Меланоцет Джонсона

— Отсюда вырываются только умненькие, — Даби постукивает по шатающемуся столу ногтем и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, будто нашел в Кейго то, за что можно зацепиться. — А ты умненький, птичка? Вопрос с подковыркой, но если быть честным с самим собой, Кейго думает, что он застрял в этом болоте. Увяз крыльями по самое не могу, те слиплись в мазуте грязи и взлететь над городом, больше не вариант. Не выход, разве что в окно. Порхать от квартала к кварталу. От безнадеги до безнадеги. Он видит, как трущобы пожирают своих обитателей, как медленно гниют люди на улицах. Его способ выбраться из страны приколов без тормозов, была геройская академия, да баллов не хватило. Причуду надо развивать, говорили окружающие, а он идиот не вывозит видать даже мозгами. Шанс просран, отказ за отказом, никакого потенциала. Перья можно сжечь. А крылья сломать. Кейго Таками не сломали. Но, кажется, все-таки сломили. Его надежда выкарабкаться университет. Грант на обучение, белый халатик, учебная степень. Двенадцатый по школе, а нужно быть первым. Он стремится, вырывает зубами то, что может… Хотя бы так. Даби — погрешность в идеальном плане. Ну то есть, план говно, если уж на то пошло, но Таками пытается из него выплыть своими силами. Даби — гиря, что привязана к ногам темной толстой веревкой. Он тянет ко дну, туда где нет света. Тишина и покой. Даби — глубоководная рыба, что никогда не познает свет. Хах, как бы иронично это не звучала в купе с его способностью. Его дно безопасно, хоть и кишит своими правилами. Не выебывайся, не выделяйся, скрути косячок для постоянника, но сам не кури. Барыга. В переводе на человеческий — отброс общества, что подсаживает других на вещества. В переводе с языка самого пирокинета — это подработка. Так, чтобы зеленые водились. — Ни умный, ни тупой, — а пример по математике не решается. Перед ними на стол ставят две пластиковых тарелки с разбухшей лапшой. В удачном раскладе такое есть стоит только под страхом смерти, но желудок Кейго и не такое видал. Однажды он глотал всякую дрянь за горстку монеток, лишь бы потом поесть нормально. Шутка ли, но его организм может, наверное, и гвоздь переварить, если он будет достаточно голоден. — Ни живой, ни мертвый, — барыга заливается хриплым смехом. — Не бывает полумер, птенчик. Либо умненький, либо гниешь на дне. — Вместе с тобой? — язвительная мина не достигает своей цели. Даби щелкает длинными пальцами, сноп синих искр тонет в тарелке с недо-ужином. К матери возвращаться неохота. Может напроситься переночевать к друзьям? Или… Или к самому Даби? Его однушка в десять татами, прокуренная и пропахшая ароматом горелой плоти. Всяко лучше, чем вдыхать вонь от старых газет, что приносит мать в ожидании того, когда же папашу выпустят из тюряги. Существенных минусов нет. Даби особо к нему не лезет, только шуточно замахивается, когда хочет отвесить удар по жопе, но не более. — У меня принципы. Тухлые, как вода в канаве, если честно, но Кейго не жалуется. Его не пытаются выебать за проживание, а это уже много. Даби берет вниманием, лаской. Почеши по башке, помоги забраться в душ и обработать куски плоти, которые могут начать не иронично гнить. Поспи в обнимку. Его успокаивает живое тепло. Больше ничего. Разница со штопанным у них… в год? А может и два. По пирокинету нихрена не понятно, кроме факта того, что жизнь его прожевала, выплюнула и отправила в свободное плавание. Ну а… а он не то чтобы потопляемый. — Может и вместе со мной, — оскал, что будет сниться в ночных кошмарах. Таками захлопывает тетрадь и тянется к палочкам и стремительно остывающей еде. Кормят и кормят. На том спасибо. Единственный день после школы, где не приходится впахивать, как проклятому. — Планы на ночь имеются? Крылья ноют на погоду, алое перо игриво теряется во тьме пережженых темных прядей. Только подумал, и вот тебе на. Место на ночлег, нарисовалось само собою. — А что? — игривый вопрос на вопрос. — Так не терпится затащить молодую кровь в свою постель? — Скучаю, безумно скучаю по тому, как твоя маленькая вертлявая задница, ездит по моим бедрам, — смешок, катается резиновым шариком. За стенами паршивой раменной шныряют постоянники. Высматривают своего торговца смертью. — Посиди немного тут, птенчик. Пойду прогуляюсь. До ближайших рук. А может до ближайшего идиота, что благополучно раскрыв рот позволит нассать в уши и купит такую желанную белую пыль. /иногда. Иногда Кейго мечтает забыться в дурманном сне, так же, как и отбросы, что ждут Даби за стеклом отвратной забегаловки/ Парень шумно сюрпает бульоном и ловит губами жирного белого червяка-лапши. От специй печет глаза и почему-то хочется плакать. Хотя. Может быть это вовсе и не из-за специй. // Он работает, просыпается, идет на учебу, сдает тесты, карабкается на пятое место по школе. Он просыпается, бежит разгружать фуру у магазина, отправляется на учебу, тянет руку выше всех. Он… засыпает. Его организм — предатель, который не дает нормально сконцентрироваться на происходящем. Глаза слипаются, стоит остановиться хоть на секунду. Ему жизненно необходимо выучить еще параграф. Ему надо знать эту чертову формулу. Ему… Ему просто не нужно спать, верно? Встряхнуть организм, сосредоточиться, поймать дзен. Ему нужно, задействовать остатки серого вещества, чтобы выплыть из этого дерьма. Больше никогда не выпрашивать нормальное отношение, не спать на татами, не видеть мать, что складирует говно с помойки в их доме и целыми днями смотрит в телевизор с белым шумом. Не просыпаться от крыс, что бегают по перьям, не… не стать отбросом. Он закрывает глаза и проваливается в сон. Иногда, он вспоминает тот случай, почти десятки лет назад, когда подумал помочь, когда хотел… хотел как будто на мгновение стать героем и вытащить перьями тех людей. Помочь им. Стать таким, как… Да не важно. — Герои, пернатый, это шлак, похуже того, что обитает здесь. Ты лучше наторгуй рожей и телом, пока есть возможность. — Ты меня в веб-кам гонишь? — смех, смехом. А ему хотя бы так. Таками шмыгает носом и заворачивается в чужой плащ. Там дырка сбоку, тонкие птичьи кости мерзнут, Даби сказал, что вытащил его из секонда. Думал носить сам, да утонул. Носи, крылатый, не стесняйся. С тебя, к слову завтрак. Так это было. Так это было сказано. Плащ зашивался, расходился и сшивался поновой, навскидку раз пять, а может и все десять. На морозе хочется есть, но еще больше спать. Ресницы замерзли, а зуб на зуб не попадает. — В нормальные модели, — пирокинет подзывает его к себе ловит цепкими пальцами за нижнюю челюсть, негромко посмеиваясь. — Зубки ровные, морда смазливая и причуда что надо, крыс на кастинге не жри и билет в светлое будущее обеспечен. Но не надолго. Век модели краток. А он. Он хочет стабильно стоять на ногах. Тепло остается фантомом на коже. Оно разливается и стекает ближе к паху. Даби заводит. Харизмой, своим умением смотреть куда-то за грудину и цеплять когтями самую суть. Кейго чудится что у него и сути нет, так… мальчик неудачник из трущоб, пригрелся за пазухой у барыги. Он нервно облизывает губы. Отстраняется и вертит крутит на языке вопрос, который не дает покоя уже чересчур долгое время. — А что… что можно выпить или вколоть, чтобы лучше была концентрация? Чтобы не спать? Аквамарин горящего моря и печаль на дне красивых глаз. Таками жалеет в момент. Он будто чует носом чужое разочарование. Оно гнилостное, со сладковатым привкусом. И звучит погано. Мол. И ты туда же, пернатый. На крыше холодно, вариант взлететь к паутине проводов и сгинуть там к чертям, не кажется таким уж позорным. По сравнению с перспективой быть сожженым чужими едкими комментариями и синим пламенем. Но… — Аддералл, — заря целует своих глупых детей. Кейго шуршит крыльями. — Кокс помогает сконцентрироваться. Но он дорогой, такой что даже телом не расплатишься. Влетишь в долги, как милый. Аддерал сдвгешники пачками глотают и ребятки, которым нужна подготовка к экзам. Острие ухмылки. — Брать будешь? — интонация того, кто продает смерть по граммовкам. — Как моему любимчику, первый раз бесплатно. — А потом? — внутри тревога сшибает все приливной волной. Беги, улетай, не останавливайся. Даби его сожрет и не подавится. Потом только полые птичьи косточки по району собирать будут. — Классный дядя барыга прокатит на хую? Цена, Даби? Что я буду должен? Синие искры, горячие ладони, сгребают Кейго в охапку. Внутренняя птица бестолково чирикает, пытается сопротивляться. Внутренняя птица хочет улететь. Да не выйдет. — Должен ты мне будешь, — заговорчески понижая голос до интимного шепота, насмехается штопаная катастрофа. — Свою бессмертную душу. Он ржет, как Сатана, прикусывает за хрящик уха, пока острые птичьи когти цепляют скобы на запястье, в попытки уйти от непрошенного контакта. От ассоциаций с продажи души, в мозгу что-то неприятно екает. Ага, как же, так и он и поверил, но тревожный червечок грызет сильнее. Парадокс Даби… с ним хочется быть, спать, шутить тупые шутки. Хочется помочь ему, снять скобы, обработать все антисептиком, показать что есть те, кто готов заботиться о нем на бескорыстной основе. Кейго мог бы…. Правда. Но выйдет это все, навряд ли. Потому что свое дно и одиночество он ценит гораздо больше. — Сочтемся, крылатый, — он рассматривает свежие капли крови под ногами и смотрит на вырванные скобы. — Только помни, хороший мальчик. Обратной дороги не будет. Ага. Еще он будет слушать предупреждения от кого-то с мутной подработкой на «лето». Кейго шумно сглатывает и давит усталую лыбу. Возвращаться в чужую квартиру не тянет от слова совсем. А вот про препарат, про который говорит горелый, лучше бы и узнать. Принцип наебка для уебка, все еще один из главных в том мире где он живет. Кроваво-алые лучи рассыпают ночную изморозь и сулят скорую весну. Времени до поступления и подачи документов все меньше, меньше и меньше. // Легкая эйфория, бессонница и повышенное либидо. Кейго думает, что настолько несочетаемый коктейль может присниться разве что в кошмарах. Но в кошмаре он с рождения, так что побочка от запрещенки, не самое страшное. Тем более, внимание на учебниках удается удержать легче. Мозг будто разогнался, а ощущение легкости за спиной впервые дает нормально расправить крылья. — Сколько? — вопрос без ответа на месяцы вперед. Экзамены, мягкая поступь нормального будущего, университет, светлая сторона, он так близок к недостяжимому идеалу, что от счастья хочется плакать. Кейго Таками официально третий по школе. — Сколько я… — Все еще свою бессмертную душу, — Даби фыркает, разваливается на татами, что дышит так, будто планирует умереть до тридцати. Человек без возраста, родословной и морали. Вертит конфетку на языке. — Можешь задницей заплатить, если уж неймется. — Извини, в некрофилы я еще не заделался, — шутка свистит мимо. Морской бой в острый язык, у них все еще выигрышный только со стороны Даби. Он жалит словами-осами. Таками отбрехивается и машет крылтями. Дельта 1 ранен. Дельта 2 мимо. Омега 4? Убит. Бесповоротно. Корабль окажется на дне. Где-то между собственной самооценкой и затонувшим во времени «Титаником». Синий огонек и искры по обожженным ладоням, ленивый жест рукой, мол, давай пернатый, иди сюда и полежи немного рядом, дай заснуть по человечески. Кейго ползет к нему на четвереньках и укрывает крыльями. Алые и тяжелые, они создают своеобразный кокон в котором не сложно потеряться. Может предложение с задницей, не такое уж и шутовское. Голова слегка гудит от мыслей. Они мельтешат, гудят, не останавливаются ни на секунду, весь повторенный материал всплывает под веками, стоит спрятать лицо в тщедушной груди. — Сможешь кое-что подслушать для меня, — обрывки лоскуты фраз. — Только перья раскидай и кое к чему прислушайся. И будем в расчете на три пачки, птичка. Всего-то? Просто послушай. Не надо подставляться. Не надо будет рисковать, наверное. Он не хочет боли, боится ее как огня. Как иронично, в контексте того с кем он делит одно и то же ложе уже без малого год. Как свет, что в ночи и на дне бездонного океана виден. Только свет, как выясняется, не наверху, а внизу. Кейго смотрит на фонарик хищной рыбы, что раскрывает пасть и может сожрать его в любой момент. Хочешь аддералл? — спрашивает чудовище с острыми зубами. Хочешь ЛСД? От него бывает привыкания. Хочешь меф, маленькая птичка? С одной дозы ничего не будет. Он выпускается вторым по школе, с подаными документами в ТIT, с надеждой в светлое, абсолютно безоблачное будущее. Шуршит мягкостью алых перьев, вкрапливая в свою жизнь отголоски чужих диалогов. Все просто. И вместе с тем до отвращения сложно. Голова немного ноет по утрам, а маленькая доза одного, меняется на дозу побольше чего-то другого. Чьи-то горячие пальцы ловят его за подбородок. — Ты слушаешь, пернатый? Чьи-то ласковые руки обнимают его за талию: — У тебя милое личико. Сделаем пару фотографий? // Научная степень, TIT, что он с шумом покидает, под вспышки фотокамер. Путь от Меланоцента Джонсона, до тонкой пленки воды, что отделяет его от лучей чужой славы. У тебя милое личико — сказал фотограф спустя полгода, как он выпустился из школы и завершал почти каждый свой вечер, вмазываясь мефедроном до жалобной трели и эйфории по венам. Худой, смазливый, с огромными крыльями. Он голливудская история на миллион, мальчик со дна, мальчик, что был в рванье, написал книгу, не стесняется делится опытом. Для смертных он звезда на восьмидесятом этаже. Шаг с балкона, расправить крылья и камнем упасть вниз, раскрыв их за жалкие метры до столкновения с асфальтом. Вспышка фотокамеры. — Приспусти с плеча рубашку, да. Вот так, — он картинка и соблазн. Даби, как не крути, все-таки был прав, только заикнувшись о модельном бизнесе. — Ястреб! Кейго Таками — мальчик, что спал на проссанном, желтым от пятен пота и кончи матрасе. Ястреб — история успешного успеха, что выбита сочетанием удачи. Для остальных, потом и кровью. Историю пишут победители. И кто он, если не является таковым? Дождь из алого, напоминает разбросанные лепестки роз. Он сгребает в ладони осыпавшийся пух и шутливо сдувает его кровавым потоком прямо в объектив камеры. Фотограф в восторге. // Он выглядит так, будто сейчас умрет. Он выглядит так, будто под тяжелыми берцами разверзнется ад, он выглядит так… будто со дна, он выбрал путь в преисподнюю и отвоевал там место Вельзевула. К счастью, Ястреб не особо разбирается в библейских, религиозных и сатанинских направлениях. Поэтому Даби, спустя миллион лет остается Даби. Даби — первый неловкий поцелуй под мороженое с ЛСД. Даби — первая упаковка аддералла. Даби — первое столкновение с мафией. Даби — первый секс. В его руках шелуха от Ястреба остается в теплой квартире. Кейго становится Кейго, снова семнадцать, почти на самом дне, фонарик хищной рыбы светит над головой. Никакой тонкой прослойки между водой и солнцем. Нет. Ты умираешь и тонешь. Крупные руки смыкаются на талии, пальцы зарываются в перышки у основания крыльев, перебирают, массируют их, пока из горла не начинают вырываться забавные птичьи звуки. /не чирикай на съемках, отпили когти, будь красивым, будь выбритым, будь идеальным, будь всегда молодым/ Он в его руках никогда не Ястреб. Но и не Кейго полноценно. Промежуточное звено. — Съемки затянулись? — шепотом на ухо, он прикусывает мочку уха и тянет за собой в вереницу поворотов, дворов и темных лощин, до куда свет не доходит и единственный проводник осколки фонарей и синее марево жара, что исходит волнами от длинных пальцев. Дитя доктора Франкенштена, что сшил себя из лоскутов, ведет в одну из своих давно забытых конспиративных квартир. Может матрас там будет не такой ужасный. А может Даби снова живет в лав-отеле сутки через трое. Шампанское, клубника и сытные завтраки на двоих всегда в меню. Длинные ноги заплетаются, а к стенке его припирают в одном из дворов. — Ты же знаешь сторожил моды, они нудные, как старики девятнадцатого века. Керосин горящего моря и губы, что находят болтливый рот. Даби любит его целовать, любит марать в мазуте собственных касаний и наблюдать, как Кейго мажет-мажет-мет тонким слоем, пока он хватается, как утопающий за соломинку за его плащ. Крылья прижимаются к кирпичной клади, изморозь по коже, на улице далеко не май. Пирокинет лапает, изучает, трогает, изголодался. С другой стороны, Ястре… Ястреб уже выучил что сейчас Даби важнее долгие прилюдии. Когда все растягивается на часы. Когда неспешно расстегиваешь его джинсы и долго надрачиваешь полувставший член, потому что чувствительность из-за ожогов почти на нуле. Кожа под ладонями раскаленная. — Такой горячий, что до отеля не дотерпишь? — смешок тонет в звонком звуке очередного поцелуя, что отражается от кирпичной клади. — Бл… Кейго хлопает крыльями, жалкая попытка улететь, когда чужие зубы смыкаются на быстро бьющейся жилке. — Может я хочу увидеть, как звездочка современной индустрии падет передо мной на колени, — каждое слово обжигает языками пламени и кажется вот-вот оставит ожоги. Даби не мусорит. На удивление. Если кусает и целует, на утро никаких следов. «Я же не совсем сволочь, чтобы портить такую драгоценность.» Не совсем сволочь сейчас. Но не тогда. Иногда Ястреб до ужаса скучает по ощущению легкости за спиной, как после употребления мефа. Пока лежал в блаженной отключке и пускал слюни в чужую подушку. /не совсем сволочь/ /а кто ты тогда? / — До отеля дотерпишь, — Кейго выпускает Ястреба всего на мгновение. Чтобы проскользнуть сквозь чужие руки. — Идем, горячий парень. И обещаю спрятать зубки и отсосать тебе столько раз, сколько захочешь. // До отсоса не доходит. Его растягивают то, почти на сухую. Смазки мало, а пальцев для нормальной подготовки и того меньше. Даби заботится о его удовольствии чуть, будто пытается сломать. Любезно добавляет лубриканта, когда приставляет головку к сжимающимся мышцам ануса. А потом давит раскаленными пальцами на крылья. Так, что пух под ними сворачивается, а голову пронзает боль. Он курлычет от безысходности, прячет слезы в подушку. Даби, как не крути, все еще его связь с самим собой прошлым. Даби, элемент того, чем он мог стать или закончить. Даби… константа. Шершавые руки, скобы царапают ребра, он насмехается, шепчет похабщину от которой не спрячешься. Он плюет в дырку, пока смачно вдалбливается в напряженное нутро. Это становится приятно, когда он меняет угол и когда лезет ладонью под живот и обхватывает головку мокрую от предсемени. Кейго заводится с полоборота, все равно, что новая тачка. Он глотает стоны и запрокидывает голову, приподнимая бедра. То ли пытаясь насадится на чужой член глубже… То ли толкнуться в руку посильнее. — Покурлыч для меня, давай, птичка, — мокрый упругий язык обводит ушную раковину. Он вздрагивает, когда чувствует, как обожженная плоть прижимается к крыльям. Семя пачкает подушки и пальцы, что потом обязательно окажутся у него во рту, и Таками послушно слижет все. Даби мурлычет, несдержанность его главный кинк. Ему нравится не выпускать из постели и долго-долго изводить. До хриплых вдохов и разнузданных просьб. До дрожащей от напряжения плоти. Кончи еще раз, кончи для меня. Безвольные птичьи звуки растекаются полуночной трелью, пока горячая сперма затапливает все изнутри. Утром задница будет болеть, а подсохшие капли остануться мутными разводами на внутренней стороне бедер. — Умница, птичка, — довольный смех. — Какая же ты у меня умница. // Он сменил аддерал на ЛСД, ЛСД на меф. А тот на Даби. Бывший барыга будто сам сорт героина из сопливого романа про вампиров с оговоркой и поправкой на то, что привыкание тут сильнее. Ты не слезешь, не уйдешь в рехаб. Нет. От такого не уходят. С ним становятся единым, как скелет, пока однажды диффузия времени не смешает их в единый созависимый комок. /может ли Даби жить без него так же? / Он притягивает. Взгляд, как магнитом. В толпе все равно выделяется, либо у Кейго за столько лет взгляд стал наметан и он может расслышать шорох чужого плаща за километры вперед. Время песчинками ускользает сквозь ладони. Очарование момента, когда он пропускает пальцы сквозь угольно черные, пережженные краской и временем пряди, обводит контуры огрубевшей кожи, стыки со скобами и здоровую плоть. Трепет ресниц во сне, глазные яблоки что движутся тревожно под веками. Кейго ловит каждый выдох, каждое микродвижение, впитывая губкой. Тело болит после ночных развлечений, а в голове каша из мыслей. Сегодня бы на фотосессию не опоздать. — Птенчик, — после сна звучит так, будто трахею выдрали с мясом. — Полежи еще чуть-чуть. Полежи еще чуть-чуть. Почирикай что-нибудь. Даби без маски будто нерв оголенный. По утрам он лениво собирает сволочную броню и приходит в себя урывками. Смертное очарование момента, бесконечное лето под кожей. Кейго зажмуривается и льнет к нему все ближе и ближе. — У меня съемка в двенадцать, — виноватое прощание. Сейчас ночная Золушка облачится во все необходимое и выпорхнет в окно. Полетит среди облаков, вдыхая утреннюю прохладу. На месте главное быть чуть-чуть пораньше, чем придет основная масса тех же гримеров. Золотая шелуха должна встать на место, а Кейго превратится в Ястреба. Снова сиять, улыбаться, быть их Кеном, без единого изъяна. Делай зарядку от отеков, бегай в зале, торгуй улыбкой мальчик, что не окончил TIT. А потом объединись с кем-то в модельное агентство, создай линейку, создай личный бренд. Поясницу простреливает болью. Даби наблюдает за ним. Как огромный ленивый кот, облизывает взглядом мышцы, задерживается на собранных кое-как крыльях, перья тоже не помешает почистить перед съемками. Он прикрывает глаза всего на мгновение. Дыхание становится спокойнее. Проваливается в сон, и вероятнее всего проспит до часу, пока будут вспыхивать софиты перед лицом Ястреба. /а потом куда? / Ястреб в одинокую квартиру в небоскребе. Куда исчезает Даби, загадка века. Он будто проваливается в текстуры из раза в раз и выплывает из них, когда придет время. Сбой в матрице вселенной, а не человек. Кейго не горит желанием знать, чем занимается бывший барыга сейчас. Может быть тусит с тем мафиозным типом в птичьей маске. Заветы нынче всплывают в информационном поле, все чаще и чаще. А может он сколотил свою банду и кошмарит дно мироздания, поедая мелкую глупую рыбу, что додумывается заплыть в темноту. Крылья топорщаться и едва уловимо шуршат, когда Ястреб поворачивает ключ в замочной скважине. — Пернатый, — надсадно и хрипло. — Можешь по старой дружбе выполнить одну просьбу? Пирокинет слабо приподнимает уголки губ в знакомой хамоватой ухмылке. — Обещаю. Все что мне понадобится… — Это моя бессмертная душа? — язвительно тянет голос сучки Ястреба. Даби рассыпается в мириады звезд и постельном сочном смехе, когда откидывается на подушках. — Всего-то кое-что послушать и по возможности подсмотреть, — звуки «у меня для тебя не сложная работенка, зашли и вышли. Приключение на пять минут». — Если получится. Подтекст ясный, как божий день. Раскидай перья, пошарься. Только поаккуратнее. — Даже крошки информации хватит, птичка. Как все просто. Неприятное ощущение неизвестности сосет под ложечкой. Кейго снова семнадцать, а Кай Чисаки сжимает его за грудки, рыча, что кое-кому стоит разбрасывать своих шпионов аккуратнее. Воспоминание обжигает. — Ради… — Ну и кого мне нужно облапошить? — солнечная улыбка, бьющая сердца вдребезги, расплывается на лице. // Старатель… выглядит монументальным. Герой, на которого однажды мечтал быть похожим Кейго. Ястреб же затаенно сводит колени под столом и давит знакомую пластиковую лыбу. Агентство просит Ястреба попозировать для пиара, просит в аренду чужой кабинет и посверкать голливудской ухмылкой дамского угодника в камеру, пока юным неокрепшим умам продают идею похерить свою жизнь и стать спасителем мира сего. Ястреб не настолько смелый. Отчаянный и влюбленный, но не более. Отчаянно жаждущий денег и безопасности, не более. Мальчик, которого не спасло чудо чужого примера. Слишком трусливый. Фальшивка со светлой улыбкой. — Значит, — игриво тянет он. Перья оставлены в вентиляции, а еще в паре шкафчиков сотрудников. Втащить документы с чужого стола перед самым уходом не составить труда. — Такова святая святых Номера один? Невнятное «кгхм» служит нихрена не нормальным ответом. Кто-то фотографирует Старателя за работой. Кейго увлеченно мажет взглядом по папкам с делами. Тут аскетично. И душно. Тут больше работы. А не мужчины у которого есть трое детей. И жена в психбольнице. Иногда Кейго думает, что мог бы и сам там оказаться. — Я бы предпочел, чтобы вы и ваша съемочная группа закончили тут, как можно скорее, — у, какой бука. Не нравятся камеры и вспышки, мистер наблюдайте за мной? Дело о Лиге злодеев? Ястреб бегло глотает строчки досье, что видны. Шигараки, Тога, Компресс… Холодок пробегает по загривку. Увидеть еще одно имя в перечня, кажется физически страшным, но Кейго игнорирует иррациональное чувство, что коготками неприятно поскребывает черепную коробку, будто намекая, что он должен рвать ноги и связи с Даби. Но со дна еще полноценно никто не убегал. // — Не хотите выпить кофе? — валяет дурака Ястреб. — Ну знаете, свободный вечер вторника. Знаю одно классное место на Мустафаре. Мог бы угостить героя Номер о… Он чирикает чересчур громко, когда чужие крупные руки, сгребают его в тиски, будто кошка воробья. Знакомое керосиновое море напротив, пылающая борода. Да что же вы все так похожи, люди с огненной причудой. У Старателя глаза Даби. Если следовать логике возраста, то наоборот. Кейго бестолково гонит эту мысль вдоль по закоулочкам. Пока мимо них проносятся зеваки. — Что вам нужно, господин Таками? — фамилия неприятно кусается. Да-да, мужик. Ты посадил моего отца когда-то давно. Надеюсь ты об этом помнишь. Что ему нужно? Информация. Сущие крошки о геройском сообществе. А еще немного информации о Лиге. Для друга, он знаете ли, любопытный малый. Из груди вырывается крикливая птичья трель. Ястреб смеется, Кейго Таками сжимается в ужасе. Куда ты лезешь, тебя сожгут, как курочку гриль. Не один, так второй. Куда ты лезешь, когда все крылья в мазуте. — Да так, просто стараюсь быть дружелюбным с тем, кто перевернул мою жизнь с ног на голову. Хочу быть благодарным этому герою. Ну же. Чашечка кофе и классные такояки. Я угощаю. Сдавайся. Очарование возьмет свое. Одна болтовня. Ничего такого. Просто. Просто иди за мной. Ястреб по птичьи склоняет голову на бок. Верь мне. Я безобиден. Ну или почти. Тодороки. Точно. Тодороки Энджи. Имя всплывает в голове обрывками газет, что складировала мать. Перья топорщатся, а телефон оттягивает карман стильной куртки. — У меня мало времени, — руки разжимаются, а Ястреб прыгуче приземляется на асфальт. Он щелкает пальцами, потирает пижоновскую бородку и разворачивается на пяточках. — Пять минут вашего драгоценного времени. Обещаю не приставать. /геолокацию на давно известный номер, Кейго скидывает будучи в лифте/