Ящерка пробьётся

– Травушкин! – Василий Матвеевич вздрогнул от негромкого, казалось бы, но так неожиданно прозвучавшего голоса младшего научного сотрудника Мити Яровицына. Поднял близорукий взгляд от бледно светящегося монитора и старомодной, с буквенными клавишами, как у отцовской старинной пишущей машинки, клавиатуры. – Что случилось? Видимо, серьёзное что-то. Несмотря на то, что пухляш Митя относился к начальнику Ярксонской экспедиции без должного чинопочитания (ровесники же!) и обращался исключительно на «ты», по пустякам отвлекать бы не стал. – Матвеич, там... к тебе... Какого вообще чёрта лысого! Всех же предупредил, вернувшись в Ярксон из столицы, что будет работать над новым вариантом отчёта. Старый этих бюрократов из вышестоящей инстанции не устроил совершенно. Не поймёшь, что им на самом деле надо. Он обернулся, готовясь произнести гневную тираду в адрес кого бы то ни было... и замер, ошеломлённый. Из-под руки Яровицына, загородившего проход грузным телом, вынырнул щуплый рыжеволосый мальчишка. – С ума сойти, – пробормотал Василий Матвеевич. – Ты... как это вообще возможно? Впрочем, ведь он так до конца и не поверил в произошедшее год назад. Он до самого конца продолжал надеяться на невозможное. Окинув быстрым взглядом внезапно свалившегося ему на голову сына от растрёпанной отливающей медью макушки до стоптанных летних кроссовок, вздрогнул. Нет, не видение, не сон, не призрак бесплотный. Но... здесь, в Ярксоне, где средняя температура воздуха в сентябре примерно минус пять, – с голыми локтями и коленками. Кстати, поцарапанными. Прошли времена, когда Васю Травушкина считали рассеянным интеллигентом, у которого в голове одни формулы. Возглавил экспедицию – научился и бытовые вопросы решать безотлагательно и чётко. Он щёлкнул пальцами над клавиатурой: – Лиля! Горячий чай с лимоном, бутерброды, бактерицидку и... межсезонный комбез с капюшоном. – Хорошо, Василий Матвеевич, – прозвучал из динамика звонкий голос. – Разрешите уточнить: комбез какого размера? – Чёрт его знает... на мальчика двенадцати лет. Ну, вот. А теперь можно задать все вопросы. Травушкин-старший поднялся с кресла, шагнул навстречу переминающемуся с ноги на ногу сыну. – Гелька... ты... – Пап, – Травушкин-младший шмыгнул носом. Успел простыть всё-таки. На чём же он добирался – здесь нет государственных авиалиний, и дороги все перекрыли к чертям. Подбросил кто-нибудь? Почему пилоты хотя бы пледом каким-нибудь не укутали продрогшего в летней одежде мальчишку, бессердечные люди! Какие к чертям пилоты!.. Видимо, мозг лихорадочно пытался подбросить какое-то реалистичное объяснение случившемуся. Например, историю о том, как сын удрал из дома, бродяжил где-то целый год. Однако такое могло произойти в какой-нибудь старинной приключенческой книжке для подростков, а не в социально благополучном и технически высоко организованном обществе. – Что, сынок? – Пап, кто такая Лиля? Ты из-за неё не хочешь, чтобы мама к тебе возвращалась? Вы поссорились, да? – Гелий, – Василий Матвеевич притянул к себе сына (макушкой тот достал до плеча, вырос-то как – надо же!) и нервно рассмеялся. – Ты что себе такого надумал? Никто не ссорился. Здесь ситуация непростая, находиться тут может быть опасно. Всех женщин год назад эвакуировали: и родственников, и персонал. – Всех, да? – недоверчиво взмахнул намокшими от слёз ресницами Гелька. – А Лиля эта... осталась? – Видишь ли, сынок... – в замешательстве начал отец. Вот уж не думал, что придётся оправдываться. Глупость какая! – Василий Матвеевич, ваше поручение выполнено, – поблёскивая никелированными деталями и сияя фиолетовыми микролампочками на головных антеннах, Лиля вкатила в кабинет двухъярусную тележку. Сверху на подносе дымилась кружка с чаем, громоздилась гора тонко нарезанного хлеба и стояли баночки с паштетом и сливочным сыром, а внизу лежали медпакет и свёрток с одеждой. – Лиля – робот? – ошеломлённо и виновато пробормотал Гелька. – Да. Почти как ваш Ерёма. Помнишь, ты рассказывал? Даже видео присылал смешное. Гелька всхлипнул. – Ты что, сын? Ведь всё выяснили: я вас с мамой бросать не собираюсь, всё хорошо и... – Ерёмы больше нет, – выговорил Гелька. ...Рассказывал Гелька долго. Василий Матвеевич и подумать не мог, что за какой-то кусочек лета и начало осени можно пережить столько невероятных приключений. Захватывающих и тревожных. Если, конечно, его сын не выдумал изрядной части того, о чём говорил, но... чего ради мальчику врать! История, что услышал Василий Матвеевич из уст собственного сына вполне укладывалась в жёсткие рамки теории параллельных пространств – той самой, постулаты которой фигурировали среди причин приостановления (мягко сказано!) разработки сверхглубокой скважины. Закрывать двинувшийся «куда-то не туда» проект прибыли тогда, год назад, не сотрудники министерства или академии (куда Травушкин и ездил затем с бумагами бессчётное количество раз), а представители госструктуры под аббревиатурой, которую в приличном обществе принято если уж произносить, то с трепетом и придыханием. А лучше – вообще никак. Это вам не «клоуны», запугавшие детишек в благославенном Старогорске! Хотя пацаны, конечно, начудили с этими моделями галактики – удивительно, что космические «клоуны» поспели к ним раньше умудрённых опытом государственных мужей. Впрочем – Василий Матвеевич призадумался – не одна ли всё эта межгалактическая шайка-лейка? Больно уж методы похожи: пообещать с три короба, перейти к вежливым угрозам, а потом... про «потом» не хотелось и думать. Случайно ли каменный мост раньше времени исчез в какой-то неведомой параллели после того, как Гельке удалось разбить казавшийся прочным рельс самодельной, на колдовстве и ребячьей вере в себя и в чудо замешанной взрывчаткой? Они с ребятами, как сын уверял, всё рассчитали. Травушкин-младший грешил на «две капельки крови», потраченные на колдовской рецепт галактик-искорок. Но, может быть, и не в них дело? ...В таком же холодном, с пронизывающим до костей ветром, в Ярксоне и тёпло-солнечном почти по-летнему в Старогорске сентябре ровно год назад видеосвязь явила ему опухшее от долгих слёз лицо убитой горем жены. Елена сообщила ему о трагической гибели сына.Травушкин тогда сразу, отзвонившись Мите и сообщив, что его полномочия и.о. начальника продлены на неопределённый срок, из столицы рванул в город детства. И там, глядя недоверчиво на торжественно по-старинному называемую «погребальной урной» маленькую, с ладонь, капсулу с прахом, в первый раз произнёс: – Слушайте, что-то с этим не так. И Елена, и сестра Вика, и мать – Гелькина бабушка такие настроения его списали на шок от потери единственного ребёнка. Но он и после, по здравом размышлении, продолжал упорствовать с этим «не так». Капсулу аккуратно прикопали рядом с могильным памятником знаменитого учёного Матвея Васильевича Травушкина – мать категорически отказывалась везти её в Нейск, в современный колумбарий, который «похож не на нормальное кладбище, а на космопорт, прости меня Вселенная». Но что за пепел был внутри запаянной ёмкости, никто внятно объяснить не мог. Тело не нашли. А свидетели гибели – второклассник Алёшка и эксцентричные старушки, у которых на свалке то ли секта, то ли клуб эзотерики для пенсионеров – что-то совсем уж невероятное рассказывали. Мало ли что перепуганному ребёнку и полусумасшедшим бабкам могло померещиться! Ещё один «свидетель», роботёнок Васька (умненький и самостоятельный, совершенно не похожий на ярксонскую услужливую Лилечку!) плёл какие-то сказки: мол, Гелька герой, спас от деструктивной деятельности пришельцев-экспериментаторов («клоунов», «манекенов», «тех, которые велят») несколько смежных миров, а после смерти сумел воплотиться в галактику имени самого себя. Совсем уж бред какой-то, честное слово! С тяжёлым вздохом выслушав фантастическую версию своего тёзки со смешной головой-чайником, Василий Матвеевич даже не спросил, куда делся прежний любимец старогорской детворы, электронный чудак Ерёма. А зря не уточнил – это ведь были звенья одной цепи! В старогорский филиал нейской службы охраны правопорядка он ходил со своими неудобными вопросами, но там ему строго велели не маяться ерундой и поскорей вернуться к собственным служебным обязанностям. А им не мешать исполнять свои. – Какое исчезновение детей в Старогорске? – схватился за голову лысоватый немолодой и утомлённый службой инспектор. – Ну посудите сами, гражданин Травушкин, факт гибели вашего сына на полигоне промышленных отходов официально подтверждён. Полигон закрыли наконец-то, больше туда ребятишки шастать не будут – одной головной болью нам меньше, и очень жаль, что только после неизбежной трагедии, ни днём раньше. Ох, простите за резкость, примите мои соболезнования. – А другие случаи? Мальчишки же пропали, и никто их не ищет! – возмущённо стукнул тогда кулаком по краю стола Василий Матвеевич. – Помилуйте, гражданин Травушкин, это истории, никак одна с другой не связанные. И вы неправы – Юру Родина объявили в розыск. Отчим его, тележурналист, такую волну поднял! Но подросток же в Нейске пропал, насколько мне известно, причём здесь Старогорск! А ещё один мальчик... с ним вообще непонятно всё. Ребёнок без свидетельства о рождении или усыновлении, так называемые родители супругами официально не являются, воспитанием Яна в основном занимался дедушка. В Приморске мальчик находился на домашнем обучении, по словам того же деда. Здесь якобы пошёл в шестой класс – опять-таки без документов, без прохождения внутришкольной аттестации, никто из учителей и администрации школы его не помнит. Как говорится: «А был ли мальчик?» И ещё про одного непосредственного участника запутанных событий прошлого лета тоже не помнил почти никто. Молодой журналист Глеб Вяткин появился в Старогорске неизвестно откуда и пропал неизвестно куда. То ли заблудившийся путешественник между мирами, то ли выдуманный мальчишками взрослый воображаемый друг. Юрка, Янка – что произошло с ними? За незнакомых ему мальчишек Василий Матвеевич беспокоился ничуть не меньше, чем за собственного сына. И понимал, что их родным ещё тревожнее – у них и могил их детей не было, одна пугающая неизвестность. Но по-прежнему оставался тоненький лучик надежды, что ребята найдутся, что живы. Он разговаривал с Юркиной тёткой и с Янкиным дедом, они словно подпитывали друг друга верой и надеждой. Выползала, правда, гнусным червячком неприятная мысль: мол, они так сильно не переживают, потому что им-то пропавшие дети не родные. Не от крови кровь, не от плоти плоть. Гнал эту мыслишку прочь. Разве в кровном родстве дело! – У них всё хорошо, у Юрки с Янкой, – успокоил Гелька, будто догадался о его беспокойных раздумьях. – Они друг с другом встретились, а Юрка отца нашёл, как и хотел. – Ты-то откуда об этом знаешь? – усомнился Василий Матвеевич. – Там, где я был, – задумчиво произнёс Гелька, – мне снилось много всякого. И про ребят, и про Глеба. И про тебя. И про маму с Надюшкой. Как здорово, что у меня теперь сестрёнка есть! Травушкин-старший кивнул. Горло перехватило от нежности и боли. Елена... как она одна справляется с малышкой? Мать и Вика помогают, само собой, хоть и брюзжат постоянно. А он – здесь, у этой чёртовой закрытой скважины, где даже связь не всегда ловит, это в их-то просвещённый век! Теперь надо будет отправляться домой. Непременно! Хотя бы какое-то время побыть с семьёй. Ведь Гелька вернулся. Это казалось дурным сном, нелепой инсценировкой – с того света не возвращаются, не воскресают из мёртвых. Но... он же сам так до конца и не верил, что его сын мёртв. – Где же ты был, Гелька? Ох, прости, я такие глупости спрашиваю. – Ничего. Но я... правда не могу объяснить. Где?.. Как будто везде. И нигде. – Та галактика... в самом деле ты её создал? – Ну, нет! – Гелька зябко повёл плечами, хотя, казалось бы, в комбезе ему должно быть тепло. – Она, я думаю, и до меня была. Всегдашняя, вечная. Только совсем небольшая, потому астрономы её и не видели до поры, до времени. Не такая крохотная, как те искорки, её сёстры, но тоже живая. И вполне себе мыслящая по-своему, а не так, как хотелось бы тем... «клоунам». Она... приютила меня, что ли. Заботилась, радовалась, смотрела мои сны. – Но в конце концов... отпустила? – Ага. Я же на самом деле не звёздный мальчик, – невесело хихикнул Гелька. – Человеку надо быть среди людей. Василий Матвеевич представил себе, как тоскливо было сознанию мальчишки в космической холодной бесконечности. Как же хорошо, что это всё позади. Он всё-таки приблизил возвращение сына своим неверием в смерть, своей верой в невозможное. – Гелька, а как так вышло, что ты не в Старогорске, а здесь оказался? – Может быть, из-за ящерки. Помнишь значок, что ты мне подарил? Я её потерял там, на мосту, во время взрыва, но до этого постоянно носил с собой, и она, видимо, крепко на мне отпечаталась. А здесь... ну, на бетоне, которым закупорили скважину – тоже. Да, Василий Матвеевич помнил сделанный им самим отпечаток талисмана. Пообещал тогда сам себе: «Ящерка пробьётся». Значит, не зря... – Вот и выходит, что ящерка меня сюда и притащила. Я в куст шиповника рядом со скважиной угодил, оттуда дядя Митя меня и вытащил. Жаль, что сама ящерка пропала. Сгорела, наверное, в космосе. Или... а вдруг найдётся?

* * *

– Смотри, Юрка! – светловолосый парнишка, аккуратно положив на скамейку футляр со скрипкой, поднял с земли что-то небольшое, блестящее. – Значок какой-то, – хмыкнул его друг. – Ты же не знаешь, это после того, как ты ушёл... тогда. У Гельки была точно такая же ящерка, подарок отца, он с ней практически не расставался. А вдруг... та же самая? – Да ну... чушь! Совпадение. – Ты только вспомни, сколько было таких не просто совпадений. Может, это знак, что он жив, что мы встретимся...