Первая звезда рассвета
22 февраля 2025 г., 15:37
— Ты что-нибудь замечаешь?
— Нет. Что случилось?
— Недостойный ты, значит, смотритель, — печальная усмешка касается губ Минги.
— Что?
Рука отрешённо соскальзывает с живота, и Юнхо замечает её расположение только сейчас.
— Нет…
— Я не знаю, чей он, — отвечает на незаданный вопрос Минги.
— Дворцовые интриганы разбираться не станут, — пинает лежавший у утеса камушек в воду.
— Ты зол на меня?
— Нет. Лишь на себя. Мы должны были бежать сразу. Но я струсил, хотел продолжать кормиться с императорского стола. Позволил ему… — в древесный ствол ударяет кулак.
Природа наделила Юнхо слабым инстинктом, и, не желая воевать, подобно своим собратьям, при помощи трав он легко скрывал свою сущность. Провёл десятки лун среди течных наложников императора, мягко ухаживая за льнувшими к нему красавцами. Был безупречно отстранён, но не бессердечен, добр, но не из корысти. Не имел политических амбиций, зато был хорошо образован и обладал тонким для не дворянина вкусом. Не оставлял ни на ком запаха, умел успокоить воющих от одиночества юношей, чтил и соблюдал все традиции, старалась не давать своих подопечных в обиду.
Так было до того, как в их павильон попал Минги, пленённый наследник мятежного племени с юга. Едва переспелый инжир коснулся носа Юнхо, две судьбы во дворце были необратимо переписаны. Священная связь легла проклятьем на две жизни.
Касания смотрителя всякий раз плавили тонкую кожу, стоило Минги неосторожно принять чашку отвара из его рук. Отменная репутация Юнхо защищала от слухов, касаемых его повышенного внимания к наложнику. Ни у кого не возникло сомнений, что пленник захворал от тоски и несвободы и не зачах лишь благодаря чуткому уходу старшего смотрителя.
Юнхо сам омывал его перед встречей с Императором. Не глядя в глаза повторил все правила надлежащего поведения, затянул пояс небесно-голубого ханбока туже необходимого, каждым прикосновением задерживаясь на тонкой ткани. Напоил отваром из полыни и руты и накрыл голову прозрачной накидкой, расшитой серебряными журавлями. С ударом гонга он упал на колени, будучи не в силах провести Минги в покои Императора.
А после долго втирал масла поверх бесчисленных синяков и укусов, пока Минги немо плакал в дрожащие колени. Лепестки пионов вокруг кадки успели завять и обрести коричневое обрамление — так долго он не возвращался в крыло, где его ждал Юнхо. Проклятый запах сладких, преющих на солнце, плодов инжира боролся с бескрайней горечью, отравлявшей его внутренности.
В ту ночь Минги не проронил ни слова в ответ на тысячи прошёптанных извинений, окроплённых слезами самого дорогого ему человека. Сохранил для него немного сил и, кусая кулак, чтобы не проронить ни единого стона, остался с ним до рассвета.
— Я так виноват перед тобой… — перебирает руками волосы, пока Минги лежит на его коленях. Он долго плакал, пока не задремал. Теперь будет уставать сильнее.
— В последнее время ты только плачешь из-за меня. Любовь не должна доставаться тебе так тяжело.
Юнхо смотрит на дворец, который простирается в низине перед ними. Сейчас они ограждены от него тихой рекой, но до восхода солнца должны будут снова вернуться в свою тюрьму. От воды поднимется туман, и рассветные лучи будут красться вслед за их спинами, грозясь выдать их преступление.
Лишь благодаря дворцу они встретились, а теперь он их разделяет, заковывая в кандалы своих бесчеловечных порядков, разводя в самые дальние из своих бесконечных залов. Отрывает друг от друга души, сплетённые судьбой.
***
— Ты чувствуешь? Минги принёс дурную весть. Его ребенок не пахнет грозовым облаком. Он пахнет кислой медью, кровью, запёкшейся на губах. Династией победителей. Императором. — Да, — Юнхо ощущает, как его тело начинает отводить от того, кто носит чужое дитя. — Прости меня… — Ты лишился разума? За что ты извиняешься? — Я теперь тебе неприятен… — Что за вздор, Минги. Я люблю тебя, слышишь, это ничего не изменит! — в бессилии хватает за грудки, но тот непокорно вырывается. — Зачем ты врёшь. Ещё немного времени, и ты не посмеешь меня коснуться. — Ты этого не знаешь. — Меня отошлют. — Я найду способ пробраться. — Это ведь не первый раз для тебя. Как ты относился к другим? — Они — не ты. — Я не понесу от него. — Это императорский ребенок, Минги, — голос Юнхо понижается, — ты не можешь от него избавиться. Тебя убьют следом. Но, по правде говоря, я боюсь, что влиятельные семьи доберутся до тебя быстрее. Накрывает ладони своими и тепло их целует, стараясь подарить спокойствие: — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя защитить. Вряд ли его признают, но у тебя появятся свои покои. Будешь беспечно жить до старости. Если родится… — Замолчи. — Почему? Тебе нужно это принять. — А если я не хочу? — он снова вырывается, не сдерживая слёз. — Не думаю, что у тебя есть выбор. — Выбор всегда есть. Мы можем сбежать сейчас. — Не можем. Я скоро стану тебе противен. И ты не выносишь здоровое дитя без него. — Твой друг, знахарь… — Он травник. Я уже спрашивал. — Он что-то посоветовал? — Нет. — Ты скрываешь правду. Если он столько тебе помогал, разве смог бы оставить без совета сейчас? — Ты слишком умён, — грустно усмехается Юнхо, — на свою беду. Он предложил задурманить тебя, чтобы ты меня забыл. Пока ты помнишь мой запах, это возможно. — А как же ты? — Я заслужил получать наказание за свою трусость до конца дней. Нужно позаботиться о тебе. Минги отвернулся от дворца и смотрит на другой берег реки — туда, где на холмах простираются чащи, кажущиеся сейчас чернильно чёрными. Свёл руки за спиной и позволяет ветру холодить влажные щёки. Юнхо становится подле и притягивает спину любимого к себе, хоть это и не до конца приятно. До чего же сильно императорское семя. — Как думаешь, он мог выбрать меня, чтобы сбить твой запах? — ловит его мысль Минги. — Я… хотел бы, чтобы это было не так. — Но? — Он суров и тщеславен. Такое могло случиться. Но я всегда был осторожен с тобой. — Что, если он прознал… и сделал это намеренно? Я никогда не привлекал его внимание раньше. — Он бы просто убил нас обоих. Зачем ему плодить бастардов из мести? Тем более, что твой бастард сейчас крайне выгоден политически. Вероятнее, причина в этом. — Не хочу об этом думать. — Прости. Как ты себя чувствуешь? — Если тебя интересует моё тело, с ним все в порядке. — Недомогание появилось? — Нет. — Но меня начинает от тебя отталкивать. Я хочу к нему. Юнхо сглатывает. — Пока только тогда, когда первый раз чую тебя. Пока. Сколько ты ещё сможешь это скрывать? — Не знаю. Пока не поменяется запах. В лучшем случае, это пара недель. — Пара недель… — пусто повторяет Минги. — Взял укрепляющих трав. Заварю тебе их завтра, — нос Юнхо чешется о затылок. У желёз инжир всё также сладок. Пока. — Не буду я их пить. — Зачем ты так поступаешь? Ты должен быть сильным — Ради чего? — Ради меня. Ты нужен мне здоровым. Сильным. Минги оборачивается, и в его глазах горит яростный огонь: — Каждое мгновение я думаю о том, что мы больше не встретимся. Без тебя моё сердце терзает одиночество, а с тобой — утроба просит отвернуться. Дальше будет только хуже, Юнхо, — его рыдания тонут в мягком ханбоке, грудина болит от сдерживаемых воплей. — Поэтому, — протирая мокрые глаза, он продолжает, подняв голову, — я хочу попросить тебя исполнить мою просьбу. Она будет единственной и последней, — глубокий вдох вздымает вышитый сливовый цвет на груди Минги. Он рассказывал Юнхо, что эти цветы напоминают о доме, и он распорядился поместить эту вышивку у его сердца. Минги мечтал снова увидеть, как они цветут подле отчего дома. Слова рождают привкус пепла на губах: — Я хочу уйти, пока не возненавидел тебя окончательно. — Что… — Юнхо не сразу нарушает молчание. — Ты в своём уме?.. Даже если так, я никогда не смогу сделать тебе больно. — Ты сделаешь мне больно, если своими поступками заточишь меня в женском крыле до конца дней, — его слова, будто натянутая тетива лука, твёрдые и хлёсткие. — Когда несчастье… разрешится… я найду способ. — А если я не вспомню своих чувств к тебе? А если я не смогу покинуть дитя? Что, если он меня пометит, Юнхо?! Что, если за меня и правда возьмутся придворные? Если я погибну на сносях? Он ведь даже не придёт ко мне. И ты не придёшь. — Я… сам не смогу ничего сделать сейчас, — добавляет он немногим позже, опустив голову. — Ты пытался?! — Юнхо хватает его за плечи, встряхивая за них так, чтобы заглянуть в глаза. — Я бы не хотел об этом говорить. Но я не могу навредить себе. Совсем. — Почему ты не поговорил со мной прежде? А если бы случилось что-нибудь дурное? — Говорю сейчас. И ты меня останавливаешь. Просишь вытерпеть. Тебе никогда не будет ясно, каково это — когда твоё тело тебе не принадлежит. Когда ты извечно в чьей-то власти. Даже сейчас я не могу отнять собственную жизнь из-за чужого семени внутри меня. И если я не заслужил не зависеть ни от кого, то я хочу хотя бы выбрать. И я выбираю тебя. Потому что люблю. Потому что верю, что ты сможешь меня понять. — Я не хочу этого всего, — шепчет Минги, снова переходя на стенания, — помоги мне, пожалуйста. Пока я всё ещё могу тебя любить… Его руки цепляются за спину, но пальцы всё скользят вниз по гладкой ткани, он норовит упасть на колени, но Юнхо держит крепко, прижимая его трепещущую грудь к своей. — Если и забирать жизнь, то со своей, — глухо отвечает он. Взгляд Минги пронзает темноту безлунной ночи.***
— Ты хочешь, чтобы я отнял три жизни? — спрашивает Юнхо, вдыхая запах, который всё больше становится чужим. Он не может прижать Минги к себе ещё ближе, но тот всё равно ускользает от него. — Ты сильнее меня. — Кто так решил… — Обещай мне, что в следующей жизни найдешь меня. И мы будем рядом друг с другом. Я не уповаю на счастье, лишь немного больше времени вместе… — Обещаю. — Когда нас хватятся? — На рассвете. Сначала меня. — Небо уже светлеет. — Да… — Я люблю тебя, Юнхо. И хочу всегда засыпать у тебя на руках. Ты обещаешь меня найти? — Обещаю. Груз того, что Юнхо не справился со своим предназначением, тисками давит на виски, заставляет лёгкие сухо шелестеть осенним листопадом. Его прекрасный, чистый, светлый Минги ни в чём не виноват. Доверил своё нежное сердце трусу и теперь готов погибнуть от его руки. Его вера, бесконечная и непоколебимая, в то, что Юнхо — не случайная песчинка в его судьбе, была раньше тем, что вдыхало воздух в его грудь, а теперь нещадно его оттуда высасывает. Ни в одной жизни он не заслужил его подле себя. Но он всегда будет пытаться. — Не хочу видеть тебя в слезах, — еле слышно произносит Минги, касаясь щеки. — Ты просишь очень много, любовь моя, — Юнхо целует кончики его пальцев. — Прости. — Тебе не за что извиняться передо мной. — Я тебя очень люблю. — И я тебя. Давай ещё немного побудем вместе. Пожалуйста. — До утренней звезды. — До утренней звезды, — повторяет приговор Юнхо. Ветер робко пляшет с листвой над их головами, пока холодная роса опускается на лес. Скоро дворец начнет просыпаться, но, пока трепещущие огоньки пламени колышут утренний туман, у них ещё есть немного времени. Они целуются горько, соль слёз сушит щёки, прикосновения полны тоски и отчаяния. Столько слов осталось несказанными, а теперь их навсегда унесёт с собой ветер. — Минги, я вижу её, — голос Юнхо пропадает, а тело колотит дрожь, которую он больше не в силах сдержать. Тот лишь сжимает его руку сильнее. Глиняная склянка трясется меж тонких пальцев, несколько капель густого жёлтого снадобья окрашивают собой ткань ханбока. — Прости меня, — едва шепчет сквозь слёзы Юнхо. — Я не сержусь. Хочу любить тебя до последнего вздоха. Даже если это возможно только так. — Я очень тебя люблю — И я. Всегда буду. Поцелуй разливается сковывающей горло горечью, жжёт нёбо и лишает возможности вдохнуть. Минги не чувствует, как крепко его руки вцепились в сукно ханбока на плечах Юнхо, не чувствует его рук на своём лице — челюсть онемела вслед за губами. Может, он плачет, может, пытается вдохнуть, но в своём уме он плывёт в бесконечном поцелуе под чистым утренним небом, как опавший цветочный лепесток по неспешной реке. На душе безмятежно и легко. Так, как ему не было никогда. Чувствует далёкий и мягкий прилив тепла — он упал, но не на землю. В каждой жизни он будет засыпать на руках Юнхо. В этой и в следующей. И так до конца времён.
