Бытие есть, небытия нет

Несмотря на сильное желание разбить кружку о голову Пëнмина, Чону вынудил себя сидеть на месте. Ему не нужны были ещё большие проблемы, он просто должен потерпеть пару часов, а затем... Затем он вернётся в Эдем, где на нервы ему будут капать уже соседи. Это действительно то, чего он заслуживает — бесконечный цикл страданий? Чону не хотел так жить. Чону до конца рабочего дня игнорировал раздражающие вопросы со стороны Джехо о том, что у него с лицом, не желая отвечать ни на один из них. Когда наконец-то наступило время уходить, он не стал задерживаться, слишком уставший, чтобы беспокоиться о том, что произойдёт, если он вернётся в гошивон порядком раньше обычного. — Знаете ли вы один из тезисов Парменида, который звучит так: «Бытие есть, а небытия нет?» — спрашивает его Мунджо, когда они снова оказываются на крыше после тяжёлого рабочего дня. В их руках пиво, а в волосах — летний ветерок. Оживлённый гул человеческих голосов и рёв машин шумит будто где-то вдалеке. Мунджо ни разу не заговорил о вчерашнем проишествии. Чону, недолго думая, отвечает: — Конечно знаю. Он больше ничего не добавляет, хотя Мунджо продолжает пилить его пытливым взором. — А вы понимаете значение этого утверждения? — любопытно склонив голову к плечу, протягивает дантист. Его повадки чем-то походят на кошачьи, перефирийно думает Чону, отпивая прохладное пиво. — Если что-то есть, то оно есть всегда, — ёмко бросает писатель, устремив задумчивый взгляд вперёд, на огни города. Мунджо издаёт довольный гул. — Оно не делимо, ибо если что-то можно поделить, то, соответственно, оно состоит из частей. Если части разъединятся, то оно перестанет существовать. Это как искусство — кажется, будто оно состоит из разных периодов, но на деле все эти периоды эфемерны. — Искусство... — бормочет Чону, пытаясь уловить мысль, которую ему пытается втолковать мужчина. — Да, — с придыханием шепчет Мунджо. — Искусство. Оно существовало, существует и будет существовать вечно, ибо не делимо. Как бы люди не пытались разбить его природу, им это не по силам. Искусство не знает времён. Ах, вот оно что. Мунджо толкует о вечности искусства. Но к чему это? — Думаю, мне пора спать, — говорит Чону, сминая алюминиевую банку. Он выбросит её по пути в комнату. — Я рад, что в этом месте появился действительно умный человек, — напоследок говорит ему Мунджо и уходит первым. Чону с хмурым видом провожает его взглядом, продолжая сжимать в кулаке банку из-под пива. Её острые края впиваются ему в ладонь, тревожа вчерашние раны. Чону ворочается на своём узеньком ложе, пытаясь уснуть. Слова соседа никак не выходят из его головы, скорее наоборот — прочно укореняются там, воспаляя мозг. Будто яд, Мунджо отравлял его существование, с каждым днём всё сильнее проникая в его плоть, а оттуда — в кровь. Чону чувствует, как контроль, с трудом обретенный им после армии, рушится. Медленно, но верно, он теряет самообладание, а ведь он прожил в гошивоне всего лишь чуть больше недели. Другие жильцы действовали ему на нервы, он горел желанием убить их, однако здравая, нормальная часть него останавливала его от расправы. «Я должен оставаться нормальным», — отчаянно думал Чону, поворачиваясь на бок. Спину жгло неприятное ощущение, будто за ним кто-то наблюдал. Это было странно, потому что его комната была надёжно заперта... В стенах, случаем, не было никаких дыр? «Давай, детка, я хочу услышать твой голос». Чону испуганно дёрнулся: сквозь негромкую музыку наушников он услышал чей-то голос. Сняв один наушник, он усиленно прислушался к окружающим звукам, но так ничего и не услышив, вставил наушник назад. Чону издал протяжный стон, когда его нога в очередной раз ударилась об стол, когда он попытался принять удобную позу для сна. Мунджо, пристально вглядывающийся в проделанную в стене дыру, удовлетворенно улыбнулся. Он был полностью разбит. Полночи он бессмысленно пролежал на кровати, прижав колени к груди; сколько бы раз он не закрывал глаза, сон не шёл. Ощущение чужого взгляда не покидало его до самого рассвета. Чону гадал: была ли это ранняя студия безумия или же за ним действительно кто-то следил? Каждый раз, когда он проводил время вне гошивона, он видел Мунджо. Но зачем мужчине ходить за ним по пятам? Чону не стоил такого внимания, он был буквально никем. Любой, с кем он сталкивался, пренебрежительно относился к нему, будто Чону был пылью на дороге и только Мунджо с пылким интересом спрашивал его о романе и о том, как прошёл его день. Даже Джиын было плевать на то, как продвигалась его писательская деятельность и чем был занят Чону в течении дня, не говоря уже о других. Но Мунджо, он всегда искал с ним встречи и несказанно расстраивался, когда у Чону уже были планы. Чего он хотел от него? Зачем он заплатил баснословную сумму денег тем женщинам? Только ради того, чтобы Чону не угодил за решётку? Чону встал под обжигающие струи воды; было чудом, что она не была ледяной, как вчера. Это было что-то вроде кнута и пряника от судьбы? Мол, Чону, вчера ты ни на кого не наорал и никого не оскорбил, держи пряник. Насладившись лучшей частью дня, Чону неторопливо натянул одежду прямо на мокрое тело, не заботясь о каплях, продолжавших стекать с его торса. Услышав шарканье ног, он обернулся: это был Мунджо. Чону напрягся, ожидая очередной странной чуши, которая обычно вылетала изо рта соседа. — Доброе утро, чагия, — пропел мужчина, обоятельно улыбнувшись ему. Он пристроился в соседнюю кабинку, с негромким стуком разложив принадлежности для душа. Взгляд Чону вновь зацепился за длинный шрам на спине мужчины, однако он быстро отвернулся, не желая акцентировать внимание на чужом теле, как минимум потому что это было неприлично, а он всё ещё хотел сохранить остатки достоинства. — Доброе, — буркнул в ответ Чону, хватая полотенце и желая как можно скорее убраться прочь. — Сегодняшний день обещает быть интересным, — со странной интонацией изрёк Мунджо, обведя задумчивым взглядом его фигуру. Несмотря на слои одежды, Чону ощутил себя голым. — Вот как, — только и ответил он, стремительно покидая душевую. Казалось, будто каждое слово Мунджо имеет особый вес, и этот вес по-особенному воздействовал на него. Чону не знал, воображал ли Мунджо из себя Сократа, который вынуждал людей придти к какой-то истине или просто был психом, мечтающим свести его с ума в один прекрасный день. Все эти речи, полные мнимой философии и тёмной иронии, сводили его с ума. Как бы Чону не пытался игнорировать влияние Мунджо, но какой-то частью себя он осознавал, что это бесполезно. Каждый из его окружения считал своим долгом заметить, как он изменился с тех пор, как переехал в Сеул. Чону был согласен с Эпикуром, который утверждал, что гнев мешает человеку достичь счастья. Это было так: Чону был глубоко несчастен. Он ненавидел свою вспыльчивость, презирал то, как сильно в нём горит огонь, жаждущий насилия. Ради Бога, Чону мечтал быть обычным парнем, единственная забота которого — размышления о том, что поесть на обед, а не о том, как выжить в общежитии, в котором, как он предполагал, жили серийные убийцы. На выходе из комнаты он зрительно запомнил то, как были расположены предметы на столе, будь то пыль на ноутбуке или то, как лежала книга. Даже ручка, небрежно брошенная им два дня назад на блокнот, засела в его памяти. Любая малейшая деталь могла дать ему понять, что кто-то рылся в его вещах. Погасив вспышку гнева при одной только мысли, что маслянистые пальцы извращенца могли прикасаться к его клавиатуре, он вышел из комнаты и запер дверь. Дорога до работы прошла на удивление гладко, так что когда Чону распахнул дверь офиса, он имел вполне хорошее расположение духа. Теперь ему следовало надеяться, что никакой Джехо или Пëнмин не испортят ему настроение. Он сел за своё рабочее место и тут же его пальцы принялись скользить по клавиатуре. Чону абстрагировался от шума вентилятора и щелчков клавиатуры, пребывая в том расслабленно-умиротворенном состоянии, когда ни один звук не касается ушей. Его тихая гавань не разрушилась даже с приходом Пëнмина, который вновь проигнорировал все правила вежливости, безо всяких приветствий плюхнувшись на своё кресло. Чону мягко дотронулся языком до шва, как бы доказывая себе, что позавчерашний день не был сном и он действительно подрался со школьниками, а затем Мунджо подобрал его, словно побитую псину. Дыхание Чону замерло, стоило ему вспомнить странные, даже жуткие слова соседа: «Ничего от меня не скрывай». Всё-таки, Мунджо был самым страшным из всех жителей. Чону неторопливо шёл под светом фонарей; он старательно избегал всех тёмных переулков, не желая нарваться на ещё одну драку. Ему хватило прошлого раза. Синяки на его коже потемнели, придавая ему, наверняка, не самый лучший вид. Ступив ногой на первую радужную ступеньку, Чону настороженно выпрямился, завидев спереди стройную фигуру соседа из триста четвёртой. Стараясь не издавать шума, Чону юркнул в угол справа от лестницы, куда позавчера Мунджо отошёл покурить; это место должно было надёжно укрыть его от прожигающих глаз стоматолога. Простояв там с несколько минут, он решил, что за это время Мунджо вполне уже мог подняться, так что Чону осторожно выглянул из своего убежища, пристально оглядел лестницу и, никого не обнаружив, вышел. Подъем наверх отнял у него много сил, ушибленные места вновь начали неприятно ныть, а ноги уже молили об отдыхе. Томно вздохнув, Чону остановился перед Эдемом, мрачно окинув его тяжёлым взглядом. Здание громоздко высилось над ним, отбрасывая зловещие тени. Это место было таким нагнетающим, что туда совершенно не хотелось заходить. Чего только стоили эти заплесневелые стены... Из задумчивого состояния его вывел громкий оклик. Это был Сокюн, всё такой же весёлый и энергетичный. Он на полной скорости мчался к Чону, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. — Хëн! Ты сегодня рано, — с трудом переводя дыхание, выдавил парень. Чону коротко кивнул. — Работы было не так много, — пояснил он. Сокюн просиял. — Эй, тогда давай выпьем пива вместе? Вчера как-то не получилось, я уснул рано... — смущённо сказал Кан, почесав затылок. Чону пробормотал согласие и они двинулись в гошивон. Обшарпанные коридоры быстро поглотили его фигуры. Мунджо вышел из укрытия, мысленно прокручивая разговор двух парней. Комната триста десять, пора выселяться. Чону не нужны были другие люди, потому что он особенный, не такой, как большинство. Лишь Мунджо знал всю его подноготную, только он был в курсе, настолько яростным и неистовым может быть его мальчик. Доктор Со спрятал ликующую улыбку, зайдя в Эдем. Не хотелось выслушивать надоедливые вопросы хозяйки по поводу его хорошего настроения. Конденсат приятно холодил израненную кожу на ладонях. Чону расслабленно потягивал слабоалкогольное пиво, вполуха слушая болтовню Сокюна. Он гипнотизировал вид ночного города, открывающийся с крыши. — А затем она бросила меня, сказав, что я слишком много говорю о рэпе, — буднично закончил Сокюн историю о своём расставании. Было видно, что он уже достаточно выпил, на его лице гуляла озорная улыбка, а движение были нескоординированы. Чону мягко придержал его, когда тот едва не упал, споткнувшись о собственные ноги. — Хëн, ты такой крутой... Ты мне нравишься, — пьяно посмеиваясь, произнёс Сокюн, наваливаясь на него всем своим весом. Чону устало вздохнул, ничего не сказав в ответ. Стало очевидно, что Сокюн выпил ещё где-то до него, от парня сильно пахло перегаром. Чону с трудом дотащил его до комнаты, не церемонясь уронил на кровать и вновь поднялся на крышу, чтобы убрать банки. У края крыши стоял Мунджо, в его руках тлела сигарета; взгляд мужчины был отстранённым, словно мысленно он пребывал где-то в другом месте. Чону испуганно замер, не ожидая встретить в такое время кого-то на крыше. — Здравствуйте, комната триста три, — произнёс Мунджо, повернувшись к нему. Сигарета, потушенная о выступ, стремительно спикировала. — Здравствуйте, — неловко отозвался Чону, коротко поклонившись. Бездонные глаза Мунджо вперились в него, охватывая его лицо, кадык, ключицы. Чону обхватил ладонью шею, тем самым закрывая кадык, вспомнив, как собственнически прикасался к нему Мунджо. Стоматолог заметил этот жест и растянул налитые кровью губы в насмешливой улыбке. Он сделал несколько шагов вперёд, почти вплотную подходя к нему. — Чаги, ты не должен бояться меня, — прошептал Мунджо, обдавая горячим дыханием лицо Чону. — Ведь ты такой же, как я. Голова Чону закружилась от сигаретного запаха, исходящего от соседа. Он бросил курить почти сразу после армии, но порой было трудно сдерживать желание схватить сигарету и сделать несколько затяжек. — Не хотите покурить? — переключился Мунджо, очевидно, заметив, как раздулись ноздри Чону в его присутствии. Он с охотой кивнул, мысленно коря себя за слабость. Вдохнуть сигаретный дым после тяжёлого дня было приятно, решил Чону после первой затяжки. Лёгкие протестующе сжались, отвыкшие от этого ощущения. — Видите, как приятно поступать так, как вы сами того желаете, — весело заметил Мунджо, взмахнув рукой прямо перед его лицом, на что Чону нахмурился. Фамильярность Мунджо раздражала его так же, как и его приставучесть. Казалось, будто Эдем не желает отпускать Чону из своих сетей, толкая его в самую глубь, червоточину здания, потому что вновь Чону забрëл на четвёртый этаж, влекомый глухим скрежетом, исходящим оттуда. Он поочерёдно открывал каждую дверь, осторожно заглядывал внутрь и когда ничего не находил, то шёл дальше. Его смущали пятна на полу и стенах, они до ужаса напоминали ему кровь. Скрип подержанных временем досок заставлял его периодически вздрагивать, а из-за ужасающего, гнилостного запаха Чону приходилось зажимать нос свободной рукой, пока другая была выставлена вперёд с зажатым в кулаке ножом. Звук усилился, когда он дошёл до двери в конце коридора. Сделав глубокий вдох, он распахнул её. Комната, находившаяся за этой дверью, оказалась просторной, а запах в ней ощущался не так сильно, как в коридоре. Уловив чьё-то мычание, он двинулся на звук. Раздвинув плотные прозрачные шторы, он увидел большое медицинское кресло, к которому был привязан его начальник. Чону так и оцепенел. — А, вижу, ты наконец добрался до подарка, — раздался глубокий голос позади него. Чону с криком развернулся, вскидывая руку с ножом перед собой, готовясь в любую секунду защищаться. Мунджо улыбнулся, обводя его томным взором. Бледное лицо мужчины было в капельках крови, кровь была и на его медицинском халате. Чону громко сглотнул в наступившей тишине, его руки лихорадочно тряслись от страха, который он испытывал в этот страшный миг, когда его теория подтвердилась прямо у него на глазах. Общежитие, полное серийных убийц. Вот куда он попал. — Не подходи ко мне, — прошипел Чону, пристально глядя на Мунджо, отслеживая каждое движение мужчины. Мунджо успокаивающе поднял руки в белых перчатках — он был безоружен или это то, что он хотел внушить ему. В этом месте нельзя никому доверять, сказал себе Чону, крепче сжимая свой нож. Краем глаза он уловил движение — это был Джехо, который начал неистово дёргаться при виде Мунджо. Его громкое, непрекращающееся мычание раздражало слух Чону. Мунджо громко цокнул и запустил ладонь в волосы, обратив свой немигающий взор на узника. — Твой друг так сильно умолял меня отпустить его, — начал он. Тон его был равнодушным, будто он говорил о погоде. — Предлагал деньги. В иной ситуации Чону бы закатил глаза. Джехо всегда такой: думает, будто деньги решают всё. Но от этих психов даже миллиардами вон не откупишься. Чтобы избавиться от них, их надо убить, всех до единого. Кровь Чону закипела, мерзкий голос извращенца громко начал скандировать в его голове лишь одно слово — «умри». Умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри... Со звериным криком он ринулся на Мунджо, отчаянное безумие придало ему небывалых сил. Он больше не мог так жить. Терпеть бесконечный шум, мириться с отвратительным характером жильцов, каждодневно сталкиваться с чужим невежеством, выслушивать насмешки со стороны начальника, недоверие собственной девушки, больной брат, несчастная мать — всё это было слишком много для него одного. — Один против всего мира, да? — спросил его Мунджо, уворачиваясь от хаотичных ударов Чону. — Я понимаю тебя, милый. Мужчина, подловив момент, резко ударил его по локтевому суставу. Рука Чону автоматически разжалась, нож стремительно полетел вниз, с глухим стуком ударившись о гнилые доски. Не растерявшись, Чону выбросил вперёд левую руку, прописав Мунджо прямо в солнечное сплетение. Тот тихо закашлялся, держась за больное место. — Я тоже был одинок, пока не встретил тебя, — слабо выдавил он из себя. Затем, разогнувшись, он снял халат, небрежно бросив его на пол. — Признайся, приятно наконец-то выпустить пар? Чону молча прожигал его полным ярости взглядом. Мунджо посмотрел вниз, на дрожащие от адреналина руки писателя. Ему с самого начала понравилось, каким выразительным было тело Чону. — Приятно узнать о том, что мои подозрения были верны, — резко отчеканил парень, предпринимая попытку нанести новый удар. Мунджо ловко перехватил его руку и скрутил её за спину, затем он с силой толкнул писателя на пол и оседлал его бёдра. Чону слабо застонал, когда его лицо ударилось о доски. Он начал дико брыкаться и извиваться, но хватка Мунджо была слишком крепкой, вырваться из неё не представлялось возможным. — Чаги, — тихо прошептал Мунджо ему на ухо. Чону брезгливо поморщился, не имея возможности отодвинуться от обжигающего дыхания дантиста. — Мне так хочется слиться с тобой воедино, стать одним целым... Ты позволишь мне это? — Голос мужчины был тошнотворно-сладок, оставляя во рту Чону неприятный привкус. Чону резко откинул голову назад, ударив затылком Мунджо по лицу. Мужчина громко захохотал, его кровь свободно стала стекать прямо на волосы Чону, безбожно пачкая их. — Приму это за согласие, — хрипло произнёс Мунджо. Ощутив укол в шею, Чону с новыми силами начал сопротивляться, стремясь уйти от холода иглы, воткнутой в кожу, однако сознание постепенно стало покидать его, делая его движения нескоординироваными и вялыми. Когда Чону отключился, Мунджо заботливо подставил ладони под его падающую голову, чтобы она снова не ударилась о пол. Он ласково погладил его слипшиеся от крови волосы, вынул шприц и взял безвольное тело на руки. Близился долгожданный финал. — ...Потом голова его помимо его воли совсем опустилась, и он слабо вздохнул в последний раз. — Мунджо нежно провёл пальцами по шероховатой бумаге. Читая книгу, он ощущал себя единым целым с человеком, сидящим перед ним в кресле. Лицо Чону было безмятежным, резко контрастируя с его обычной хмуростью. — Я не позволю тебе так закончить, дорогой. Писатель слабо завозился, тихо постанывая, дожно быть, от головной боли. Мунджо пододвинул свой стул, поставив его почти вплотную к креслу, стремясь уловить каждый звук, слетающий с полных губ Чону. Он завороженно уставился в подёрнутые пеленой карие глаза, тревожно оглядывающие помещение, прежде чем остановиться на нём. — Ты!.. — свирепо вскричал Чону, поддавшись вперёд. Верёвки на его теле туго натянулись. Мунджо тихо усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Я оставлю тебя в живых, не переживай, — сказал он, поднимая руку к лицу Чону и мягко проводя подушечками пальцев по гладкой щеке. На этом он не остановился, его пальцы неторопливо скользнули вниз, прямиком к кадыку, трогательно выставленному ему на обозрение. Мунджо замер, почуствовав нервное движение хряща. Его дыхание участилось. Интимность момента вызвала в его животе трепещущее ощущение, именуемое среднестатистическими людьми «бабочками». Он сполна проникся новым для него ощущением, вкусив его, словно самый сладкий плод. Парень перед ним испуганно задрожал, на его милых глазах, походивших на глаза лани, навернулись слëзы. Мунджо улыбнулся и утер их тыльной стороной ладони. — Жду не дождусь, когда ты завершишь своё превращение и станешь настоящим искусством. Тогда мы будем жить вечно — ты и я. Чону громко фыркнул и плюнул ему в лицо. Мунджо трепетно собрал чужую слюну пальцем и слизал её, застонав от знания того, что в его рту был секрет, образованный железами Чону. Он проигнорировал чистое отвращение, появившееся на лице писателя при виде этой сцены. Острый кадык Чону продолжал маячить перед глазами, так и соблазняя прикоснуться к нему, укусить, пометить. Мунджо выпустил наружу желания, томившиеся в его утробе. Он жадно припал к хрящу губами, всасывая чувствительно-тонкую кожу. Чону коротко вскрикнул, задергавшись в стянувших его путах. Грубые восклицания молодого парня остались без внимания, Мунджо полностью сосредоточился на его шее. Он неразборчиво оставлял на ней яркие следы, обозначающие принадлежность Чону ему — Со Мунджо, убийце-психопату из триста четвёртой комнаты. Окончательно потеряв всякий контроль, он врезался зубами в ключицу писателя, вгрызаясь в кость, как оголодавшее животное. Кровь запачкала его губы, окрасив их в томительный алый оттенок. Чону закусил губу, сдерживая неистовые вопли, готовые сорваться с его рта в любую секунду. Когда Мунджо разорвал на нём футболку, продолжая рисовать на нём свои собственнические узоры, Чону сумел ослабить сдерживающие его путы. Он яростно бросился вперёд, норовя опрокинуть Мунджо, убить его, убить его, убить, однако старший мужчина уже был наготове, встретив его порыв диким хохотом и мощным правым хуком. Голова Чону с треском ударилась о тумбу, стоявшую рядом с креслом. Не успел он опомниться, как Мунджо, продолжавший смеяться, опрокинул его на пол с помощью ловкой подсечки. Схватив кусок дерева, когда-то являвшийся ножкой стула, он ударил им по уязвимому колену соседа. Мунджо на миг пошатнулся, это дало Чону возможность атаковать снова. Быстрым, точным движением он обхватил длинные ноги Мунджо и потянул их на себя; координация мужчины оказалась нарушена и с громким вздохом он свалился на пол. Однако он не позволил Чону оседлать его, мгновенно перевернув их. Как бы писатель не брыкался и не бился, он не сумел вылезти из-под другого мужчины из-за его тяжёлого веса и поистине стальной хватки. Бледные руки Мунджо сжимали его запястья, причиняя боль. — Ты такой красивый, когда в отчаянии, — хрипло бросил Мунджо, растянув губы в одной из своих странно-широких улыбок. Чону тихо заскулил, начиная в полной мере переживать последствия удара головой о тумбу. Мигрень, тупая и пульсирующая, медленно распространялась от висков к затылку, садистки измываясь над ним. Чону негодовал от собственной слабости, утопая в соку из ярости и ненависти к Эдему и его жильцам. Он вздрогнул, стоило ему ощутить скольжение длинного языка Мунджо по его горлу. Это было богомерзко и отвратительно, Чону тошнило от того, насколько сильно был одержим им этот чокнутый психопат. Писатель попытался ударить дантиста коленом, однако бёдра другого мужчины слишком плотно зажимали его ноги, не было никакой возможности навредить ему. Мунджо запустил ладонь в его короткие волосы, потянул за них, тем самым приподнимая голову Чону, затем с силой ударил её о деревянный пол. Боль, шокирующая и нетерпимая, взорвалась в его затылке оглушительным фейрверком, почти наглухо парализовав его тело. Горечь безысходности овладела сердцем молодого парня, он плотно сжал губы, чтобы не вынести наружу звук рыданий, от которых сотрясались его плечи. Мунджо осыпал его лицо ласковыми поцелуями, шепча бесполезные утешения, даруя мнимые надежды, и, наконец, растаптывая его достоинство и гордость. Внутри Чону с оглушительным треском что-то сломалось, должно быть, это была та нормальность, которую он натягивал на себя день ото дня. Окончательно сорвав то, что осталось от футболки писателя, Мунджо пристально уставился на его подтянутый, загорелый живот. Ему уже доводилось видеть Чону голым в душе, но чтобы так близко — никогда. Ведомый любопытством, Мунджо размашисто провёл ладоням по пышущей жаром коже Чону, от твёрдых мышц груди до выступающих кубиков пресса. Трогать кого-то вот так — с сексуальным намерением — было для него новым опытом. Член Мунджо впервые налился кровью из-за кого-то, а не потому, что на это повлияли гормоны и тому подобное. Рефлекторно Мунджо прижался пахом к ноге Чону, почти животно начиная потираться своим возбуждением о чужое бедро. Искра блаженства пронзила его тело, на краткий миг опустошив его голову, он хрипло застонал от удивительно интенсивных, но приятных ощущений. Мунджо почти до одури хотел вытащить своё естество и вонзить его в человека под собой, но ещё незамутненной частью себя он понимал, что без надлежащей подготовки этого нельзя будет сделать. Ну ничего, у них с Чону было всё время мира, они ещё успеют слиться воедино как телами, так и душами. Совершив последние толчки, он обильно кончает, безобразно пачкая нижнее бельё и штаны. С губ Мунджо срываются рваные стоны, его руки продолжают гладить мягкую, нетронутую шрамами кожу Чону, уделяя особенное внимание линии альба, так ярко выделяющейся на животе писателя. — Теперь мы с тобой будем вместе всегда, — клятвенно обещает он Чону, горячо целуя его в губы.