в начале прошлого года. Если бы наш дорогой гражданин начальник не тянул так долго, на меня бы никто не вышел и не заставил давать информацию. — Шульц выглядел уставшим: растрёпанные волосы шторой спадали на лицо, щёки впали, а под глазами залегли глубокие тени. Мужчина усмехнулся, глядя на методично перекладывающего инструменты капитана. — Это ты виноват в потере образца и таком грандиозном провале миссии. Что-то, отдалённо напоминающее тень вины, отразилось на лице Майкла. Ему действительно не следовало поддаваться ненужным чувствам, отец предупреждал, что люди могут на него плохо повлиять. Голова всегда должна оставаться холодной, пульс спокойным, а дыхание — ровным. Равнодушный взгляд голубых глаз с минуту гипнотизировал стену напротив, словно она была способна вернуть Исполнителю былое хладнокровие. Рука замерла над длинным ножом, напоминавшим филейный, для разделки рыбы. — Однако я свою часть сделки выполнил, я стал следующим носителем Седьмого, вернул его сюда, — он медленно повернулся лицом к пленнику, чеканным шагом приближаясь к стулу. Шульц сглотнул, когда капитан встал напротив, уперевшись руками в подлокотники стула по обе стороны от его тела. Глаза сузились, а стальной голос опустился до уровня злого шёпота, заполняя пространство камеры, чётко отделяя каждое слово друг от друга, — И сколько бы меня ни пытали, я никогда не подставлял своих людей. Отчаянный крик разрывает воздух и разносится по всему этажу, эхом отскакивая от холодных стен. Из бедра заключённого торчит нож, крепко сжимаемый тонкими пальцами. Он вошёл во всю длину, рукоять трётся о кожу, вызывая очередной хриплый крик. Сразу после этого нож медленно тянут наверх. Майкл оставляет лезвие внутри наполовину и дёргает его в сторону, шире раскрывая рану, из которой по ноге начинает течь струя крови. Затем дёргает в другую. И ещё. И ещё. До тех пор, пока нож нельзя было прокрутить в ноге по кругу. Раненый предатель стонал от боли, запрокидывая голову к потолку, тяжело дыша, пока по щекам текли слёзы, а по ноге кровь, образуя быстрорастущую лужицу на полу. Откинув чёлку назад, истязатель неторопливо присаживается на ручку стула, дожидаясь, когда Генрих умолкнет. — Я...Ты...Ты сам говорил, что незачем меня пытать! Ты даже не сказал, что от меня нужно! — Исполнитель не изменился в лице. Он спокойно вытащил нож из покалеченного бедра и в тот же момент с силой вогнал его в другое. Шульц снова зашёлся криком, машинально дёргаясь, тем самым неосознанно причиняя вред самому себе. — До...допросы проводятся не так! Мужчина начал заикаться от нарастающей истерики, он чувствовал, что теряется, что ему становится очень страшно, до того страшно, что кажется, ещё несколько минут в компании этого человека, и он не выдержит – палач убьёт его одним взглядом. Однако тот снова натянул на лицо приветливое выражение, слегка склоняя голову к плечу. Пальцы разжались, выпуская предмет воздействия на жертву, и метнулись вверх, крепко сжимая разлохмаченные волосы в кулаке. — Прости, рука соскользнула, — фиксируя чужую голову в одном положении, он поднялся с места, нависая сверху и медленно приближая своё лицо к лицу напротив, едва ли не соприкасаясь носами с пленником. — Скажи, — ближе, — те таблетки, которые ты мне скармливал, — ещё ближе, — что это за дрянь? — Я не знаю! Успокоительные! Неужели ты думаешь, что я собственноручно изготавливаю каждое лекарство? — Генрих снова беспомощно задёргался, пытаясь скрыться прочь от прожигающего, забирающегося под кожу взгляда. — Не юли, мы оба прекрасно знаем, что это ни черта не целительная пилюля. — Поверь мне, я ничего не знаю! Мне...мне отдали и сказали проконтролировать, чтобы ты пил и не задавал вопросов, может быть что-то седативное.... Врёт. Нагло врёт и не смотрит в глаза. Этот человек ни за что бы не допустил собственного неведения ситуации и, скорее всего, сам и предложил формулу на изготовление. Безмозглые пешки никогда надолго не задерживались в этой организации, а хитрый лис точно был не из таких. — Хочешь сказать, моё состояние ухудшалось из-за пустырника с валерьянкой? Ладно, звучит вполне логично. Всё резко прекратилось. Майкл смолк и отпрянул, теряя всякий интерес к человеку на стуле. Как будто он никогда и не давил на бедного Шульца, никогда не задавал никаких вопросов и никогда никого не пытал. Мужчина рвано выдохнул сквозь стиснутые зубы, то и дело сжимая и разжимая кулаки и пытаясь пошевелить искалеченными ногами. Конечности с каждым мгновением немели всё сильнее, а к горлу подкатил комок липкого, первобытного страха. Весь белый как полотно, он в оцепенении следил одними глазами за сменой настроения мучителя и был уже не в силах что-либо произнести, по всему лицу побежали судороги, оставалось только дрожать мелкой дрожью и ожидать следующих действий. Не изменившись в лице и тихо насвистывая незатейливую песенку, фигура вновь пришла в движение, направляясь к столику, что стоял по левую сторону от входа в камеру. На столешнице, выкрашенной когда-то в белый цвет, который сейчас больше напоминал сливочный, лежало много коробочек в безликой упаковке и запечатанных крафтовых пакетов для стерилизации, поблёскивали различные клéщи, плоскогубцы, ножницы, зубила, хирургические зажимы, иглодержатели и множество других полезных инструментов. Игнорируя всё это богатство, рука потянулась за маленькой коробочкой в правом верхнем углу столика. При передвижении внутри что-то шуршало, как если бы там лежали пуговицы или скрепки. — Знаешь, а я ведь начал вспоминать, — где-то за спиной послышались шаги. Совсем тихие, ни разу не похожие на те, что были в коридоре. Пауэлл плавно проходил к центру, огибая заложника сзади и не переставая шуршать содержимым коробочки у собственного уха. Невозможность увидеть говорящего напрягала. Генрих завертел головой, шумно сглатывая и поджимая пальцы ног. — Вспоминать...что? По плечу неожиданно ободряюще погладили, в этот раз заставляя сидящего не вздрогнуть – подпрыгнуть на месте, тут же кривясь и шипя от боли в изувеченных ногах. Подошедший снова оказался в поле зрения Шульца, правой рукой держа за плечо, а левой убирая чёлку с покрывшегося холодным потом лба. — Всё то, что произошло до моих шестнадцати лет. Тех людей, их лица, голоса, то, что они мне говорили, как смеялись. Парня, который научил меня водить мотоцикл и играть на гитаре. Очень смутно и отдалённо, но я помню его. А ещё я помню ощущение холодных липких мозгов на своём лице, обезглавленный труп, упавший мне на грудь и дуло дробовика, направленного туда, где только что был живой человек. Затем резко пустота и безразличие, как будто всё это было на страницах старой книги, продолжение которой не успели оцифровать. Как будто тогда ничего не произошло. Разве не вы, доктор, в тот день впервые дали мне выпить таблетки? — левая рука снова больно вцепилась в волосы за затылке, а правая медленно поползла вверх, большим пальцем очерчивая линию подбородка, миновала сжатые в тонкую линию губы и крючковатый нос, и остановилась, положив палец под левый глаз. — Мне повторить вопрос? — Я правда не знаю что... Раздался оглушающий, сумасшедший визг, больше напоминающий предсмертную агонию какого-нибудь зверя, а не крик связанного человека. Врач забился в конвульсиях, дёргаясь всем телом и отчаянно мотая головой. Рана на бедре разразилась новым потоком крови, а всё ещё не вытащенный нож с громким звоном упал на пол, выбитый безостановочными подскакиваниями ноги. На руках Исполнителя вздулись вены, пальцы левой руки побелели, прижимая дёргающуюся голову к спинке стула, вырывая вместе с тем приличный клок волос. Большой палец правой руки упёрся прямо в глазное яблоко, точно посередине, давя на него и зарываясь ногтем вглубь глазницы. После каждого движения со стороны Шульца палец уходил всё глубже внутрь глазной впадины, периодически сгибаясь и смещаясь то влево, то вправо. Зацепив изуродованное лицо за полое отверстие, как крючком, с абсолютно постным выражением лица Майкл заставил заложника посмотреть в свою сторону, говоря почти по слогам: — Что ты давал мне? — Это ноотропы! Только...только в обратном значении, — тёмная густая кровь стекала вниз по подбородку, пачкая ворот белой рубашки и заливая рот. Он громко закашлялся, и снова хрипло взвизгнул. — Делал не я! Это ублюдки из лаборатории намешали, чтобы сдерживать что-то! Я не знаю! Операцию тоже проводили они! — Какую операцию? Генрих вдруг резко побледнел и сжал зубы, всем телом подаваясь вперёд. На колени и на пол полилась желчная рвота, сливаясь воедино с лужей крови возле ног, живот скрутило судорогой, а плечи начали безудержно трястись. Пауэлл тут же отпрянул, отскакивая на несколько шагов от страдальца, болезненно хмурясь и морща нос в отвращении. На месте его пальца осталась зияющая пропасть, месиво, смешанное со слезами, соплями и продолжающее кровоточить. Равнодушие наконец исчезло с молодого лица, уступая место отвращению и пренебрежению. Правая бровь то и дело дёргалась, ноздри раздулись, рвано вдыхая воздух, по скулам заходили желваки, а руки вновь сжались в кулаки. — Отвратительная свинья, как ты смеешь пачкать меня своими помоями? — белая коробочка вновь оказывается в руках, освобождённая из плена кармана куртки. — Тебе действительно очень не повезло, что я не сдох после всех экспериментов. Он быстро зашагал в центр комнаты, на ходу разрывая упаковку и раскрывая коробку. Снова оказавшись рядом с содрогающимся телом, он брезгливо схватил блюющего за подбородок, с силой сжимая щёки до тех пор, пока не добился хриплых стонов и болезненно зажмурившегося единственного глаза. — Надо же, а мы теперь с тобой похожи — капитан прикрывает левый стеклянный глаз, спрятанный за чёлкой, — только протез поносить не дам, он слишком дорогой и красивый для твоих глаз. — Рука с открытой коробкой застывает в воздухе, покачивая и дразня. А затем высыпает содержимое в распахнутый рот. Блестящие лезвия одно за другим проваливались под язык, цепляли нёба, застревали между зубов и рассекали губы. Глаз врача в ужасе расширился, а изо рта раздался очередной яростный вскрик. Захлопнув чужой рот и в последний раз окинув взглядом комнату, Майкл начал движение в направлении двери, попутно срывая с себя куртку и принимаясь ею оттирать перемазанные в крови, поте и рвоте руки. За спиной хлюпающие вдохи чередуются с приглушёнными взвизгами, по шее и груди мученика хлещет алая водянистая кровь, а сам он дрожит от боли и бессилия, стараясь выплюнуть острые железки и не причинить себе ещё больший вред. Пол вокруг стула полностью залит кровью, в очередном выплюнутом сгустке виднеется кусок языка. — Поговорим, как только я переоденусь, — дверь снова тихо щёлкает, отворяется и Седьмой демон Пауэлл удаляется, так и не обернувшись на заложника.