Бить. Мучить. Целовать.

Одинокий дом в лесу. Везде горит свет, даже в сарае. Мелькают тени в окнах и дверных проёмах. Где-то в у шоссе в дали дают собаки и скрипят колёса автомобилей. Если бы не шум в вышеупомянутом здании, то будет почти идеальная тишина во всём лесе на много километров. По дороге почти никто не ездит, люди сюда не заходят, даже животные стараются лишний раз не хрустеть снегом. Громкие звуки выстрелов под музыку доносились из комнаты Паши. Опять смотрит одну и ту же плёнку. Из раза в раз. Каждый божий день. Вперемешку с нытьём и хныканьем из сарая, смехом Нюрки и Серёжи, кашлем дяди Миши и теми же звуками черно-белого кино, доносилось кряхтение, кашель и стоны двух парней. Нет, не так, скулёж двух наглухо отбитых психов. Для которых синяки и кровоподтёки лучше засосов и нежных поцелуев, а сдавленный кашель от нехватки воздуха лучше всяких слов любви и стонов удовольствия. Единственное их различие было не только в позициях в банде. Один был в шаге от убийства своего партнёра по преступлениям ради собственного удовольствия, а второй был просто нахальным любителем адреналина и насилия. Один жил с трупом матери в детстве, а второго родители облизывали с головы до ног. Один ездил на Мерседесе, закупался в Берёзке, пил заграничный джин, а второй пил таблетки, скрывался от собственных психических заболеваний и работал в морге. Отвратительно. Больно. Извращено донельзя. А большего и не надо для того чтобы забыть всё. В частности, чтобы забыть себя. Одному надо выкинуть воспоминания о несчастной девушке, что выбрала нормального парня вместо него, а второму о его галлюцинациях и приступах. И в этом случае чем хуже, тем лучше. Чем сильнее сжимаются мощные Ильи пальцы на тонкой шее, тем меньше кислорода циркулирует по полушариям мозга. А у Паши не хватает сил даже на галлюцинации, с такой силой ему сжимает трахею. А значит проблемы решены. По крайней мере на ближайшие несколько часов. Чем сильнее щипают тонкую кожу над венами изящные ногти патологоанатома, тем меньше глава банды может концентрироваться на нежной, недосягаемой и замужней Лене. Не важно. Илье больно и хорошо, и даже неизвестно что его заводит больше. В любом случае, прямо сейчас весь мир сузился до его личного мучителя. Перед глазами только расширенные зрачки, полуприкрытый рот и тонкие дорожки от слез, а в руках его тонкая шея с ярко выраженным кадыком, которую он сжимает. Только нажмёшь, а его уже трясёт как осиновый лист. Но он не выпускает из рук трахею, давит сильнее, дабы остаться в сознании, цепляясь за кусочек реальности с помощью сокращения мышц. Илья не просто уверен, он точно знает, что Паша сейчас ослабнет и упадёт в обморок, но глаза не закроет. Да, перед ними уже давно пелена гнева и удовольствия, но всё равно смотрит прямо в душу, будто кишки вытаскивает. А главное улыбается во все свои 32 зуба и даже скалится. Мучает своим несчастным и кричащим взглядом из-под растрёпанной чёлки. Блять. Как же хочется превратить его в жалостливый и просящий, полный боли, страха и повиновения. Но Паша другой. Его от этого только ещё больше накроет. Накроет до срыва, до драки, до сломанных рёбер, до припадка, до скачущего давления и расширенных зрачков. А потом они уснут. И всё. На этом ночь закончится. Просто оденутся в кофты с высоким горлом и длинными рукавами, перчатки и разойдутся. Опять будут думать о девушках, убийствах, деньгах, ненависти. А через пару дней опять сойдутся, как сегодня. Главное, чтобы вопросов ни у кого не было. - Илюша, а если я тебя поцелую, - вдруг прохрипел Паша. И опять, он не отводит взгляд и не моргает. Смотрит сквозь все внутренние органы, сквозь душу, если она ещё осталась. Жутко, - Можно? - А что так, Паш?, - И хорошо. Глава, продолжая левой рукой сдавливать тонкую шею, повёл пальцами правой по подбородку, затем по губам, постучал по зубам, а потом оттянул нижнею челюсть вниз. Как там говорят, "исследовать рот любимого человека языком"? "Сплести языки в красивом танце"? У нас есть вариант посжётче, - Чего это тебя стали заводить поцелуи? Насмотрелся на этих двух пташек в нашем гнёздышке? А Паша и ответить то не может, его рот нагло рвут пальцами, пересчитывая всё что есть. Два ряда зубов, ранки на губах, стенках рта и дёсен, шершавый, напоминающий кошачий, язык. Всё было буквально изнасиловано этим нахалом и беспредельщиком. Хах... А ведь ему нравится. Ему безумно отвратительно, что блевать хочется, и настолько приятно, что хочется умереть на месте. - Можно. Целуй, - прохрипел в лицо Илья и освободил рот и шею от оков пальцев. И, пожалуй, это единственное, что было достаточно адекватно и обыденно в их соитии. Хотя даже для новомодного садомазохизма эти парни перегибали палку. Поцелуи, казалось бы, как из можно превратить в ещё одну пытку для больных извращенцев? Вариантов, на самом деле, множество, но выбрать надо один. Ещё одного такого желания от Паши можно и не дождатся. Пока Паша кусает и чмокает кожу рук, плеч, шеи, щек, ушей и даже губы, Илья царапает тонкие слои эпидермиса на рёбрах и животе. И это производит именно тот эффект, которого он и добивался, любителя кино бьёт крупная дрожь. Будто током прошибает, настолько его передёргивает, а этот цикл поцелуев и царапин останавливается на минуту. Они кряхтят, бьют, матерятся, кашляют, душат, отпускают и опять притягивают, причиняют боль и безумно от этого кайфуют. Это лучше, чем наркотики, алкоголь, табак, убийство, грабёж... Лучше, чем всё и вместе. Именно в этот момент они превращаются из жестоких моральных уродов в натуральных животных. Животных, мечтающих удовлетворить низшие потребности человека как существа биологического. Прошло часа два. Они лежат и смотрят в потолок. Илья медленно закуривает Marlboro, заботливо привезенный его родителями из Штатов, и комната заполняется запахом дыма и ментола. - Не кури у меня в комнате. Сколько раз просил, - пробурчал Паша, сонно прикрывая глаза и проваливаясь в дрёму. Или это просто очередной приход болезни, когда он проваливается в иную реальность, - Раздражает. - Я одну сигареты докурить то могу?, - с издёвкой и риторически уточнил хозяин дома и затянулся ещё сильнее, чтобы всё погрузилось в синеватую и табачную дымку. На улице была полная луна. Красиво, - А потом уйду. Не переживай. - Останься со мной. Нас заберут скоро, - То ли бред, то ли галлюцинации, но голос у него от чего-то безумно осмысленный. И глаза, как у собаки на службе. Умные, глубокие, чёрные в ночи. Смотрят серьёзно и немного жалостливо, - Расстреляют и закроют в разных гробах на разных кладбищах. - Не заберут. А если и заберут, - Илья неожиданно сделал паузу, хотя давно уже всё придумал. Он смахнул пепел на пол и продолжил, потушив окурок об изголовье кровати, - Устрою нас в одну психушку. Буду ходить, медсестёр лапать, докторов подкупать... Паша повернулся на бок и что-то промычал в стену. Нет, он не щенок, не пёс на службе, не животное. Он - Павел. Человек с огромным количеством проблем, с руками по локоть в крови, с бедами с башкой, с умением убивать, с безумной фиксацией на чьей-либо боли. И известно одному Богу, если он, конечно, есть, почему Илье нравилось с ним общаться. Душить, бить, оскорблять, целовать и вот так разговаривать перед тем как он уйдёт. - И к тебе тоже буду приходить. Такого как ты очень глупо оставлять. Ещё убьешь какую-нибудь медсестричку ненароком или вообще врача покалечишь. Такого, как они, нельзя оставлять в одиночестве. В таком случае они умирают. Не от одиночества, не от болезни, не от самоповреждений. А от собственных "демонов" в голове именуемых в медицине: "слуховые галлюцинации". От самих себя.