Останусь пеплом на губах

Солнце ударило в глаза Пчёлкина так ярко, как слепила его Веро́ника каждый раз на своей работе, до неё, после неё, у него в постели, просто находясь рядом. Однако та слепила приятно, солнце же ранним утром не вызывало приятных чувств. — Опять утро, башка гремит, солнце слепит, драть бы его.. Ну почему я шторы опять не задёрнул, вашу мать... — заворчал парень, как и обычно. — Ник, спишь? — утренний голос Пчёлкина басил только так. Наверное, это была одна из причин просыпаться рядом с ним, ведь слушать бархатистый голос, ворчащий рядом что-то про солнце, работу, даже изредка про себя самого, было иногда приятнее тишины, в которую так безответно влюблена Веро́ника. — Спала. Пока ты не заворчал снова, — на этот раз она предпочла голос, — ты хоть когда-нибудь можешь не жаловаться на все утром? Или, на крайняк, шторы задёргивать свои, коли тебя так солнце раздражает? — Когда-нибудь смогу, обещаю, — усмехнулся парень, глядя в хмурое лицо девушки со сщуренными глазами, и эта его улыбка была красивее любой ангельской. Ради такой можно было бы отдать все на свете, лишь бы лицезреть эти немного прикрытые васильковые глаза, слегка розовый утренний румянец, едва видный на щеках, губы, что совсем не отдавали даже ноткой страсти, они за милю сияли простотой, добротой, почти можно было сказать, что любовью.. Но только утром. Ещё пять минут он будет таким, совсем невинным, совершенным и настоящим Витей. А вот Добровольская не была милой по утрам. Кажется, ранним утром после пробуждения люди такие, какие они и есть? Видать, Добровольская кристаллизовала свою душу и ту самую "искренность" изнутри ещё давно. Настоящая она изредка проклёвывалась желтым птенчиком, ещё не познавшим жизнь, в моменты полного отчаяния, на несколько секунд после сильнейшей истерики. Хотя, был ведь один раз. Он стал исключением из правил, но он всё-же был. Истерика была, но не сильная, отчаяние было, но не полное. Просто в эти "не" втиснулся Пчёлкин. Он был виной всех "не", да и в целом всего, что было, но резко стал спасательным кругом в шторме, который сам же и устроил. Откуда же у Вероники Добровольской такая заледенелая душа? Всё идёт из времен безоблачного, ну или, в её случае, очень даже облачного юношества и частично детства. Отец, Вадим Власович, человек послевоенных лет. Выросший в семье ветерана с полным нарушением психики, ибо кто ж с войны здоровым возвращался? К тому же, у таких людей часто появлялась зависимость от алкоголя, а про сигареты уже и говорить не стоит. И вот человек, который всю жизнь был уверен, что мужчина — герой, глава семьи, ему нельзя перечить, а мать может всё терпеть и только поддакивать иногда, воспитывает сына и дочь. Опека за младшим братьями подогрела чувство ответственности, при котором, желая лишь лучшего братьям и своим детям, получалось слегка хуже. Мария Владиленовна, девушка из простой советской семьи, где отец был очень мягкого нрава, мать же наоборот, выросла очень своенравной и волевой. Соответственно, стычки крепких и жёстких характеров были в семье постоянно. Мало того, из брата Веро́ники воспитывали именно "настоящего мужика", который не имел права на ошибку, обязан быть сильным, выносливым, и далее по списку. В этот список также входила армия, которая позже окажет влияние на всю семью Добровольских. Вероника никогда не была "девочкой-девочкой", как её и не старались воспитывать, в общем. Она во всем подражала брату, ведь отцу были важны его успехи, он всегда возвышал Васю перед маленькой Никой, постепенно подогревая азарт в горящих синих глазах. Будь то бег наперегонки, подтягивания или отжимания, малышка старалась максимально приблизиться к результату брата. Тщетно. Как может маленькая девочка тягаться со здоровым лбом, старше ее почти на пять лет? Однако Василий никогда не принижал её, помогая в тренировках и всей душой болея за свою сестру. А вот с наступлением четырнадцатилетия Добровольской, Василия отправили в армию, отдавать долг Родине, но стремлений девочки не одобрили. — Отец, но я тоже хочу потом служить, как и Вася, — лепетала она перед родителями, — Ты девушка! Твоя обязанность — учиться! Мы с матерью сделаем все, чтобы ты получила достойное образование, и не только в границах Союза, а и за ними! Потом ты выйдешь замуж, коль так угодно, за военного, и будешь жить вплотную к своей армии, сколько влезет! — Но я не хочу замуж за военного, маменька, разве можно? Я всю жизнь была как Вася, а сейчас вы.. — Я да я! Где твоя скромность? Ты никогда не была как Вася! Он мужчина! — прервала девчонку Мария Владиленовна, — И не смей говорить с отцом в таком тоне! Не доросла ещё! — Отец, маменька, в каком же тоне? Я только.. — причитала Ника, однако снова была прервана, но уже отцом, — Мне это надоело, Веро́ника, — когда Вадим Власович называл дочь полным именем, да с ударением, на котором так настаивал, то был верный знак его неимоверного гнева, — На горох немедля! Выростили девицу! Дерзит родителям, метит в армию, учиться в лучших местах мира не желает! Многие этого годами, десятилетиями добиваются, и не получают, а ей на блюдечке да с золотой каёмочкой все не по нраву! Надо сказать, практика с горохом была далеко не редким явлением в семье Добровольских, как и порка. Однако пороли Васю, а, если Веро́ника что-то натворила вместе с ним, то и её, но по части гречки, гороха и всяких подобных извращений пристрастием отца была лишь девчонка. Он искренне считал, что ей это пойдёт на пользу, тогда как парню следовало терпеть иные наказания. Брат продолжил карьеру военного, не переставая писать письма сестрёнке, что отдалилась от него на тысячу миль с течением всего пары лет. На те редкие дни, когда брат приезжал домой, она с трудом натягивала улыбку, старалась вести себя естественно, но брат с первого дня заметил неладное. По началу списывал все на учёбу, экзамены, болезнь, однако потом оправдания уже изжили себя, и он решил выяснить причину внезапного холода, что чувствовался уже даже через редкие письма сестры. — Ника, что-то случилось? Я тебя обидел? Ты сторонишься меня уже второй день. Я завтра уже отъезжаю, мы так вместе и не сходили, как я тебе в письмах давеча обещал, — обеспокоенно говорил парень, едва словил девчушку на выходе из комнаты, — Вась, всё хорошо. Не сходили в этот раз, так сходим в другой, — холодность речей сестры испугала парня с самого первого дня, он всё старался выяснить причину, однако она не раскрывала её, будто сбегая от брата перед самым разговором, — Нет, я же вижу, что что-то изменилось, — он взял её кисти в свои и слегка сжал, — посмотри на меня, пожалуйста.. Девушка не смогла противиться шепоту брата. Тут же распахнула глаза, увидав перед собой точно такие же, родные и любимые. Парень поднёс хрупкие руки к себе и нежно поцеловал кончики пальцев девчонки так, что мурашки пробежали по всему телу. — У меня новость есть для тебя. Мы же вместе хотели в армию, помнишь? Ты всегда со мной хотела, я смогу тебя устроить к себе, тебе буквально год переждать, все почти устроено, — Вася улыбался, а светлые волосы слегка мерцали в тусклом свете лампочки. — Вась, я.. Не поеду в армию к тебе. — отрезала Ника, сумев воспротивиться улыбке, что была лучше всякой исполненной мечты, одна из которых только что проскользнула у неё под носом, что была лучше всякой ангельской, ради которой можно было отдать всё на свете, только бы лицезреть черты лица брата всю жизнь. — Как это не поедешь..? — оторопел Василий, — Я девушка, Вась, — глаза пришлось сщурить, дабы слезы предательски не полились из глаз, — мне учиться нужно, а не служить, вот выйду замуж за военного, хоть всю жизнь с армией буду, — то не её слова, речь отца, произнесенная уже тысячу раз за несколько лет, вторила в её голове, глазах, ушах, везде. Веро́ника выдернула свои руки из братских, и отошла назад буквально на шаг, только бы показать отстранённость. — Знаешь, я не твой брат! Ты всю жизнь учил меня быть сильной, крепкой, мужественной, а я ведь не пацан! Не обязана я служить, как ты, ясно тебе? Вот служи ты, а меня не трогай больше своими известиями об армии! — вскрикнула она, выбежав в коридор. Слезы более не могли оставаться на месте. Вася так и остался на выходе из комнаты. Там остались и их хорошие отношения. Он не мог поверить сестре, в самых страшных снах она такого не сказала бы. Что такого он сказал, что сделал? А на следующий день Вася уехал, так и не выяснив причину отказа сестры, решив так и не говорить никому про войну, куда он обязан отправиться. Он хотел воевать с мыслью, что сестра ждёт его, с целью вернуться и служить с ней в одной части, ведь, быть честным, его самым близким человеком прежде была именно Вероника, даже девчонка, которая дала клятву, что будет ждать его, даже родители не были близки ему. Не хотел верить в отдаление малышки, в их первую ссору, наверное, за десять лет. Афганистан забрал молодого Василия. Он укрыл сослуживца Белого, пожертвовав своей жизнью. Погиб, будучи уверенным, что сестра не ждёт его, ведь она даже не писала брату. Кто же объяснит, что Добровольская любила брата больше жизни, что жалела о сказанном долгие годы после? Смерть единственного близкого человека подкосила девушку. Она сдала экзамены, отучилась заграницей, но всю жизнь была подавлена чувством вины, училась с мыслью, что предала брата, предала свои, нет, их общие мечты. Она возненавидела свой диплом, профессию и весь жизненный путь после того разговора, что стал последним напоминанием о брате, буквально долбившим её совесть всю оставшуюся жизнь. Добровольская вернулась в Россию, ушла в эскорт, окончательно разорвав отношения с родителями, которых в глубине души все-таки любила. Отец, узнав о новой "профессии" дочери долго ругался, а после получил инфаркт, от коего и скончался через месяц в реанимации. Мария Владиленовна, так и не дождавшись дочери в больнице к отцу, вскоре также получила инфаркт после его смерти. На этот раз Веро́ника пришла навестить мать. Но встреча закончилась ссорой, и у матери случился приступ. Потеряв всю свою семью, сил Добровольской хватило лишь на похороны, куда пришло достаточно много людей. Более на могилу родителей она не приходила, чётко решив, что прошлая жизнь останется в прошлом. *** — Я не хочу больше гадать, останешься ли ты до утра, — шёпот парня пробирал до мурашек. "Если он сейчас в любви мне признается, точно больше не вернусь" — твердый голос не давал возможности договориться с собой. То было чёткое решение, не подлежащее обжалованию. Веро́ника однажды пообещала себе самоубийство, если встречи с Пчёлкиным перерастут в любовь, потому всячески избегала признаний и любых проявлений любви. Разумеется, кроме тех, что "входили в рамки дозволенного". — Давай ты ко мне переедешь? Я тебя до работы буду подвозить, да и обратно тоже, м? — в глазах отражалась надежда на согласие, но всем своим видом Витя старался показывать безразличие к ответу, будто спросил, хочет ли она хлеба к обеду. — Ждёшь согласия? — Жду честности. Они смотрели в глаза друг другу, словно стараясь выведать истинный смысл фраз, тона голоса, желания и докопаться до души. Он видел ту, которой не сможет угодить, наверное, никогда. Чувствовал лёд в её душе, который никак не растопится. Понимал, что не будет тем самым любимым на всю жизнь, а останется только яркими воспоминаниями, пусть и сохранёнными глубоко в сердце Добровольской, в самом потаённом его месте. Она видела копию своего брата, перед которым чувствовала вину, хотела любить её и заботиться, отдавать всю себя. Но не потому, что любила Витю. Она любила Васю, всей душой была с ним с того самого вечера, с окончания разговора на выходе из комнаты. Искала его тёплые руки в объятиях Вити, его небесно-голубые очи в васильковых глазах Пчёлкина, его бархатистый, низкий, добрый и такой родной голос в утреннем басе бандита. Осознавала ли она это? Нет. Могла ли противиться сочетанию чувств вины, чистой, невинной сестринской любви и сексуального влечения к обворажительному бандиту на мерине? Ответ точно такой же. — Нет, Вить. И проблема не в способе добираться на работу, у меня есть машина. Я не смогу жить с тобой, понимаешь? — девушка первая отвела взгляд. — Я услышал тебя. — Тяжёлый вздох Пчёлкина отозвался болью в груди Веро́ники, но та ничего не предприняла. Решение объявлено, как и все, обжалованию не подлежит.

***

Шло время. Пока Пчёлкин и Добровольская старательно обходили тему своих отношений, находясь рядом друг с другом, первый влюблялся, дарил заботу, вторая же отпускала. Нет, она не охладела к бандиту, её так же тянуло к нему, как будто они были магнитами с противоположными полюсами, она искусственно пыталась отстраниться, не упасть в зависимость от человека, все больше углубляясь в никотиновую и алкогольную. Только вот полюса у этих магнитов были одинаковыми, значит, все, что происходит — нарушение законов физики, да и только. Родители бы точно не одобрили связи с бандитом, да толку то? Они не одобрили её способ заработка тогда, да и настоящий не одобрили бы, что с того? На Веро́нику не повлиял инфаркт и смерть отца, та же участь матери, с чего бы ей заботиться о чувствах мертвых родственников, которые бы что-то там не одобрили? Пчёлкин же не старался искусственно отстраниться, он повёлся на девушку, он впал в зависимость. Её холод бил ниже пояса, но, в попытках не потерять свою блондинку, Витя не устраивал скандалов по этому поводу, их и так было достаточно вследствие ревности с его стороны. — Я видел, как твои глаза горели, пока ты танцевала перед ним! — парень был взбешён настолько, что лицо его покраснело, — Ты точно неадекватный. Моя работа — танцевать, если я танцую приват, ты этого не видишь, так как только Пчёлкин, как полный извращенец и придурок захотел бы приват в центре зала, твои обвинения беспочвенны, я танцую для всех, не для определенных лиц, — пожала плечами девушка, чей тон был уж слишком спокоен в противовес абсолютному воплощению ярости напротив неё, — Я.. ты.. ты смотрела на него, как ни на кого! — Ну хватит! — прикрикнула Веро́ника. После десяти минут скандала, блондинка устала сдерживать тон. — Если у тебя не всё в порядке с головой, стоит полечиться, а не трахать мой мозг, Пчёлкин! — Но она всё же выдохнула и продолжила ещё более спокойным тоном, поставив кружку кофе на стол, — У тебя какие-то проблемы с самооценкой? — У меня-то проблемы с самооценкой? Да я.. Да я сотню таких как ты найду, они ещё бегать за мной будут! — Найдёшь. И бегать будут. А будешь ли бегать ты — вопрос, большой вопрос. Девушка хищно улыбнулась, ошеломив Витю совершенно ужасной, противной, глупой, но.. черт, такой точной фразой. Только она умела так точно попадать в его самолюбие, совесть, да вообще куда угодно, чтобы вывести Пчёлкина на эмоции или же заткнуть и оставить без аргументов. Точнее, они бы и были, но казались уже бессмысленными, беспочвенными, необоснованными, глупыми и такими ненужными. Пчёлкин резко развернулся и со всей дури ударил в стену, сжав зубы от боли. Звука особо не последовало, стена была несущая. Зато кулак тут же заныл, удар-то был нехилый. Парень вскинул голову, высокомерно глянув на Добровольскую, чему та только усмехнулась, все ещё попивая, казалось, бездонную чашку с неисчарпаемым запасом кофе. — Ну не дурак ли? Сам с полпинка завелся, сам с собой поругался, сам себе руку чуть не сломал, молодец, Пчёлкин! — Тебе ли говорить о вспыльчивости, Добровольская? — Мне. Мне говорить, потому что я могу психовать, ругаться сколько угодно, но сама с собой.. — Так ты ещё и шизичка, поздравляю! — Спасибо, беспринципный хам. Следовало бы дослушивать, правда? Когда я ругаюсь с кем-то другим, то на основании хоть чего-то. Если не заметил, я не трахаю мозг абсолютно чужому человеку, потому что мне что-то там показалось. К тому же, если я и действительно смотрела на него не как на других, да даже если я в него влюбилась, тебе то что? — Чего ты сказала? — ещё более ошарашенно спросил Витя, — Ты всё услышал, и не нужно разводить демагогию из этого, мне пора, — махнула рукой девушка, встав из-за стола и направившись к выходу, — Нет, ты повторишь, сука! — снова вскрикнул Пчёлкин, схватив её за плечи, — Отпусти. — посмотрела она в его глаза настолько строго, насколько это было возможным, — Не отпущу. Повторяй, кто мы, ты сказала? Кому бы ты не стала трахать мозг? — Абсолютно чужому человеку, Пчёлкин. Не стала бы. — Что ты.. — Больше повторять не буду. Нас ничего, кроме постели не связывает, Вить, к чему твои сцены? — пожала она плечами, — А теперь, будь добр, отпусти меня и займись чем-то более продуктивным. Он отпустил. Отпустил, как миленький. Не знал, не предполагал, вернётся ли она вечером. А она не вернётся. В клубе её уже поджидал Космос, которого Добровольская не видела с того самого вечера, как он впервые решил прошвырнуться в стрип со своим дружком. Как бы ни злился он на Пчёлкина, как бы ни сдерживал эмоции при виде чёрного мерина с выходившей из него Добровольской возле того клуба, где стал частым гостем, не мог отрицать очевидного: хотел он быть с одной стриптизершей, ну хоть ножом в печень засадите. Надо сказать, перспективу отношений с Холмогоровым девушка не рассматривала. Да, отстранение, побег от Пчёлкина и его чувств помогли, но внутренних ощущений блондинки не изменили. Потому она принимала подарки, приглашения на ужин, но на вопросы о чувствах ничего и никогда точно ответить не могла. Работу не бросала, сколько бы Космос не упрашивал, сколько бы не обещал засыпать деньгами. — Космос, мы уже это обсуждали, пожалуйста, не порть мой единственный выходной, — закатывала она глаза, — Извини, не хочу портить тебе настроение, но, может, все таки бросишь? Сама подумай, зачем тебе? А я бы тебе по любому запросу денег давал. Что хочешь? Шуба, сапоги, машину тебе новую? — Многовато подарков, не находишь? — девушка подозрительно выгнула бровь, — Мы даже не спали, а ты меня золотом осыпаешь, — Ну вообще-то... — замялся парень, припоминая события осени, — Забудем, я про новый цикл жизни, так сказать. — непринуждённо отмахнулась Добровольская, словно для неё действительно ничего не стоило забыть. Хотя так и было. Космос замолчал и многозначительно посмотрел в холодные аквамарины души Добровольской. Ртуть в осколках металла раскалилась, стала полыхать адским, но таким ангельским и чувственным пламенем. Аквамарины же застыли, увеличив слой льда в Байкале чувств Веро́ники раза в три. Слова были лишними, блондинка мысленно взмолилась, чтобы Холмогоров снова не изрёк что-то про пару или прочую глупость. Молитвы услышаны, он ни слова не сказал более. Смущённо, словно школьник на первом свидании, отвёл глаза, сжал зубы, но уже как будто терял что-то очень нужное, в чем сам и был виноват. Кто же объяснит, что виноват был вовсе не брюнет, а, скорее, русоволосый?