Нежность

Солнечный луч пробился сквозь неплотно закрытые шторы, заставив Андрея поморщиться. Сон отпускал неохотно, и какое-то время он просто плыл на мягких волнах полудрёмы, слушая стук Мишиного сердца под щекой и тихое сопение. Было жарко, и одеяло они спихнули куда-то вниз, хотя перед сном укрылись им чуть ли не с головой — хоть вечер и был очень, очень горячим (низ живота сладко свело при одном воспоминании об этом), но вода в душе была чуть тёплая, а топили в номере дешёвого отеля у чёрта на рогах, как водится, херово. А ещё это был лишний повод прижаться друг к другу покрепче — и чтобы не замёрзнуть, и чтобы подкроватный монстр не достал, сказал тогда Андрей, а Миша рассмеялся, как от лучшей в мире шутки. Он над всеми шутками Андрея так смеялся, даже самыми дурацкими. Это лучше любого одеяла согревало. Миша завозился и глубоко вздохнул, просыпаясь, попытался откатиться — видно, и ему было жарко. Андрей не пустил, сжав крепче, и поцеловал в ямочку между ключиц. — Ммм, — сонно пробормотал Миша. — Жарко же… — Сейчас остужу, — Андрей с некоторым сожалением разорвал объятия и сполз ниже, подул Мише в пупок, отчего тот фыркнул, смешно сморщив нос. На этом Андрей, конечно же, не остановился и стал целовать Мишу в живот, заставляя вздрагивать, придушенно смеяться и бормотать: “Андрюх, щекотно, ну”. — Щекотно, значит, — Андрей улыбнулся самой коварной своей улыбкой, которую Миша всё равно не увидел, и широким движением откинул одеяло, сиротливо упавшее куда-то на пол. Спасибо, подумал Андрей, что согревало нас тёмной ночью и оберегало от монстра под кроватью, но сейчас нам надо побыть одним. — Эй! — без особого энтузиазма начал было возмущаться Миша, но замолчал, как только Андрей, широко лизнув ладонь, взялся за его уже полувставший член и снова подул — в этот раз на головку, а потом осторожно вобрал в рот сразу до половины. Миша тихо ахнул, а его рука пробралась Андрею в волосы, легонько поглаживая и ероша. Внутри вместе с накатывающими волнами возбуждения росла нежность, такая огромная, что казалось — сейчас она разорвёт Андрею грудную клетку и выплеснется, затапливая собой его, Мишу, грустно валяющееся на полу одеяло, очередной безликий номер в отеле, и весь отель в ебенях, и весь город… Курган? Киров? — в общем, какой-то город — и даже весь мир. Андрею очень хотелось как-то рассказать Мише об этом чувстве, и не только о нём, но всех слов во всех их песнях, уже написанных и ещё ждущих своего часа, на это не хватило бы. Слова были бессильными, слишком маленькими для огромности всех обуревающих его чувств. Даже действий не всегда хватало. Андрей обвёл стремительно затвердевший ствол языком, медленно, каждую венку, пропустил глубже, почти задохнувшись, и вернулся обратно, оставив во рту только головку. Провёл языком под уздечкой, сходя с ума от яркого пряного вкуса и Мишиных тихих просящих стонов. Он не торопился. Быстро и горячо у них тоже было, как раз вчера после концерта, но этим ранним ленивым утром хотелось иначе — медленно, нежно, тягуче. Чтобы каждое мгновение растягивалось в вечность и запечатывалось в памяти навсегда. У самого стояло уже до боли, и он опустил вторую руку вниз, сжал член, грубовато проводя вверх-вниз. Ох бля, не кончить бы прямо сейчас… Миша хныкнул, легонько подаваясь бёдрами вверх и дрожа, с трудом сдерживаясь, чтобы не толкнуться сильнее, рука в волосах сжалась, но тут же отпустила, поглаживая в нежном извиняющемся жесте. — Андрюш… — простонал Миша, — Андрюш, ну… Говорить словами о своих желаниях он так и не научился, и это почему-то тоже вызвало новый прилив горячей нежности, аж дышать стало трудно. Какой же он, Мишка, всё-таки… Мишка. С влажным чпоком выпустив член изо рта, Андрей покачал головой. — Нет, Миш, сегодня я задаю ритм, — и снова всосал губами головку. Миша закрыл лицо сгибом локтя и совсем потерялся в ощущениях, всхлипывая и мечась по сбитой простыни. Андрей облизывал его член, как леденец, и дрочил себе в том же медленном ритме, сводящем с ума их обоих. Но до чего же было сладко, господи боже, он бы всю жизнь так провёл… Хотя каждое мгновение наедине с Мишей было таким — и когда они сочиняли песни, и когда ржали как умалишённые над понятными только им шутками, и когда вот так. Всегда хорошо было, всегда неповторимо. — Я… сейчас…, — предупреждающе всхлипнул Миша, пытаясь отстраниться, но Андрей свободной рукой прижал его к кровати, не пуская, и только сильнее наделся на член, чувствуя зарождающуюся дрожь. Он кончил, кажется, даже раньше, чем сперма заполнила его рот, — так невероятно сладко было ощущать Мишино удовольствие, к которому он, Андрей Князев, был непосредственно причастен. — Бля, ох бля, Андрюх, это… Андрей проглотил всё и ещё некоторое время ласкал Мишу, пытаясь восстановить дыхание и ловя последние отголоски его и своего удовольствия, а потом варварски вытер руку о простыню и подтянулся выше, почти всем весом укладываясь на Мишу, чтобы кожей к коже, чтобы ближе некуда, и поцеловал его, стараясь в этот поцелуй вложить всё, что чувствовал. Миша обхватил его обеими руками и жадно ответил, всё ещё дрожа. — Андрюх, я… я… — Миша как всегда давился словами, не в силах вытолкнуть их из пересохшего горла, но они давно уже могли понять друг друга и без слов. — Знаю, Мих. Я тоже.