Кошмар

Догмен приютил Пити и его сына, малыша Пити. Радость, расплывшаяся по его морде, была настолько искренней, что затмила даже воспоминания о былых враждебных встречах. Этот момент был ярким ощущением новой жизни, надежды и тепла, которое заполнило их небольшое укрытие. Пройденный путь, испещренный сражениями и недоверием, сблизил их, заложив фундамент крепкого, необычного доверия. Жизнь в доме Догмена резко отличалась от прежней жизни Пити. Сначала он чувствовал себя неловко, как загнанный зверь, прячущийся от света. Каждое утро, когда лучи солнца пробивались сквозь окна, он испытывал щемящее чувство тревоги, не зная, как вести себя в этой нежданной идиллии. Первая неделя прошла в молчании и настороженности, он бродил по дому, словно исследуя неизведанную территорию, прислушиваясь к шорохам, к звукам, которые теперь оказывались добрыми, а не угрожающими. С течением времени Догмен, с удивительной нежностью и терпением, взял на себя роль отца. Он не просто играл с малышом Пити: строил смешные рожицы, которые заставляли крошку смеяться, вместе с ним гулял по лесу. Их прогулки оживляли старые деревья и наполняли пространство радостью. Догмен часто играл на пианино, и мелодии заполняли пространство, создавая волшебную атмосферу, где царила гармония. Постепенно, день за днем, Пити стал привыкать к новому укладу жизни. Он вспомнил, как это — улыбаться и смеяться, как будто вновь открыл давно забытый мир. А потом, сидя в тёплом свете вечернего солнца, Пити решил поделиться своими тайнами — рассказал Догмену о своей семье. Рассказ был пронизан болью, признанием и глубокой тоской; его голос дрожал, когда он произносил имена, которые когда-то казались священными. Слова застревали в его горле, переходя в рыдания, как будто он сбрасывал груз, который долгое время давил на его душу. Догмен, не зная, что сказать, просто сидел рядом, терпеливо выслушивая, и, когда слезы хлынули из глаз Пити, он аккуратно слизывал их, гладя его по спине. Его прикосновения были нежными, как ветер, который бережно обнимает землю, когда радуга появляется после дождя. Он обнимал Пити так, словно хотел вложить в этот момент всю свою доброту и поддержку. Даже Пити сам удивлялся своей уязвимости, своей готовности довериться бывшему врагу. Это было словно открытие нового края, где раны могли зажить. Однако, вместе с легкостью, пришедшей в его душу, Пити начал испытывать чувство вины. Он задумался, не слишком ли рано он рассказал Догмену всё, не нагружал ли его своими проблемами, как тяжёлым долгом. В его голове крутилось множество вопросов: "Не оттолкнул ли я его?" и "Правильно ли сделал, открыв сердце?" Но Догмен никогда не прерывал его, внимательно вслушиваясь в каждое слово, как будто вбирая в себя его боль, становясь частью его истории. С каждой слезой, что падала с глаз Пити, возникали новые цепочки доверия, и где-то в глубине души Пити знал, что эта связь между ними стала мощной основой для будущего. Все шло хорошо, пока не наступила одна обычная ночь. Малыш Пити пожелал спокойной ночи, а Догмен, присев на коленях перед кроваткой, начал читать сказку о волшебных лугах и смелых малых героях. Нежное гавканье собаки слегка колебался, как будто само звенело от волнения, погружая Пити в мир фантазий. Малыш зевал, его глаза слипались, а сама сказка, наконец, закончилась. Закончив читать, Догмен с легкой улыбкой потянулся. Он устроился на своей подстилке, лениво потянувшись, но усталость все же отяготила его. Глубоко вдохнув, он посмотрел на спящего малыша, его маленький носик дрожал во сне. Чистое, безмятежное лицо малыша Пити заставляло сердце Догмена трепетать от счастья. Закрыв глаза, собака мгновенно провалилась в крепкий, безмятежный сон. Но вскоре мир сладкого сна был нарушен. Странный звук, не голос малыша Пити и даже не привычное ворочание Пити, вывел Догмена из дремоты. Он сел, прислушиваясь, сердце заколотилось от напряжения. Это был приглушенный, но узнаваемый голос – голос Найта, пронизанный тоской. Аромат, знакомый и резкий, охватил его, резонируя в памяти. Найт... что-то не так. Внезапно он увидел его. Перед ним стоял Найт, его хозяин, его друг. Но это был не тот Найт, которого он знал. Лицо было изранено, запылено, взгляд угрюмый и уставший, как будто он прошел через ад, возвращаясь из места, откуда не возвращаются. Догмен задрожал от смятения, буря чувств хлынула в его сердце. Радость, любовь, но тут же — страх и тревога. — Гав! — воскликнул он, бросившись к нему, лижучи руки и пытаясь выразить свою всю преданность. Какое счастье вновь увидеть его! Но радость быстро обернулась ужасом — Найт отстранился, и в его глазах плескалась злоба. — Привет, дружище, — прошипел Найт, его слова взвились, как ядовитые стрелы. — Вижу, после моей смерти тебе весело живется. Живешь в моем теле, все тебя любят… А еще живешь под одной крышей с тем, кто убил меня! И тебе нормально? Он хоть прощения попросил? Ему хоть жаль, что ты чувствовал? А ты этого даже не просил, тебе и без этого хорошо. Слова Найта ранили Догмена сильнее, чем любой удар, как будто он оказался в эпицентре смерча, где разгоняются чувства. Сердце сжалось от горечи. Несправедливость, которую он испытывал, навалилась, как тяжелая гиря. Он почувствовал себя предавленным, заключенным в тисках вины, словно был узником собственных эмоций. Горькие слезы хлынули из его глаз, собираясь и падая на пол. Ругань Найта продолжалась, становясь все более жестокой, как град ударов, и каждый удар оставлял рану на душе Догмена. Он сжимался, испытывая невыносимую боль. Его голова крутилась, как в вихре, мысли путались, и он не понимал, что делать. Внезапно все вокруг исчезло… Пробуждение было резким. Холодный пот лил по спине, а морда была мокрая от слез. Он сидел, тяжело дыша, пытаясь разобраться в своих чувствах. Догмен посмотрел на свои руки — они были руками Найта. Вспоминая, как тот всегда успокаивал его словом и теплом, он резко отстранился, чувствуя, как тьма вновь накрывает его. Он знал, что живой Найт, увидев это, никогда бы не обвинил его. Но кошмар показал ему другую реальность, реальность неизбывной вины и осознания того, что он нечаянно обрел счастье крыши, под которой больше никогда не будет Найта. Догмен согнулся пополам, схватившись за голову. Его тело тряслось от рыданий, он пытался быть тише, стараясь не разбудить малыша Пити, но в его сердце разразилась буря переживаний, которую он не мог подавить. Через некоторое время слезы иссякли, оставив после себя лишь сухость в горле и тяжесть в сердце, которая давила на грудную клетку, словно каменный блок. Догмен, с усилием встав, чувствуя слабость в ногах, спустился на кухню. Его движения были медленными и осторожными, словно он боялся разбудить свою боль. Пити спал на диване, спокойный, умиротворённый. Его морда была расслаблена, дыхание ровное и глубокое. Он не знал о мучениях своего друга, его сон был безмятежным и крепким. Но в голове Догмена снова всплыли слова Найта: «…ему хоть жаль, что ты чувствовал?…». Эти слова кололи его изнутри, как острые осколки. Он попытался отбросить эти мысли, как назойливых мух, и попить воды. В поисках стакана он, пошатываясь в полутьме кухни, случайно задел кружку. Грохот разбившейся посуды раздался в тишине, разрывая хрупкое спокойствие ночи. Острый осколок резко воткнулся ему в ногу, прорезав кожу. Догмен издал жалобный скулеж, его тело вздрогнуло от боли. — Догмен, чё тебе ночью не спится? — сонный голос Пити раздался из темноты. Наступила тишина, прерванная только тихим шипением от боли и быстрым дыханием Догмена. Затем зажёгся свет, ярко осветив разрушения. На полу лежали осколки кружки, а на паркете появились капельки крови. Догмен виновато опустил мордочку. Пити, не медля, начал сметать осколки метлой, его движения были спокойными и сосредоточенными. Догмен присел на корточки, стараясь не наступить на острые осколки. Затем он медленно поплелся к дивану, оставляя за собой следы крови. Его взгляд был пустым, застывшим, словно он смотрел сквозь стены. Боль в ноге казалась несравнимо меньше, чем тяжесть в сердце. Стресс и накопленные эмоции притупили физические ощущения. Его больше волновало повреждение тела Найта. Его больше волновало повреждение тела Найта. Не собственная боль, а то, что тело его друга пострадало. Пити вернулся с аптечкой. Его лицо было задумчивым. — Тебе повезло, что стекло не глубоко воткнулось, и осколок достаточно крупный, чтобы легко вытащить, — сказал Пити, начиная обрабатывать рану перекисью. Он старался быть аккуратным, его движения были неторопливыми, словно он чувствовал внутреннюю боль Догмена. Догмен не реагировал, его взгляд оставался пустым, сосредоточенным на чем-то своем. — Тебе хоть не больно? — спросил Пити, его голос был мягким, заботливым. Но Догмен продолжал молчать. — Догмен, ты меня вообще слышишь? — громче спросил Пити, закончив обрабатывать рану. Он положил свою лапу ему на плечо. — Догмен, ты в порядке? Догмен, не в силах больше сдерживаться, зарыдал, обнимая Пити. Его тело тряслось от рыданий. — Хей, хей, Догмен, стой. Ты щас осколки рассыпешь. Дай мне их выкинуть, — сказал Пити. Догмен, молча, отстранился от Пити и сел, обняв себя за колени. Его тело дрожало. Пити встал, выбросил осколки и поставил аптечку на пол. Он не знал, как начать разговор, поэтому просто сел рядом. — Так… и что же случилось? — тихо спросил он, его голос был полн заботы и сочувствия. Догмен поднял голову, и его взгляд встретился с добрыми, полными сочувствия глазами Пити. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Как объяснить этот кошмар? Как передать свою боль, свои глубокие страхи? Он вдруг понял, что это был не просто сон, а продолжение его внутренней борьбы, отражение незаживающей раны. — Гав… (Я…) — начал он, его голос дрожал, словно осиновый лист на ветру. — Гав-гав… (Я видел Найта. Он пришел ко мне во сне. И он…) — Догмен замялся, ища нужные слова, словно ища дорогу в темном лесу. — Гав… (Он был злым). Гав-гав… (Он… он обвинял меня в том, что я живу его жизнью, что не испытываю вины за его смерть) Пити внимательно слушал, не перебивая. Он понимал, что это не просто слова, а крик отчаяния, вырвавшийся из глубины души его друга. Он видел боль в его глазах, чувствовал его отчаяние. — Гав-гав-гав… (Я чувствовал, как будто он увидел во мне предателя. И мне действительно было страшно. Я… я не знаю, как мне жить с этим. Мне кажется, я не должен был оставаться здесь, продолжать жить, когда он… когда его уже нет). Пити сидел рядом, его сердце сжималось от беспокойства. Он смотрел на Догмена, погруженного в бесконечную печаль, и вспомнил тот ужасный день, когда их жизни изменились навсегда. Он был полон решимости, когда ставил ту бомбу, но сейчас этот момент всплывал в его памяти как призрак, оставивший после себя только тень и горькое раскаяние. Он понимал, что именно из-за него Найт погиб. Мир между ними раскололся. Раньше они были врагами, готовыми уничтожить друг друга, но теперь, как ни странно, они стали друзьями, связанными общими бедами и заботой о малыше Пити. Но даже в этой необычной дружбе осталась горькая налета вины. — Догмен… — тихо начал Пити, слова застревали у него в горле. Он не знал, как выразить свою боль, свою вину. Он понимал, что именно его решение привело к смерти Найта. И кого теперь винить, если не себя? В этот момент жалость охватила его с новой силой. Ему было жаль и Найта, и Догмена, который пострадал от его действий. Он отчаянно хотел вернуть все назад, но понимал, что это невозможно. — Мне жаль… — тихо произнес он, с большим трудом выдавив эти слова. — Я… я не хотел, чтобы так произошло. Вернее, точно сейчас не хотел… Раньше мы были врагами… и… я придумывал планы по уничтожению тебя… Мне действительно жаль, что твой хозяин мертв… Кхм… Пожалуй, думаю, мне пора остановиться… Догмен поднял голову, в его взгляде было какое-то недоумение, смешанное с глубокой печалью. Догмен не сказал ничего, но в его глазах Пити прочитал все: понимание, потерю, глубокую печаль. Это было похоже на десерт, лишенный сладости. Пити почувствовал, как его сердце сжимается еще сильнее. Он ощутил тяжесть вины, которая никогда не покинет его. Он знал, что никогда не сможет загладить свою вину. — Я не знаю, как сделать это лучше. Я все испортил… — шептал он, борясь со слезами.— Мы стали друзьями, и я предал тебя, я предал его. Я не заслуживаю твоей дружбы, твоего доверия… Они сидели рядом, молчание становилось пронзительным, заполняя пространство между ними горькой тоской. Догмен, все еще обнимая свои колени, искал в своем сердце прощение, которое ему было так нужно. Вскоре, взяв себя в руки, Пити нежно положил лапу на спину Догмена. — Мы все переживаем это вместе. Я знаю, что ты не можешь простить меня, и, возможно, я этого не заслуживаю. Но давай попробуем помочь друг другу. Давай будем сильнее ради Найта и ради малыша Пити. Догмен посмотрел на Пити, и хотя внутри него все еще бушевали эмоции,он увидел искренность в его глазах, и в этой искренности нашел какую-то надежду.