2 по цене 1

      Дерек смотрел. Смотрел – как его мечта уходит в чужие руки, к другим людям, как «его» самого становится все меньше, как изначальная идея уродливо мутирует во что-то совершенно иное. Он смотрел на Тревора – который был недостоин, – смотрел – и видел, как тот рушит все, что Дерек так долго планировал, строил. Дерек думал, что Тревор отнимет его мечту. Вместо этого он разделил эту мечту вместе с ним. И теперь не мог представить, что когда-то было иначе.       Это был долгий путь. Провал за провалом, закрытые перед носом двери, насмешки в спины, долгие разговоры по ночам – что-то о будущем успехе, богатстве и славе: какую машину купит себе Дерек с гонорара, как больше никогда не будет болеть спина Тревора от сна на старой койке с продавленным матрасом – юношеский максимализм, детские мечты, дикая молодость. Бесконечные подработки и стажировки, сведенные с концами концы, попытки пробиться, заиметь связи, засветиться. Срачки за быт, еда из объедков после смены в забегаловке, жилье на двоих даже после колледжа, когда вот только и ждали все четыре года, что наконец-то разъедутся – потому что так дешевле и выгоднее. Попытка одна, другая, еще и еще, и снова – в надежде, что однажды все изменится.       Тревор остался, когда был шанс самому пробиться. На руках были все карты: хорошее резюме и рекомендательные письма, природное очарование, приглашения на собеседования в качестве ведущего. Он всегда отшучивался, что это как в супермаркете: «У нас товар по акции: два по цене одного! Нет, вы не можете взять только один товар, у нас так не пробивается! Если нужен товар, то берите сразу оба, либо не берите вовсе!». Дерек принимал его лояльность как должное. Лояльность сыграла с Тревором злую шутку и позволила Дереку с легкостью утащить его за собой на дно. Он не стал все валить на Дерека и смиренно понес наказание, не забывая причитать: «Я же тебе говорил!», «Я знал, что этим обязательно закончится, знал!». И все равно остался рядом. Когда же у Дерека появился шанс пробиться – он даже не обернулся. Дерек привык в первую очередь думать о себе, не заботясь о том, как его решения повлияют на остальных, так что он даже ни на мгновение не задумался, что…       На руках у него было уведомление об увольнении Тревора, и он понятия не имел, как ему об этом сообщить.       Наверное, впервые за всю жизнь он чувствовал, как в нем проснулась совесть. Дерек знал, что виноват. В том, что втянул во все это Тревора, который сначала был в неведении, а потом – решительно против. В том, что они оказались за решеткой и теперь отрабатывали остаток заключения. В том, что Тревор вернулся с ним – вместе. А теперь был один. Он даже связался с Эмили – не тот человек, которого следовало бы держать к себе слишком близко. Тревор работал – за них двоих, если быть честным, – а Кристал оставила не его, а Дерека, и он мог понять, почему, но легче от этого не становилось. Черт, Дерек даже не представляет, насколько тяжело с судимостью найти хоть какую-то работу. У Тревора не осталось друзей кроме Дерека – хотя, похоже, он и здесь налажал и самоустранился, оставляя его совсем одного. И он знал, что Тревор даже не пытался связаться с семьей после освобождения. Ни связей, ни поддержки, ни денег, ни – теперь – работы… Дерека грызло изнутри.       Он мог бесконечно оправдываться, что Тревор сам себе виноват, что надо было тоже зарекомендовать себя перед Кристал, показать, надо было пробиваться, крутиться, вертеться, и уж точно не связываться с Эмили, которая в своих интригах тянула его за собой, но в глубине души Дерек четко осознавал: это он облажался. И понятия не имел, как это исправить.       Он знал, что ему нужно было сделать – у него просто не было выбора. Но когда он увидел Тревора в баре мотеля, и без того расстроенного и разбитого, топящего печали на дне бокала – к горлу подступил ком. Вспышка облегчения от осознания, что в запахе нет ни нотки спирта – только яблочного сока, – не принесла ему желаемого успокоения и пробыла с ним всего мгновение, потому что, несмотря на драматичную натуру Тревора, Дерек по его лицу видел – здесь не отшутишься и все очень серьезно. Наверное, стоило подготовить речь, но Дерек был человеком экспромта, он таким никогда не заморачивался, у него не было проблем с тем, чтобы говорить с людьми. А теперь поговорить из всех людей требовалось с Тревором, и где-то там, глубоко, назревала паника, в самом зачатке, словно лялька в люльке, и спала чутким сном, готовая в любой момент проснуться.       Раньше говорить – именно с Тревором – было всегда легко, но с тех пор, как они вышли на свободу и снова оказались втянуты в это шоу, что-то ощутимо поменялось. Дерек не знал, откуда взялось это напряжение между ними, но оно пронизывало кожу какой-то незнакомой неловкостью, которой, казалось, не должно было остаться места спустя столько лет. Дерек извинялся перед Тревором гораздо реже, чем стоило, а за произошедшее – так никогда и не извинялся вовсе.       И слова лились – сами. А от осознания, что нужно сказать – мысли разбегались все сильнее, ни за одну не ухватишься, и Тревора терять не хочется совершенно, как вообще он может сказать ему, что…       Ни одной мысли в голове не остается, когда Тревор его затыкает. Его губы теплые и мягкие, сладкие после сока, и прижимаются к его собственным так плотно, что маневра для лишнего вдоха не остается. В моменте Дерек почти не удивляется и практически сразу течет по течению: как на автопилоте тянется в ответ, ладонями скользит по челюсти, привлекая ближе, потому что кто Дерек такой, чтобы отказываться от хорошего поцелуя. Напряжение и отчаяние чувствуется лишь в начале – все меняется, когда Дерек языком оглаживает чужую губу, а Тревор расслабляет рот. И все тревоги уходят. Поцелуй – вот, что дарит покой и – такое нужное – успокоение.       Это не инцидент по случайности в общажной ванной, когда губы сталкиваются с губами едва знакомого парня, который, к тому же, по первому впечатлению, полный придурок, с которым невозможно ужиться и которого хочется не встречать больше никогда в жизни. Когда-то его первым желанием было отстраниться и вымыть рот с мылом. Теперь же хочется только чтобы это не кончалось так скоро. Есть о чем подумать, на самом деле.       Это потом уже Дерек поймет: нельзя не признать, что он никогда об этом не думал. Потом – когда Тревор – комок нервов, извинений и сожалений – в панике убежит, будучи неготовым это обсуждать, и оставит Дерека в одиночестве. Куда большей неожиданностью окажутся чувства Тревора, нежели то, что Дерек, в общем-то, совсем не против (хотя как будто можно было ожидать другого: Тревор явно не из тех людей, которые стали бы целовать кого попало, будучи неуверенными в своих желаниях).       Накаркали, дошутились: не раз и не два над ними подтрунивали, звали голубками и зазывали выйти из шкафа. И иногда – чисто теоретически – Дерек действительно думал, что так было бы неплохо, почти идеально. Тревор всегда прикрывает спину и всегда рядом – уже. И они не надоели друг другу за эти более чем десять лет. Иногда они грозились разъехаться – окончательно и бесповоротно, – когда сильно ругались, но никогда этого не делали. Просто он привык смотреть на Тревора в качестве друга и не пускал эти мысли дальше шуток в своей голове, а эти два года они не виделись, и… Ну, Дерек скучал. Очень.       И потом Дерек осознает: он не просто не представляет, как делать шоу без Тревора – он не представляет свою жизнь без него вообще. И, в общем-то, у его дилеммы может быть только одно решение.       Это бескомпромиссная сделка. Ее всегда практиковал Тревор, пора ее взять за кредо и Дереку.       Это будут либо они оба, либо никто.