Голод

      Зачастую, Дмитрий Сергеевич Сеченов был эталоном целомудрия: делал вид, что секса между людьми не существует вне его зоны видимости. Он отнекивался от любой пошлости, любого из неосторожных Мишиных намёков, обязательно показательно смущаясь, избегая взгляда, скрываясь из вида, ссылаясь на занятость.       К регулярным отказам Михаэль привык, относился к ним с почти буддистским спокойствием. Все-таки их достаточно ответственная работа забирала остатки и без того стремительно сокращающихся с возрастом сил. Он был готов сто раз молча кивать на очередное "не сегодня, дорогой", но вот что делать с напором внезапного чужого вожделения Михаэль категорически не знал.       Дима слишком часто доводил его до крайности, до тактильного голода, до молчаливой ревности ко вниманию, до постыдного одинокого дрочева в душе. А потом наступал момент, когда Дима срывался и давал сразу сполна и ещё больше.       Если академик Сеченов и находит настроение на Михаэля, то он безжалостен: неотрывно глядит на него раздевающим тяжёлым взглядом, смущая зама на собрании комплексов предприятия; лезет с затяжными поцелуями в любом свободном углу, где не достанут "ромашки"; выводит Мишу из себя поглаживанием по колену, пока они штурмуют кипы бумаг на рабочем столе... И в такие редкие дни Михаэль оказывается просто не готов к такому.       Как например сегодня, когда силы после работы остались, а настроение шефа варьируется от зажиманий прямо у входной двери до домогательств в горячей ванне. Миша оказался на их общей кровати в ловушке. В этот раз ощущение чужого напряжения и искр в воздухе завязывало приятное предвкушение по дороге до дома. Ноги и так деревянные под требовательным и молчаливым взглядом, так ещё и чужие руки слишком недвусмысленно держат его за руку, переплетая пальцы.       И вы не подумайте, Михаэль любил и хотел его любым. Он не был бы против даже простых вечерних нежностей, как он к тому привык, когда дальше скудных, но искренних объятий не заходило. Но Дима умел вести себя так, что было бы физически невозможно сохранять самообладание. От одного только вожделеющего взгляда он был готов наплевать на месячную выдержку, медленно встать на колени и исполнить любую грязную фантазию — пусть только попросят. В такие моменты маска Диминого напускного целомудрия трескается, разлетается от горячего дыхания и пошло алеющих щёк, открывая для Миши самый красивый вид.       Голодать Штокхаузену приходилось много и часто. Порой заждавшееся тело требовало прикосновений беспрекословно, отвлекало от холодных мыслей внезапным стояком на работе, посылало в сны непотребства и будило посреди ночи табуном мурашек и тянущим ощущением внизу живота. И ведь не скажешь, что Мише за сорок. Его мужественность была бодра и здорова, чему можно радоваться. Но стоило ему наголодаться, как снова приходилось выкручивать на максимум свою сдержанность.       Сейчас его поцелуи немного агрессивные, вдавливающие, царапающие зубами, с лёгким хлюпаньем. Он дождался.       Шуршащее снятие рабочих костюмов, поглаживания всего, до чего можно дотянуться, поцелуи поглубже, вжик лямки ремня и скрежет ширинки, скрип рубашки и тихий стон от прикушенной губы.       Всё было по плану: привычные и родные в каком-то смысле ласки, незамудреные извращённым изобретательством, бескомпромиссно возбуждающая рутина их секса с ладонями на заднице или пальцами в волосах. Разве что с лёгкой нотой азарта от Димы, за которым разомлевший Штокхаузен внезапно не успевал.       Из рубашки руки выскользнули сами, стоило уважаемому академику оседлать мягкие бёдра. Вещь не отложили заботливо в сторону, а перехватили руками старшего хирурга и осторожно приложили к спине приподнявшегося за поцелуями немца. Пара непонимающих взглядов, и Диме позволяют сомкнуть чужие руки в тесном действительно сковывающем положении: согнутыми в локтях и перекрещенными в лопатках. Теперь руки связаны, жёсткая ткань складками касается чувствительного места, на которое ещё заботливо уложили спиной. Дискомфорт и восторг сцеловывают с губ, кажется, обещая приятный интерактив и дальше.       Лежать в таком положении неудобно: спина и бёдра немного выгнуты, под лопатками собственные руки, между ног пристроился названный муж, собственное долгое воздержание, осложненное яркой фантазией, отражается сильным возбуждением.       Михаэль как-то прерывисто вздыхает носом, когда Дима проводит ладонями по линиям на теле, где ноги смыкаются с торсом, ведёт ниже к бедрам и лёгким рывком приподнимает таз выше, заставляя тело раскрыться полностью. Почти неприлично, слишком развратно, до безумия доверительно, удивительно вдохновляюще.       Михаэль закусывает губу сильнее, чем планировал и поднимает голову, открывая шею. Собственная фантазия, воспаленная эндорфинами, рисует себя слишком детально, просит чужих действий даже слишком прямо, а от того кровь льнет к щекам слишком сильно и резко, почти буквально вызывая жар.       Выдох получается слишком громким, и Дима расценивает всё правильно, усмехаясь тепло и мягко, избавля его от мучений сдавливаться бельём и кромкой сползших брюк. Вместо этого, как кажется Михаэлю, заполняя всё полностью, просто проникая горячими пальцами под бельё и поглаживая возбуждение со всех сторон, выбивая из груди восхищённый стон, лёгкое ерзанье на коленях бёдрами и румянец на чужих ушах.       Миша всегда реагировал ярко: расслаблено стонал, отдавался весь, ходил с яркими следами близости и ловил с этого удовольствие, жаль только то, что Дима не всегда был готов смотреть на него такого. Смущение в его глазах всякий раз после дел кушетных обескураживает Михаэля и по сей день. Совершенно не важно насколько вам было хорошо — Дима будет отрицать и увиливать от любой пошлости, сказанной в радиусе его присутствия.       Однако, сегодня он на коне, и раздразнить супруга слишком медленными поглаживаниями члена под бельем он увы успел, засмотревшись на напряжённое возбуждением лицо с неспокойными влажными губами и подрагивающими ресницами. Он красиво выгибался и ластится, постанывал и глубоко дышал.       Но дело неумолимо затягивалось: не стоило пропускать момент, когда полные сладости вздохи сменились тихим и тонким мычанием одной нервной ноты, а ласки и податливость перешли в рваную дрожь с желанием получить ещё хотя бы немного стимуляции.       "Schneller", — мученически выдыхает Шток, нервно сглатывая свою просьбу. Он безумно взаимен в желании насмотреться на весь этот заведённый бардак, но ещё немного и этот секс станет пыткой, которую он просто не готов перенести без последствий.       Сеченов свечку не держал, но даже мысленно отметил скорость, с которой состояние Штока переключилось с романтично игривого до перевозбужденого и требовательного.        Странная пустота зазвенела в мыслях, стоило академику взглянуть на чужое, изведённое истомой лицо. Каждый прошлый отказ отражался на теле Михаэля в несдержанном хрипе и дрожи плеч. Оставлять его в таком состоянии было бы просто по-скотски. Дима горько усмехнулся мысли о том, что Шток давно мог найти себе кого-то помоложе и поактивнее, но нет же... Вот он ждёт, стонет и отдаётся. Только ему.       Собственное, привычно задерживающееся возбуждение приятно проснулось и потянуло к Мишиным губам. Сегодня он заслужил все— каждую из пропущенных за месяц возможностей зажать Сеченова у койки.       Чужая смазка хлюпает меж хирургических пальцев, губы собирают все напряжённое желание и ловят шумный выдох, стоит паре пальцев резковато скользнуть в него глубже на пару фаланг.       В нём горячо и тесно — тело успело забыть ощущение наполненности. Оно довольствуется такой мелочью сполна, заставляя дрожь пройтись по мышцам. Михаэль выгнулся в чужих руках и поджал живот от лёгкой судороги. Фантазии о чём-то большем и как можно скорее звучат в висках слишком громко, отдаются пульсацией туда, где Димины пальцы касаются удачнее всего, выгибая его на постели. Сеченов не делает ничего такого — с чувством целует низ живота, растягивает его, — а уже довёл обычно собранного, трезвомыслящего Штокхаузена до точки невозврата, после которой на утро стыдно перед соседями за громкие звуки.       Так мучительно много — одни лишь пальцы. Миша изведен и доведён таким мизером. Ему даже не нужно разбирать что там шепчет Дима ему в шею — всё равно он забыл русский язык, всё равно он знает, как похабно позволил себя танцевать. И всё порочное, что есть в нем, сейчас кричит о желании продолжить.       Веки смыкаются, стоит Сеченову сменить амплитуду движений согнутыми пальцами. Перед глазами звезды и искры, примерно как те же, что пляшут по коже всё так же поднятых в напряжении бёдер. Между лопаток раздражает, липнет и трётся рубашка, сжимаются собственные пальцы, там же в глубине бьётся сердце.       Он не выдерживает банальной прелюдии: затянувшаяся растяжка доводит его слишком быстро. Держать тело пускай и в чужих руках слишком тяжело, особенно когда размазывает от ощущений. С задыхающимся матами в потолок, вокруг пальцев старшего хирурга смыкаются припухшие мышцы, сжимая костяшки, так чтобы Дима, закусив щеку изнутри сходил с ума от фантомного сравнения. Терпел и впитывал продукт своих пренебрежений.       Михаэль дрожит и ерзает бёдрами, беззастенчиво толкается вверх — в Димину ладонь, ловя его слегка зависшую реакцию и остатки своего оргазма. Слишком бесстыдно и эгоистично вот так просто — отыгрываться пока дают возможность. Но Дима с упоением и любовью нависает над ним, позволяя установить связь с реальностью. Рассматривает внимательно, бережно гладит по острому колену. Настоящим извинением прижимает губы к губам, выцеловывая "обожаю тебя", "не позволю больше так изводиться" за тем, чтобы поняли правильно.       Диме некогда было и подумать о досаде скорой концовки. Михаэль перед ним выглядел идеально для медленно пульсирующего где-то в яйцах желания. Минута на сладкий вялый поцелуй и академик снова тянет на себя чужие колени, заставляя в этот раз выпрямиться и осесть на своих бедрах. Поза нежная — как раз для разомлевшего от неги тела.       Михаэль льнет к губам под кромкой усов с почти женской лаской: целует глубоко и пошло, непривычно касаясь языком чужого. Редко их поцелуи были настолько мокрыми. Но всё для смакования долгожданных ощущений.       Дмитрий проводит по чужому напряжённому до каждой складочки мышцы бедру, раздвигает чужие ноги почти развратно и подаётся выше. Михаэль, отлипая от его губ, помогает себе, закатывая глаза от растекшегося в пояснице жара, когда головка медленно и верно скользит дальше.       Издав несдержанный всхлип, зам резковато опустился на чужие бедра полностью, испытывая невольный восторг от того, как же чувство заполненности было им ожидаемо. Он дышит рвано и резко, как будто не может насытиться тем, как мелко трусит его колени, как член, зажатый между их животов снова дёргается, напоминая о недавнем экстазе.       Между ног приятно зудит от растяжения, от контраста температуры, от скользящей смазки и от Диминого нервного движения вверх, будто было ещё несколько заветных миллиметров удовольствия. Шток приоткрывает до того закрытые в ощущении глаза и рассматривает лицо напротив. Сеченов нервно кусает губы, дышит часто и поверхностно, жаждет его так же, как крепко сжимаются его пальцы на талии и ерзает под ним, пытаясь найти угол и наконец получить желаемую разрядку.       И Михаэль не может ему отказать. Поднимается порывисто, плавно опускается, повторяет упражнение и снова и снова льнет к нему, пошло описывая бёдрами полукруг, ища положение, в котором он скоро потеряет голову, всё увеличивая частоту и амплитуду скачков. Где будет упиваться запахом и вкусом близости, чтобы в этот раз запомнить на подольше, чтобы довести их обоих, наблюдая за вечно строптивым партнером в момент пика.       Дима очарователен, когда заламывает брови и расслабляет сжатость собственных стонов. Мурлычет их Штоку на ухо, заставляя замереть на месте крепкой хваткой под ягодицы, пока сам берёт его чаще, доходя до конца, когда в плечо вонзаются укусом. Дима дышит сипло и млеет от растекшейся по телу усталости. В эти минуты он безусловно ругает себя за скупость на страсть для Михаэля, к чьим губам снова манит. Но собственное непостоянство полностью компенсируется влюблённым взглядом уложенного на постели немца. Рубашка отброшена на столик, освобождая ему руки, чем он поспешил воспользоваться, обнимая лицо Димы и пальцами в порыве нежности поглаживая его щеки.       На лице млеет улыбка. Порыв потихоньку затихает, позволяя улечься на чужой груди. Сердце успокаивается, унося с бешеным ритмом остаток сил. Сеченов закрывает глаза. Все-таки видеть Михаэля таким влюблённым стоит почаще.