Mercy

Как давно она сюда проникла? Экко находит ее, растянувшуюся в старой ванной на когтистых ножках, в его ванной, в его доме. Облака татуировок над белым фарфором. Длинные косы лениво свисают через край. Пузыри покрывают ее согнутые длинные ноги — обнаженные, сияющие влажной кожей — поднимаясь вместе с паром, окутывающим комнату мягкой дымкой. Ее одежда разбросана по полу, небрежно сброшенная. Она пробралась несколько минут назад? Несколько часов? Как давно она здесь устроилась, полностью игнорируя его запреты и делая вид, что это место принадлежит ей? И должен ли он вообще удивляться, зная, что Джинкс способна на вещи куда страшнее, чем незаконное проникновение? Она лениво смотрит на Экко из-под полуприкрытых век, ее щеки раскраснелись от горячей воды, а губы приоткрылись. Появление Экко нисколько ее не потревожило. Наоборот — уголки ее губ расползаются в любопытной улыбке. — Что ты здесь делаешь? — голос Экко звучит ниже, чем обычно, окрашиваясь злостью, пробивающейся сквозь удивление. Джинкс потягивается, выгибая спину, как довольная кошка, и ее грудь медленно поднимается над покрытой пеной водой. — Жду тебя, конечно, — отвечает она беззаботно, наклоняя голову. — Не хочешь присоединиться? — Это не… — Экко резко отворачивается, сжимая кулак, уставившись в одну точку на стене. Синей стене. Всегда синий. О чем, черт возьми, он вообще думал? И с какого хрена она здесь? Они ведь так не договаривались. Кто-то из Поджигателей мог ее заметить — и тогда все полетит к чертям. Что бы это ни было между ними, оно должно закончиться. — Я сказал тебе больше не приходить. Убирайся. — Ну-ну, Мальчик-Спаситель, — протягивает Джинкс, ее голос полон притворной укоризны. Она продолжает лениво намыливать себя, полностью игнорируя его слова. Ее тонкие пальцы скользят по плечу, затем медленно опускаются ниже, очерчивая круги под грудью. Пена плавно стекает по голой коже. — Где же твое гостеприимство? Вода всплескивает, когда Джинкс подвигается ближе. Теперь она стоит на коленях, облокотившись грудью о край ванны. Голову девушка небрежно кладет на сложенные руки, а после и вовсе протягивает одну, чтобы в крохотном пространстве между ними едва-едва провести пальцем по сжатому кулаку Экко. Он тут же одергивает руку. Но Джинкс, кажется, нисколько не смущена — ее кошачья улыбка остается на месте, а глаза блестят тем самым выражением, которое он знает слишком хорошо. — Разве ты не помнишь, как весело нам здесь было? — Она поднимает на него взгляд из-под полуопущенных век, тот самый, который он узнал бы где угодно. Взгляд, говорящий, что она точно знает, чего хочет. — Ты заходил ко мне в ванну и нагибал меня вот так… — она медленно поднимает бедра над поверхностью воды, и ее изгибы проступают в расплескавшейся пене. — Хватал меня за зад так крепко… и трахал так сильно, что мне казалось, я с ума сойду. — А этот душ… — она поднимает руку, указывая на гибкий шланг с насадкой. — Помнишь, как ты заставил меня использовать его на себе, пока сам просто наблюдал? Воспоминания вспыхивают в его голове, слишком живые. Теплая вода. Джинкс, расслабленная в его объятиях, лежа спиной к его груди. Оба все еще тяжело дышат, оглушенные оргазмами. Ванная затянута туманом — таким же густым, как его мысли, пока Экко лениво водит пальцами по ее татуировкам, зная, что ее сводит с ума этот едва ощутимый контакт чуть выше груди. Джинкс извивается у него на коленях, когда он наклоняется к ее уху, покусывая нежную кожу. Затем Экко понижает голос до того тона от которого у нее поджимаются пальцы. — Возьми его и доставь себе удовольствие, — сказал он тогда, и она подчинилась. Податливая, покорная — но только с ним. — Такая хорошая девочка, — шептал он, пока струя воды била ровно туда, где ей было нужно, доводя ее до очередного экстаза. — Я хочу видеть, как ты стонешь. Я хочу видеть, как ты сходишь с ума от удовольствия. Он гладил ее шею, покрывая ее поцелуями, пока Джинкс дрожала от каждого прикосновения. Они уже потерялись друг в друге, но с ней… с ней этого никогда не было достаточно. Экко сжимает зубы, прогоняя воспоминание. Но о чем Джинкс не говорит, так это о том, как в ту ночь она пришла к нему, пахнущая порохом и дымом, вся в ссадинах и кровоподтеках, с чужой кровью на руках. Она пришла к нему хромая и он предложил сделать для нее ванну, и помог ей с тем, чтобы принять ее. — Это было… Джинкс с удовольствием вспоминает все, что произошло после, словно еще может слышать их стоны, отражающиеся от стен. — Клянусь, в этой комнате звуки становятся громче. Удивительно, что твои соседи нас до сих пор не услышали. — Это был последний раз, когда я позволил такому случиться. Она закатывает глаза, не особо веря ему, но уступает: — Ладно, никаких игр в ванной. Джинкс встает, и пена скользит все ниже по ее телу, огибая грудь, спускаясь по изгибу бедер. Экко прослеживает ее путь. Девушка включает душ, чтобы быстро ополоснуться, держа косы подальше от струи воды, которая капля за каплей стекает вниз, мерцая на ее коже, как драгоценные камни. Экко выныривает из оцепенения, а Джинкс усмехается, не упуская ни малейшего момента того, что только что произошло. Она могла закрыть шторку в любой момент. Пытаясь вернуть хоть каплю контроля, Экко протягивает ей полотенце, которое уже было приготовлено. Джинкс улыбается, вытираясь, и лениво замечает: — Ты такой милый, когда притворяешься джентльменом. Она заворачивается в полотенце, наконец прикрывая отвлекающие факторы, мешавшие думать ясно. — Просто уходи, — требует он. Но вместо этого Джинкс ведёт по его груди. Ногти у неё покрыты лаком, пальцы выглядят такими нежными. Но были ли они когда-нибудь действительно нежны? Особенно сейчас, когда за каждым ее прикосновением скрывается тень жестокости. И эта помада. Всегда глубокий фиолетовый оттенок. С того самого дня, когда она впервые решила накраситься. Цвет увядшей лаванды. Цвет насыщенных синяков. Этот цвет напоминает Экко, как сильно ему хочется поцеловать ее. Жадно. Жестоко. Губы Джинкс изгибаются. — От тебя что, пахнет виски? — она улыбается лукаво. — Может, ты хочешь этого так же сильно, как и я? Да, Экко действительно выпил перед этим. Не то, чтобы очень много. Он заглянул в кладовую Поджигателей вместе со Скаром, и они прихватили несколько бутылок и рюмок, чтобы расслабиться в компании друг друга. Усевшись на одну из ветвей большого дерева, они сетовали на их сокращающиеся запасы и необходимость больше строить, больше планировать, больше бороться. — Хм, кого мы обманываем? Ты всегда был… нетерпеливым, — замечает Джинкс, и Экко тут же бросает на нее раздраженный взгляд. Но ей все равно. Она понижает голос, превращая его в заговорщический шепот: — Давай сыграем в нашу игру. — О чем ты? — спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ. Он не отказывается, не отвергает — он подыгрывает. С ней всегда так. — О, ты знаешь. Наша любимая, — Джинкс мурлычет слова, словно мелодию, под которую пляшет озорство в ее широко раскрытых глазах. — Та, где ты толкаешь меня, а я толкаю тебя. Где мы смотрим, насколько далеко и насколько глубоко сможем зайти, пока кто-то из нас не сломается. Ее шепот скользит по позвоночнику, сплетается внутри и оседает тяжестью в ногах. И вот она — перед ним. На коленях. Полотенце давно забыто, она полностью обнажена. Косы и татуировки струятся по ее плечам, тянутся ниже, и ниже, и ниже. — Ну же, Экко, поиграй со мной немного, — ее пальцы скользят по ткани его джинсов, надавливая, дразня. — Может быть, я буду хорошей девочкой для тебя, такой, как ты любишь, — она тянется, чтобы расстегнуть его штаны, и он с трудом сглатывает. — А может, не буду. Но тебе это тоже нравится. Конечно, именно поэтому она пришла в его комнату посреди ночи, вторгаясь в его пространство, не оставляя ему ни шанса уйти. Сначала ее ночные визиты были вызовом. Она играла с его разумом, издеваясь над ним, демонстрируя, что всегда знала, как попасть на базу Поджигателей. А потом… Потом долго сдерживаемые эмоции и годы боли выплеснулись наружу, и их встречи стали катастрофой. В такие ночи Джинкс и Экко кормили свои самые темные стороны, превращая их в ритуал — грубый, беспощадный, безбожный. Чего Экко не говорил ей, так это того, что он никогда не считал их тайные свидания игрой. Каждая проведенная с ней ночь имела для него значение. Каждый раз, когда он держал ее, сжимал ее тело, слушал, как она шепчет его имя, он чувствовал, что возвращает ту девушку, которую когда-то потерял. И каждый раз она все равно оставляла его. Каждый раз на следующий день она выходила на поле боя, защищая свое драгоценное мерцание. Защищая своего драгоценного Силко. Теперь шрамы, которые они оставили друг на друге, стали глубокими, кровавыми. И в этой игре никогда не будет победителя. И он больше не может так продолжать. Экко сжимает ее запястье, грубо, болезненно, не давая ей сделать следующий шаг, и рывком поднимает на ноги. — Я уже сказал тебе. С меня хватит, — слова рвутся сквозь стиснутые зубы. — Мы. Закончили. Ее губы то открываются, то закрываются, дрожа. Еще мгновение назад она наполняла собой всю комнату, но теперь ее присутствие сжимается до пустой, хрупкой тени, раздавленной тяжестью его отказа. Это первый раз, когда ему удалось сказать ей «нет», но это совсем не похоже на победу. Она резко выдергивает руку и отступает, достаточно далеко, чтобы Экко смог снова дышать. Достаточно далеко, чтобы он снова начал скучать по ней, пока на задворках сознания медленно поднимало голову сожаление. Он почти хочет взять свои слова обратно — смягчить их, чтобы достичь хоть какого-то подобия мира, — но тут Джинкс срывается. Ее губы скалятся в злобной усмешке: — Хватит строить из себя ебанного святошу, — она толкает его, загоняя спиной к стене, — маленькая месть за то, что он осмелился тронуть ее. — Мы оба знаем, что ты этого хочешь. Так что перестань делать вид, будто трахнуть меня — это что-то ниже твоего достоинства. — Конечно, я хочу тебя, но не… — Не что? Не так. Не тогда, когда шрамы на их коже напоминают о каждой нанесенной друг другу боли. Не тогда, когда она убийца, у которой никогда не будет места среди его людей, тех, кого он так старается защитить от таких, как она. Не тогда, когда ее мягкие голубые глаза полны боли и гнева, тогда как когда-то в них были их общие мечты, их надежды. Тогда как когда-то он думал, что в них была любовь. Но Экко не говорит ничего из этого, и Джинкс фыркает в ответ на его молчание. — Если мне нельзя трахнуть тебя ради удовольствия, то, может, мне стоит просто сжечь тут все к чертям ради него? — Ты угрожаешь мне? — его взгляд темнеет. — Не в первый раз, правда? Но угроза падает в пустоту. Он уже думал об этом после ее предыдущих визитов. — Даже такая сумасшедшая, как ты, не зашла бы так далеко. Джинкс пытается сохранить браваду, но в ее глазах мелькает укол боли от того, как он ее назвал. От того, что это было сказано тем, кем она тоже когда-то дорожила. — Отлично, — шипит она. — Тогда, может, я просто расскажу всем твоим маленьким поджигателям, чем мы тут занимаемся? Уверена, они будут в восторге узнать, как долго их драгоценный лидер трахал их худшего врага. — Только попробуй… — Это должно было остаться только между ними. Это принадлежит им и только им. В груди что-то жжет, сердце колотится с жаром, совершенно непохожим на тот, что был, когда она появилась здесь. — Интересно, будут ли они тебя так же уважать, когда узнают, какие извращенные вещи ты со мной делал? — напевает Джинкс, зная, что попала в точку, и разворачивается к двери. — А давай проверим? — Я сказал, — вскипая, Экко хватает ее и с силой прижимает к стене. — Даже, блять, не смей! — он рычит, сжав зубы, их лица разделяет всего пара сантиметров. Его пальцы находят ее горло, сжимая его, удерживая ее на месте. Яркие голубые глаза Джинкс расширяются, в них мелькает нечто среднее между удивлением и любопытством. Кончик ее носа почти касается его. Ее губы, мягкие, с едва заметными веснушками вокруг, теплым дыханием касаются его лица. Черт. Жгучее желание накрывает его с головой. Он хочет сорваться, смять ее губы своими в отчаянном поцелуе. Но он знает — в этом бешеном водовороте злости и страсти на одном только поцелуе он не остановится. Ее дыхание сбивается, становится прерывистым. Ресницы дрожат. Она прикусывает нижнюю губу, медленно, соблазнительно. И в этот момент Экко почти теряет контроль окончательно. Вдруг разбитое сердце кажется такой ничтожной ценой за возможность утолить это желание. Ее голос — низкий, хриплый, вибрирующий под его ладонью, наполненный довольством: — Вот он. Вот тот Экко, который мне нужен. Наконец-то вышел поиграть, — она извивается, прижимаясь промежностью к его ноге, ловя необходимое ей давление, скользя вверх и вниз, вымаливая разрядку. Экко снова вжимает ее в стену. Она задыхается, и пряди голубых волос выбиваются из челки и прилипают к ее красивому, раскрасневшемуся лицу. Он сопротивляется желанию заправить их ей за ухо. Вместо этого парень пытается успокоить свое тяжелое дыхание, и Джинкс ухмыляется, наслаждаясь тем, что он едва может контролировать себя рядом с ней. Вторая рука Экко скользит вверх, очерчивая линию ее шеи, вспоминая места, где он уже оставлял свои метки и синяки. Совсем скоро здесь появятся новые. Он ослабляет хватку — отчасти потому, что хочет, чтобы ее кожу украшали следы его поцелуев, а не синяк в форме его ладони. Затем мягко берет ее за подбородок двумя пальцами, заставляя ее затуманенный взгляд встретиться с его глазами. — Это… последний раз. Поняла?

—

Улыбка трогает ее губы. Если бы не этот жар внутри, заполняющий легкие, она бы еще и рассмеялась. Последний раз, да? Это она еще посмотрит. Но затем он целует ее, и Джинкс тяжело выдыхает в его рот, забывая о своем вызове, утопая в мягкости и тепле его губ. Экко целует так, что захватывает дух — сильно, неотвратимо, невероятно жадно, но даже в этом урагане чувств проскальзывает тень сомнения. Словно он сдерживает себя. Словно за этим кроется ещё больше. Что-то, что готово вырваться наружу, если она только продолжит копать глубже и глубже. Ее вздох становится приглашением, раззадоривает его еще сильнее. Теплое дыхание подсказывает, что между ними все еще слишком много пространства. Его рука скользит к ее голым бедрам, притягивая ее ближе, и она стонет в ответ, когда его пальцы нетерпеливо сжимаются на ее коже. Пока одна его рука исследует ее тело — поглаживает спину, а затем, скользит к голове, притягивая ее к себе для очередного глубокого поцелуя, — пальцы Джинкс вцепляются в тонкую ткань футболки на его спине. Это вдруг кажется жутко несправедливым — что он до сих пор одет. Она тянет ткань, и Экко сразу все понимает, отстраняясь ровно настолько, чтобы она успела соскучиться по его губам, но не успела разглядеть его шикарную грудь и кубики пресса, которые он оголяет. Он снова набрасывается на нее, изголодавшийся, весь горячий настолько, что их голая кожа чуть ли не искрит от удовольствия. Джинкс дразнит его, лизнув губы, чтобы проскользнуть внутрь — и вот их языки уже сплетаются. Губы становятся ещё одним способом прижаться друг к другу, слиться, потому что им все мало. Всегда мало. Никогда не бывает достаточно. Ее рука медленно сползает вниз, скользя по рельефу его пресса, затем еще ниже — вдоль пояса его брюк, дальше, вниз, туда, где начинается дорожка к его… Экко глухо стонет и перехватывает ее руку. — Я смотрю, тебе не терпится поиграть? Джинкс вскрикивает, когда он крепко сжимает ее бедра и поднимает. Девушка рефлекторно цепляется руками за его шею, прижимая парня к себе ногами. Экко усаживает ее на столешницу — холод пробегает по коже, заставляя вздрогнуть и рассмеяться. Экко это, кажется, нравится. Его теплая рука скользит вверх по внутренней стороне ее бедра, нежно лаская чувствительную кожу. — Если уж мы делаем это, — говорит он, — то делаем это по-моему. И в следующее мгновение он оказывается перед ней на коленях. То, как он выглядит при этом — его самодовольная ухмылка ровно там, где она его хочет, легкие прикосновения его волос, вызывающие дрожь по ее коже, его губы, дыхание, рука — все излучает тепло, растекающееся внутри нее. Если это «по-его», Джинкс совсем не против. Но когда Экко дразнит ее — целует верхнюю часть бедра, просовывает внутрь толстый палец и манит, — она чувствует себя иррационально расстроенной, гнев, как гвоздь, терзает ее кожу. Девушку раздражает эта медленная пытка. Вместо того чтобы изводить, он мог бы уже втрахивать ее в эту столешницу, разрывая изнутри до той самой сладкой боли, когда ногти впиваются в кожу в поисках облегчения. Но нет. Он играет с ней. Ласкает там, где она и так невероятно чувствительна, в то время как сама Джинкс жаждет чего-то грубого, чего-то яростного, того самого рваного, пульсирующего, колющего, кроваво-красного, что пронизывает каждый аспект их жизни, каждую встречу. Она хватает его за волосы, заставляя посмотреть ей в глаза. — Экко… мне нужно больше… — пытается прорычать она, но выходит жалобно, умоляюще. Он добавляет второй палец. Затем третий. Наполняя изнутри, скользя быстрее, глубже, заставляя ее буквально увидеть звезды. Экко поднимается, его свободная рука ложится ей на затылок, их лица сближаются. Его взгляд падает на ее накрашенные губы, и он медленно проводит по ним большим пальцем. — Так вот как ты хочешь? Жестче, быстрее? Джинкс приоткрывает рот и обхватывает его палец губами, посасывая, поддразнивая, точно зная, как это сводит парня с ума. Его взгляд тяжелеет, в нем читается голод — слишком очевидный намек на то, что в своей голове он представляет собственный член у нее во рту. Экко низко стонет, наблюдая за ней, его пальцы ускоряют темп, вырывая из нее глухие стоны, и он шепчет с хриплой сладостью: — Ты ненасытная, нуждающаяся маленькая шлюшка, знаешь это? Скажи мне это. Я хочу слышать. Иногда это даже забавно — слышать, как он пытается ей командовать. Словно не она сама развязала эту игру, словно не она правит балом, увлекая Экко в свой пленительный водоворот. И тогда она смеется — лукаво, мягко, будто нежная мелодия, что парит в пространстве между ними. — Да, сэр, — мурлычет Джинкс с кокетливой насмешкой, — я твоя нуждающаяся шлюшка. В уголке его губ мелькает улыбка, а потемневший взгляд смягчается. Совсем ненадолго на его лице появляется это невозможное выражение — почти счастье. — Тебе стоит делать так почаще. Она тяжело дышит, когда его пальцы замедляются — не толкаются больше, а ласкают, переплетаясь и скользя внутри нее. — Что именно? Говорить, что я твоя нуждающаяся… — Нет. — Его голос становится мягче. — Смеяться вот так. Я люблю, когда ты смеешься. Бог здесь не слышит, но Экко произносит эти слова, словно молитву, и целует, ловя ее стоны, будто нечто драгоценное, что может ускользнуть. — Ты безнадежен, — она хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, но выходит едва слышный, прерывистый стон, слова тают в раскаленном воздухе. Потому что Экко опускается ниже. Его язык скользит по ее распухшим губам, по каждой чувствительной складке, пока пальцы двигаются внутри нее в своем собственном ритме. Его губы находят самую чувствительную точку на ее теле, и он дразнит ее своим языком, сводя с ума, заставляя дыхание сбиваться. Тонкие руки лихорадочно ищут, за что ухватиться. Одна сжимает ладонь Экко. Вторая находит его щеку, скользит по волосам, замирает у уха. — Не останавливайся… Он закрывает глаза и осторожно склоняет голову в ответ на ее прикосновение. Он становится теплым, успокаивающим присутствием в ее руках. Все еще касаясь, он открывает глаза, и она больше не может этого выносить. Этот невозможный, невыносимый человек смотрит на нее янтарным взглядом так, будто он дорожит ею. — Не останавливайся, не останавливайся… пожалуйста… черт… — она срывается — ее ноги дрожат, глаза закатываются, дыхание пропадает в тот момент, когда ее накрывает волна удовольствия. Все еще содрогаясь, она чувствует, как он продолжает ласкать ее, медленно спуская вниз с вершины, продлевая ее удовольствие. Затем он поднимается и обнимает ее, прислоняясь лбом к ее лбу, и они оба переводят дыхание, прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Его губы были так близко и так безумно пахли их возбуждением. Их сексом. Но затем все резко обрывается. Экко делает шаг назад. И в ту же секунду ее окутывает холод, пришедший на смену его теплу. — Что ты… — Я ведь говорил. Мы закончили. — Он собирает ее разбросанную одежду и кладет на столешницу рядом с ней. — Это был последний раз. Она резко выдыхает, и этот звук перерастает в болезненный смех, словно желчь в горле, словно судорожный спазм, натягивающий ее губы в безрадостной улыбке — такой чуждой тому смеху, что был совсем недавно. Экко вздрагивает от этого звука. Она вскакивает, хватая его за запястье, останавливая, и ее голос звенит, как скрежет металла о металл: — Это гребаная шутка, да? Он едва может смотреть на нее, но редкие взгляды, что он бросает, сочатся ядом. — Разве не этого ты хотела? Получить свое и уйти? Гнев Джинкс вспыхивает, но тут же гаснет, когда из дальнего угла ванной, за пределами ее периферийного зрения, поднимается другой смех — сухой, пустой, режущий слух. Она отказывается смотреть туда. Ее взгляд сосредотачивается на Экко. Потому что когда она с ним, вдали не слышно ни пронзительных голосов, ни резкого смеха. Есть только он. Не теряя времени, она расстегивает последнюю пуговицу на его одежде, не давая ему шанса отказать ей снова. — Я никуда не ухожу. Ее пальцы скользят вниз, туда, где его напряженный член рвется из-под ткани наружу. Она освобождает его, и в следующее мгновение уже стоит на коленях. Любые его протесты тонут не успев выйти наружу, когда ее язык скользит от основания вверх, к головке. Гнев в его взгляде гаснет, мерцает, уступая место электричеству, которое вспыхивает, когда ее язык встречается с его членом, снова и снова. Джинкс упивается реакцией, смакуя солоноватую сладость его кожи. Это придает ей сил. Она никогда не могла взять его член целиком, но это никогда не мешало ей пытаться. Пусть только ради того, чтобы услышать, как он стонет, когда ее губы обхватывают головку, насаживаясь ртом все сильнее. Как его стоны становятся громче, когда она, слегка задыхаясь, поднимается, посасывая его член, чтобы отдышаться. И когда ее голова движется вверх и вниз, она видит, как глаза Экко закатываются, а после возвращаются к ней, наполненные животной жаждой. Безумие, разгорающееся в нем, подстегивает ее огонь, когда она тянется к его члену губами, сладко посасывая. Джинкс все еще не может обхватить его ртом полностью, поэтому она хватается за основание рукой, касаясь довольно грубо, но так, как она знает, ему нравится. Внезапно Экко хватает ее за волосы, отрывая ее рот от себя, и игла разочарования пронзает все девичье тело. Он все еще отвергает ее? И, что хуже, разочарование выливается в тревожный, нуждающийся тихий стон. Однако ее собственные руки не перестают ласкать его член, доказывая, что она может продолжать претендовать на то, что принадлежит ей. Прежде чем она успевает что-либо сказать, Экко целует ее приоткрытый рот, поглощая ее, занимаясь любовью с ее губами с привкусом той похотливой жестокости, которой она так жаждала. — Блять, ты невероятна… — рычит он в ее рот, пылая темной яростью. — Господи, ты даже представить себе не можешь, что я хочу сделать с тобой. В один момент он наклоняется, целуя со всей страстью, шепча слова похвалы и восхищения, будто поклоняясь ей, а уже в следующий миг он держит ее за затылок, толкая свой член ей в горло, насаживая с той же сдержанностью, что присутствовала в его поцелуях — такой, что обещает еще больше страсти и огня, если она только копнет глубже. Джинкс улыбается, понимая одну вещь: ему больше не хочется уходить. Эта улыбка — порочная, дикая — остается на ее лице, даже тогда, когда она задыхается, когда у нее кружится голова от недостатка воздуха. Улыбка остается и тогда, когда его член полностью выскальзывает из ее рта, оставляя тонкую ниточку спермы, что тянулась от головки к ее губами. Когда он отстраняется, его глаза темны, как облака перед грозой. Из горла вырывается низкий рычащий стон: — Я не могу… Блять, с тобой так чертовски трудно контролировать себя. — Тогда не контролируй, — она хихикает от того, насколько очевиден ответ, слизывая с губ его сперму. — Я хочу, чтобы ты отпустил себя. — О, поверь мне, я определенно знаю чего ты хочешь, — он усмехается, и его смех звучит как голодное рычание, заставляя ее извиваться под его хваткой, не в силах усидеть на месте. Но затем касание ослабевает, и в его глазах мелькает что-то вроде неуверенности. — Но я не хочу навредить тебе. Она почти говорит: «Я тоже не хочу навредить тебе», но, учитывая их жизни, учитывая, кем она является, это было бы ложное обещание. Вместо этого она встречается с его взглядом и произносит на грани шепота: — Я вовсе не хрупкая, Экко. Джинкс проводит рукой по его бедрам, по рельефным мускулам, наблюдая, как что-то меняется в его глазах. Он говорит: — Если я зайду слишком далеко, ты помнишь, что должна сделать? Слово, которое заставит меня остановиться? Милосердие. Их безопасное слово — милосердие. Джинкс прикусывает нижнюю губу и шепчет его, зная, что это небольшое утешение — все, что нужно Экко, чтобы развязать себе руки. За пределами этой комнаты Экко ведет себя высокомерно, считая, что он выше того разврата, который делает этот город их домом. Но в стенах его спальни, под защитой безопасного слова, он такой же, как и она: жестокий, грязный, грубый. Она не может насытиться им. Ей необходимо наблюдать за тем, как он отпускает себя. Джинкс может поклясться, что на мгновение в его глазах мелькнула вспышка греховности — такой же, как у нее, — и только после этого Экко накрыл ее губы своими, буквально пожирая ее. Вот он, тот поцелуй, который обещали все его предыдущие, тот, что скрывался за всей его сдержанностью, за всей ложью, которую он говорил себе, утверждая, что он не похож на нее. — Тебе нужно увидеть то, что вижу я, — говорит Экко, поднимая Джинкс на ноги. Он перегибает ее через стойку в ванной, холод давит ей на грудь, а его большая рука прижимает ее к зеркалу. Он шлепает ее по заднице, оставляя руку там же, придерживая, и рычит ей на ухо: — Посмотри на себя… Глаза остекленели от желания… Весь этот красивый макияж стекает по такому прекрасному маленькому личику… Джинкс смотрит в отражение, но как будто видит себя со стороны. Она выглядит оттраханной и использованной, изогнувшаяся над столешницей, с прядями голубых волос что выбились из ее косичек. Тушь рваными линиями стекала по щекам из-за того как сильно слезились ее глаза, когда он трахал ее в рот. Губы опухли от того с какой силой он вгрызался в них. Розовые щеки. По подбородку стекала капля спермы. Она выглядит измотанной, задыхающейся от возбуждения, но в ее взгляде проблескивает жажда большего. Он наклоняется, целует ее ухо, нежно тянет его зубами, шепча: — Ты так умоляла, чтобы тебя трахнули. Тебе это так нужно, не так ли? Почему бы тебе не умолять еще? Его член недвусмысленно прижимается между ее ног, так близко ко входу, что если бы она только повела бедрами, приблизившись еще чуть-чуть… Экко сильно шлепает ее. Так сильно, что дыхание замирает в горле. А после шлепает снова, вероятно, оставляя отчетливые отпечатки его ладоней на коже. Он усмехается и низкие ноты его голоса звенят в ее ушах: — Ты ненасытная. — А ты так сильно заебал дразнить, — рычит она в ответ, вонзая пальцы в столешницу. — Я устала умолять, просто трахни меня уже! И он шлепает ее снова. И снова. И снова. Джинкс едва может дышать, задыхаясь от боли и удовольствия, от которых трепещут легкие и колотится сердце. — Скажи это снова, — приказывает он, проводя рукой по только что ушибленной плоти, такой чувствительной, что при малейшем прикосновении ее словно током прошибает. — Блять… — Она задыхается от желания и разочарования, голова кружится. — Просто… трахни меня… пожалуйста. Экко поднимает ее на ноги, и их тела сталкиваются в очередном всепоглощающем поцелуе. Мир Джинкс тает, и в нем нет ничего, кроме мягких голодных губ и напряженных мышц под кожей — ничего, кроме руки Экко, ласкающей ее шею, и его дразнящего желания, когда он шепчет ей в рот: — Хорошая девочка. Такая чертовски хорошая девочка. Как ты умоляешь об этом… Она снова проводит пальцами по ребрам его пресса. Тянется к члену и поднимает одну ногу, чтобы он мог проскользнуть внутрь, но Экко останавливает ее: — А-а-а, еще нет. У меня есть кое-что получше. Когда он заглядывает в один из ящиков и достает оттуда фиолетовый силиконовый вибратор, сердце Джинкс начинает биться быстрее. В ее голове мелькает восхитительное представление того, как ее растягивает и наполняет его член, а вибратор доводит ее до предела снова и снова, и снова. От одной мысли о том, что он вот так возьмет ее, у девушки пересыхает во рту. А после мир вдруг переворачивается. Экко приседает и перекидывает Джинкс через плечо, унося ее прочь. Она чувствует себя на его плече как перевернутый мешок с картошкой, а потом из нее вырывается смех — яркий, воздушный и свободный. — Экко! — Она практически визжит. — Опусти меня! Что ты делаешь? — Несу тебя в постель, — говорит он, и она физически ощущает смех в его голосе. Ванная комната Экко соединена прямо с его спальней, и уже в следующий миг она падает спиной на кровать. Мягкие одеяла и подушки прижимаются к ее коже, а кровь приливает к голове. Боковым зрением она захватывает поблекшие стены и рабочий стол Экко с его вечным беспорядком. Она видит царапины на раме кровати, которую ему приходилось ремонтировать несколько раз после ее визитов — бедная кровать едва выдерживала то, как они трахались на ней. Джинкс видит вращающееся зеркало во весь рост — еще одну их своеобразную игрушку. А после Экко нависает над ней, и единственное, что она может видеть, — это он. Точеное лицо с яркими глазами, сладкими, как мед. Он улыбается, и Джинкс ловит себя на том, что она тоже улыбается и что радость, которую она видит на его лице, — это отражение ее собственной. — Ты такая красивая, — шепчет Экко, приникая к её губам с привкусом сладкого подчинения. — Твой смех. Твоя улыбка. Всегда такая чертовски красивая. — Я думала, ты хочешь, чтобы я была грязной и нуждающейся. А не… что бы это ни было, — Джинкс говорит, затаив дыхание, и все еще улыбается, когда Экко начинает покрывать поцелуями ее тело. Он задерживается на ее шее, играя у нее на нервах, заставляя пальцы подгибаться. — Я буду хотеть тебя, когда ты будешь яркой и счастливой, и буду хотеть тебя, когда ты будешь грязной, нуждающейся маленькой игрушкой. Я всегда буду хотеть тебя. Понимаешь? — Джинкс быстро кивает, извиваясь под его прикосновениями. Экко ухмыляется с блеском озорства в глазах, когда его рот приникает к ее груди, целуя и нежно потягивая соски. — Хорошая девочка. Быстрым движением он подхватывает ее под задницу и высоко поднимает бедра. Экко наклоняется, чтобы зарыться лицом между ее ног. — Держи это здесь для меня, хорошо? Это мое, — говорит он, проводя языком по ее промежности. Стоны вырываются из нее, когда он проводит языком по нежной плоти. Удовольствие заставляет Джинкс извиваться, но чтобы держать бедра на весу, ей приходится упираться ногами в кровать и напрягать всю нижнюю часть тела, отчего каждый взмах и дразнящий удар его языка проходит судорогой по ее ногам. Мольба, сорвавшаяся с губ, — это тихое хныканье, полное нужды: — Быстрее, Экко, мне нужно быстрее. Он выпрямляется становясь на колени между ее ног, демонстрируя каждый мускул. Проводит стволом своего члена по ее мокрому входу, скользит всей длинной и дразнит ее каждым дюймом, который еще в нее не вошел. Движение его члена по ее клитору — намеренное, дразнящее. — Скажи мне. Скажи мне, что именно ты хочешь, чтобы я с тобой сделал. Всегда такой блядски дразнящий. Но Джинкс наконец-то так близка к той страсти, ради которой она сюда пришла, к той страсти, с которой он так долго играл, держа ее совсем рядом, но вне пределов ее досягаемости. Она так близка, что ее желание выплескивается в грубой, умоляющей мольбе. — Блять, Экко, ты мне нужен. Мне нужны твои руки вокруг меня и твой член внутри меня. Шлепай меня, кусай, души, мне, блять, плевать. Просто трахни меня, наконец, так, как ты хочешь, преврати меня в свою маленькую игрушку, заставь меня кончить и… Ее стон — глубокий, гортанный и громкий, когда его член наконец-то проникает в нее. Каждый дюйм растягивает ее так основательно, так полно, когда Экко делает толчок. Он посылает искры жара в ее дрожащие мышцы, когда входит в нее, и оставляет после себя острую потребность в большем, когда выходит обратно. А ведь он еще даже не вошел до конца. Ее бедра покачиваются в такт его ритму, Джинкс жмется ближе, умоляя его войти в до самого основания. — Давай, трахни меня глубже, пожалуйста. Экко рычит и шлепает ее по заднице: — Боже, как же мне нравится видеть, как жадно ты принимаешь его. И эти стоны. Все эти милые звуки, которые ты издаешь. Блять, ты сведешь меня с ума, — его рука остается на ее заднице, обхватывая ее, чтобы он мог войти глубже — еще, еще и еще. Темное желание пробивается сквозь черты его лица и в стонах его удовольствия. Оно совсем не похоже на электричество, которое пульсирует в ней все больше с каждым толчком — оно проникает сквозь пальцы рук и ног, оно прорывается через горло, наполняя воздух ее стонами. Не ослабляя толчков, Экко берет вибратор от туда, где бросил его, и глаза Джинкс расширяются при виде этого — уже и так много, а он собирается добавить еще? Экко усмехается: — Ты сама это сказала. Что хочешь, чтобы я трахал тебя, как хочу, чтобы я заставил тебя кончить. Разве не так? Он включает вибратор и прижимает его к самой чувствительной части ее тела, и вибрация игрушки пронизывает ее до глубины души. На нее обрушиваются и ощущения наполненности от того как Экко входит в нее, и вибрация на клиторе, и этого слишком много. Невероятно много. — Ох, блять… о боже, да… — Джинкс содрогается, больше не в силах удерживать бедра на весу. Но она не хочет рисковать и терять их контакт, поэтому напрягается, двигает бедрами, сжимает внутренние стенки — и все это только усиливает ощущения. — Ты так чертовски хорошо меня принимаешь, я знаю, что ты справишься, — слова поощрения прорываются сквозь его зубы, как звериный рык. Пот каплями стекает с его напрягшейся груди, вниз по прессу, к их влажной близости. — Так идеально. Я чувствую твою дрожь. Ты знала, что твоя киска трепещет вокруг моего члена прямо перед тем, как ты кончаешь? Она сосредотачивается на том трепетном ощущении внутри себя, и оно кажется таким тугим, таким всепоглощающим. А после она вскрикивает, когда это напряжение нарастает и обрушивается волной удовольствия, посылая конвульсивную дрожь по ее ногам. Экко не останавливается. Он издает глубокий, удовлетворенный стон. — Да, это моя хорошая девочка, кричи для меня. Но я еще не закончил с тобой. Даже не близко. Все ее нутро трепетало. Ноги дрожали. Ее киска горячая и влажная до такой степени, что это было почти больно, но, черт возьми, это все еще было так приятно. В ее стонах не было сладости — только что-то дикое и необузданное, растущее из самых глубин и требующее выхода через охрипшее горло. Джинкс больше не может держаться самостоятельно. Экко замечает это и перекидывает обе ее ноги через одно плечо, зажав вибратор между девичьих бедер. Одной рукой он удерживает игрушку на ее клиторе, а другой держится за изголовье кровати, которое при таком темпе может снова сломаться. Когда ее ноги не мешают ему, толчки становятся еще глубже, поскольку он наклоняется вниз и вкладывает в каждый из них больше веса. Ее руки тянутся к нему, требуя чего-нибудь, чтобы снять напряжение, которое снова накапливается внутри. Если бы Экко был ближе, Джинкс обхватила бы его руками и впилась бы ногтями в его спину, чтобы получить эту сладкую разрядку, но вместо этого она вцепилась в ближайшую подушку и зарылась в нее лицом, издавая стоны. Он замедляется и отрывает подушку от раскрасневшегося лица. Экко прижимается к ее щеке и задерживает на ней взгляд медовых глаз. — Не прячься. Я хочу видеть, как краснеет твое прекрасное лицо, когда ты кончаешь. Я хочу слышать каждый стон, срывающийся с этих губ. Я хочу тебя. Пружина напряжения наконец лопается. Голова кружится от горячего плотского блаженства, затапливающего ее тело. Ей кажется, что она не может дышать — легкие замирают в груди. Он выходит из нее, и она бы, возможно, заметила это, если бы могла здраво мыслить, или если бы его руки не были уже по всему ее телу, притягивая к себе и ловя ее стоны своими губами. — Блять… Ты невероятна. Мне нужно, чтобы ты увидела, насколько ты прекрасна, когда кончаешь. Экко не теряет времени даром. Он выключает вибратор и отбрасывает его в сторону, а после подтаскивает ее за бедра к зеркалу во весь рост, стоящему у кровати, и ставит на колени к себе спиной. Теперь Экко сидит на краю кровати, а Джинкс — на нем, и оба они обращены к зеркалу перед ними. Одной рукой он обхватывает ее бедра и скользит вниз, чтобы поиграть с клитором. Другой рукой он обхватывает ее тело, прижимая спиной к своей груди. Экко приближает губы к ее уху, и его проникновенный шепот скользит в ее сознание, заглушая все остальные мысли. — Ты видишь это? Ты вся горишь, и это так чертовски сексуально. Мне нравится смотреть, как ты раскрываешься. Из зеркала она видит, что он прав. Кровь приливает к голове, лицо Джинкс краснеет, а пряди волос прилипают к щекам. Экко целует ее ухо, слегка оттягивая зубами мочку, и Джинкс видит, как ее собственные глаза становятся все более мутными, когда она растворяется в этом касании. Экко вводит и выводит из нее руку, и Джинкс может наблюдать, как она теряется от этих прикосновений, извиваясь на его ногах. Другая рука Экко поднимается и нежно обхватывает ее горло. Не для того, чтобы задушить, а чтобы напомнить ей, что он может… и что она ему позволит. Она тянется к его члену, крутит бедрами, и он позволяет ей. Когда он снова входит в нее, по позвоночнику пробегает дрожь, а Экко стонет от удовольствия прямо в девичье в ухо. Ей становится больно, эта боль смешивается с удовольствием. Но она просто не может насытиться.

—

В объятиях Экко Джинкс действительно выглядит прекрасно. Он стонет, когда девушка снова настойчиво обхватывает его член. Когда она рядом, его рассудок всегда висит на тонкой нити, но когда она так пылает, подпрыгивая на его члене и выстанывая его имя, что-то дикое поднимается, чтобы разорвать эту нить к чертям. После того как он так долго сдерживал свой оргазм, потребность обладать ею превратилась в безудержное желание, бушующее в его сознании. Экко немного приподнимает бедра, чтобы с каждым толчком глубже погружаться в нее, и внутренние стенки Джинкс становятся невероятно горячими, принимая его в себя. Каждый звук, который она издает, яркой вспышкой проносится в его голове, пробегает вдоль позвоночника и вырывается в воздух через его собственные стоны удовольствия. — Экко… это… черт… так много… — она пытается произнести его имя, но оно звучит как будто в бреду, ее голос дрожит от ритмичных движений их тел. — Ммм… милос… Милосердие? Его глаза вспыхивают от узнавания, но он не может остановиться. Не тогда, когда он чувствует, как ее киска трепещет вокруг его члена. Не тогда, когда каждый дюйм его тела горит от потребности в ней. Экко затыкает ее рот своим, торопливо проглатывая ее безопасное слово. Может, это действительно слишком, может, она еще не остыла от многократного оргазма, а может, он трахает ее слишком грубо. Но… — Шшш… все хорошо… — шепчет он ей в губы. — Я знаю, ты выдержишь… Черт, какая же ты идеальная. За этими стенами у них, возможно, никогда не будет шанса по-настоящему быть вместе. Но если Экко не может быть с ней на глазах у всех, сидеть за одним столом или прогуливаться по Линиям, то он согласен иметь ее здесь — стонущую в темноте, где их никто не найдет, задыхающуюся от удовольствия, когда они переживают эти греховные моменты. Его толчки становятся беспорядочными, а сам Экко разбивается вдребезги. По сильному телу прокатывается волна тепла. Парень со всей силы вцепляется пальцами в ее бедра и низко, хрипло стонет. Джинкс прижимается к его щеке, тянется за поцелуем. Она играет с его губами и языком, целуя со всем желанием, пока он изливает в нее. Экко остается с ней, смакуя каждую каплю удовольствия, ускользающую будто сквозь пальцы. В конце концов они оба обессиленно опускаются на кровать, тяжело дыша и медленно приходя в себя. Между ними всего несколько сантиметров, но после столь долгого тесного контакта это расстояние кажется огромным. Он смотрит на ее усталым взглядом, купаясь в глубоких синих глазах, которые наконец-то, наконец-то смягчились настолько, что стали похожи на настоящую ее — ту, что скрывается под насилием, определяющим их жизнь, ту, что хотела быть любимой, но была слишком сломлена жестоким миром, чтобы позволить себе это. Экко протягивает руку к ее щеке, преодолевая километры между ними, и заправляет прядь волос за ухо, как и хотел все это время. — Что будет дальше? — Экко ненавидит неуверенность, которая сквозит в его голосе. Поджигатели уже раскрыли план контрабанды непомерно огромного количества мерцания на дирижабле. Джинкс будет там. И Экко не представляет, что с ним будет, если ему придется наблюдать, как от ее рук погибает все больше людей. Он знает, что не сможет спасти их всех. Но так же он знает, что не может спасти и ее, как бы ни хотелось ему в такие ночи гневаться на весь мир, желая обратного. — Я никуда не уйду, — говорит Джинкс, смыкая их губы. Она забирается на него сверху, ведет поцелуями вниз по его телу, а затем располагается между его ног. Глубокие голубые глаза смотрят на него, нуждающиеся и жаждущие, пока Джинкс облизывает и тянет за нежную плоть внизу, лаская ее и разжигая угли на смуглой коже. Его член снова медленно твердеет, и она берет его в рот, позволяя сперме стекать по подбородку, пока ее голова покачивается вверх и вниз, когда он толкается на всю длину и она задыхается, пытаясь удержать его в себе. Она седлает его бедра, и Экко входит в нее, снова заполняя до краев, заставляя ее прикрыть глаза, срывая с губ сдавленные стоны. Он приподнимается, чтобы поцеловать ее, заключив в свои объятия, покачивая бедрами в такт ее ритму, и Джинкс умоляет его: — Не отпускай меня.