Вырванные страницы

Он вспоминал, как там, на улице, возле машины, Гордеева целовалась с этим типом — и руки сами собой сжимались в кулаки.       — …Может, дома этим займетесь? А сейчас поедем. Он видел, как Арина нервно поправляла сбившийся шарф, как косилась на своего хахаля, а тот открывал перед ней дверцу автомобиля… Джокер прокручивал в голове эти кадры снова и снова — и снова обжигал один и тот же вопрос: какого хрена? Какого хрена происходит? Что они творят — с собой и друг с другом? Все слишком сильно запуталось. Еще каких-то пять лет назад в его жизни все было предельно просто: бухло, девицы, приказы Ворона, надежная бригада и репутация отморозка. А сейчас он «вольный художник», практически ничем не связанный с Вороном, «эксклюзивный источник» дочки Рыжова и тщательно законспирированный отец ребенка, к которому — по фактам — никакого отношения не имеет. А еще у его сына, кажется, намечается новый папаша. И почему именно это болезненнее всего? Почему хуже всего — осознавать, как далеко от него Арина? Почему именно этот удар — добивающий?.. Он изначально знал, что эта женщина не будет его. Но он не привык отступать, уступать, проигрывать, даже не начав игру. И отказывать себе в маленьких слабостях не привык тоже. Только вот что-то пошло не так. Она стала не маленькой минутной слабостью — она стала для него самой большой уязвимостью. Его притяжением. Его манией. Болевой точкой и не заживающей раной. Да он и не хотел, чтобы эта рана затягивалась. Если болит — значит, ты еще жив…

***

Он никого не ждал так поздно. Он вообще никого не ждал. «Честный опер» Марина Дмитриевна вряд ли добровольно явилась бы в логово к бандиту, да еще на ночь глядя. Не пацаны же притащились к нему с дружеским визитом вместе попить пивка в пятницу вечером? На мгновение мелькнула шальная, почти безумная мысль, но тут же исчезла. Что ей здесь делать? Ее дома ждет семья. Или не дома — шкафоподобный поклонник, явно рассчитывавший на «продолжение банкета» в качестве благодарности за поимку киллера… Едкие, злые мысли ввинчивались в мозг раскаленными иглами. Даже думать о ней было больно. Больно чувствовать, больно знать, что она никогда… Она никогда не пришла бы к нему. Но вот — стоит на пороге, уже без своего маскарада, бледная, очень усталая и заметно неловкая. Ему хватило одного взгляда на ее лицо, чтобы суметь прочитать: она уже жалеет, что вообще оказалась здесь. Джокер, распахнув дверь, привалился плечом к косяку, окинул ее медленным пристальным взглядом — совсем как сегодня днем, оценивая образ «отвязной бандерши» в тоненькой шубке и с вызывающим макияжем.       — Неожиданно, Арина Ильинична. Вы не заблудились, нет? — сорвалось против воли. Но слишком живое и жгучее было это воспоминание — она, целующаяся посреди улицы с другим. Тонкая рука с кольцом на мужской спине и потерянный взгляд секундами позже. Что она вообще делает здесь, хотя могла бы развлекаться со своим новым мужиком в полное свое удовольствие? Арина стиснула ручку сумки, опуская глаза.       — Поговорить надо, — ответила коротко, торопливо сглотнув. Она не выглядела сейчас смелой, дерзкой и боевой участковой — той, к которой он давно привык; той, что еще несколько часов назад ломилась в квартиру к киллеру и тыкала в него пистолетом.       — Говори. Гордеева вскинула на него глаза. На миг в пыльно-зеленых мелькнуло откровенное раздражение, но Арина Ильинична уже в следующую секунду обрела привычный деловито-формальный вид.       — Что, прямо здесь?       — А не боитесь? Все-таки в гости к опасному преступнику напросились, — театрально ужаснулся Джокер, не сводя с нее насмешливых глаз. — А вы на этот раз вроде без подкрепления, — и даже с нарочито обеспокоенным видом высунулся наружу, оглядывая лестничную площадку.       — Не паясничай, — устало попросила Арина, проходя в квартиру. Комолов, закрыв за ней дверь, остановился в паре шагов от неожиданной гостьи, борясь с нахлынувшим искушением. Но заведомо знал, что проиграет — ведь сопротивляться порыву хотелось меньше всего. И когда Арина развернулась к нему, собираясь что-то сказать, подался вперед, притиснув к себе. Так близко. Снова. Но он знал, что сегодня все будет иначе. Он не даст ей сбежать. В конце концов, она сама к нему пришла. Добровольно явилась в логово дракона — как будто не понимала, что безжалостный зверь не отпустит ее просто так. Он и не отпускает. Сжимает лишь крепче, и губы, жесткие, требовательные, скорее терзают, а не целуют. Но. Но у нее почему-то нет сил оттолкнуть его — как Одинцова совсем недавно. Почему, интересно?       — Что это было? Джокер с усмешкой смотрел ей прямо в глаза. Как будто точно знал, о чем она думает в этот момент.       — Благодарность.       — Я обойдусь.       — А я нет. Он должен был это сделать. Напомнить ей. Что между ними, что в них самих. Неизлечимое, непроходящее, неизбывное. Истинное. И никакие ее мужики, то и дело возникающие на горизонте, этого не изменят. Он ведь тоже пытался забывать, отрицать, сопротивляться — и проигрывал каждый раз. Каждый раз понимал, что ни одна — никто — не сможет пробудить в нем тот вулкан, который вспыхивал рядом с ней. Оживить в нем то настоящее, что, как он думал, умерло навсегда. И восстановление не подлежит.       — О чем ты хотела поговорить? Он все-таки смог взять себя в руки. Отпустить ее и отойти в сторону, кивком приглашая на кухню.       — Мне нужен Черепанов.       — Черепанов? Череп, что ли? — Джокер сцепил руки на столешнице, изобразив на лице все возможное недоумение. — Ну здорово, только я здесь причем? Арина взглянула на него — холодно, в упор, совсем как на допросе.       — Я уверена, что ты знаешь, где он. Киллер сдал заказчика, теперь Черепанов точно сядет. Учитывая, что за ним и кроме покушения на Ворона много всего… Выйдет он очень не скоро.       — Мне ты зачем все это рассказываешь?       — Отдай его нам. Ты же знаешь, где он.       — Почему я должен это знать? — вроде бы удивился Комолов. Гордеева в раздражении прикусила губу.       — Послушай, опера его ищут…       — Ищите да обрящете, — кивнул Джокер, перебивая на полуслове. Арина тяжело вздохнула, пытаясь справиться с собой. Ее безумно утомляла вся эта ситуация. Этот бесполезный диалог, больше похожий на киношное противостояние злодея и протагониста, эти театральные ужимки Комолова и его наигранное непонимание. Да и весь сегодняшний день… Визит Дружинина, а потом его пьяная истерика, поцелуй с Кириллом и их самцовые разборки в попытках ее поделить… Она просто сбежала. В тот момент ей отчетливо стало ясно: ничего не получится. У нее снова ничего не получится… Потому что никто из них ей не нужен. А тот, к кому неудержимо тянет, просто утащит ее на дно.       — Ладно, я хотела по-хорошему, — тихо сказала Арина будто сама себе. Достала из сумки телефон, включила и положила на стол экраном к Комолову. — Посмотри. Интересное кино, тебе понравится. Джокер бросил взгляд на экран. Челюсти сжались. Такой подставы он точно не ожидал. На видео они со Шрамом в темном переулке заталкивали в джип помятого Черепанова, чтобы отвезти его на беседу к Ворону. Какого хрена? Он знал все дворы, арки и переулки Охты — и знал все тихие уголки, где можно «пообщаться» с нужным человеком так, чтобы никто об этом никогда не узнал. Откуда вообще могло взяться это видео, если в том переулке никогда не было камер?       — Откуда это у тебя? — процедил Комолов сквозь зубы. Арина сделала нетерпеливо движение рукой, отмахиваясь от его вопроса.       — Долго рассказывать. Да это сейчас и неважно. Важно другое.       — Что именно? — уронил Джокер, не дождавшись продолжения.       — Сколько вам со Шрамовым дадут за похищение и убийство, — очень спокойно, как-то буднично ответила Гордеева, наблюдая за ним. — Я сильно сомневаюсь, что повезли вы его в какой-нибудь бар отмечать неудавшееся покушение. Скорее всего, сидит сейчас в подвале у Ворона и кается во всех грехах. А через недельку-другую его найдут где-нибудь за городом с простреленной головой и следами побоев.       — Это если найдут, — хмыкнул Джокер, уточняюще приподняв указательный палец. Арина со вздохом откинулась на спинку стула. Она знала, что просто не будет. Он станет упорствовать до последнего — и не факт, что она сумеет его переубедить.       — Не дури, — произнесла очень тихо. — Если Черепанов еще жив, у вас есть шанс. Пусть подпишет чистосердечное… Или ты думаешь, что двадцать с лишним лет на зоне для него лучше смерти?       — Не понимаю, о чем вы, Арина Ильинична, — развел руками Джокер. — Откуда мне знать, где заныкался этот ваш Черепанов? Но это он правильно сделал, за такой косяк Ворон с него спросит серьезно.       — Значит, не скажешь? Комолов пожал плечами.       — И рад бы помочь, Арина Ильинична, да только нечем. Уж придется вашим в кои-то веки напрячься и найти злодея самим. Арина кивнула и потянулась к мобильному.       — Жаль. В таком случае, мне тоже нечем тебе помочь. Придется отправить видео нашим. А дальше они сами разберутся. Алиби твое проверят, эксперт машину осмотрит. А там наверняка найдутся следы Черепанова. Интересно, Ворон станет тебя в очередной раз отмазывать? Шрамов-то понятно, он теперь его правая рука, а вот ты… Ну не знаю. Говорят, отношения у вас разладились. И киллера к нему ты привел. Может, он решит, что надо тебя уму-разуму научить? И поедете вы, гражданин Комолов, в тайгу лес валить… Джокер перехватил ее руку, стиснув запястье.       — А вы не боитесь, Арина Ильинична? — поинтересовался вкрадчиво. — Пришли ко мне одна, никому ничего не сказали… Шантажируете, обвиняете черт знает в чем. Как непредусмотрительно, гражданка начальница!       — Руку пусти, — спокойно приказала Арина и поднялась. — А теперь послушай меня. Сейчас ты позвонишь, я не знаю, Шраму, Ворону, черту лысому! И очень убедительно попросишь, чтобы Черепа доставили к нам в отдел. Кирьянов уже дал на него показания, все остальное дело техники. Если нет — отправляю видео Завьялову. Тебе решать. Джокер, ухмыляясь, смотрел на нее.       — И ты думаешь, я позволю тебе это сделать? Арина обернулась в дверях кухни:       — А что ты сделаешь? Убьешь меня? Джокер отвел глаза, мысленно чертыхаясь. Уязвимость. Мания. Болевая точка. Она знала, куда бить, черт бы ее побрал… Комолов вскинул голову, услышав шаги. Арина развернулась и прошла к столу, остановилась рядом, прижавшись боком к краю стола.       — Саша… Если бы она влепила ему пощечину, это не оглушило бы так. Когда Солнцева называла его по имени, он только мысленно усмехался. Он уже и не помнил, когда и кто называл его так. Ну разве что Ворон в минуты особого расположения. А еще — какие-то случайные девицы, не имевшие для него никакого значения. Но когда она произнесла его имя… Запрещенный прием. Как удар под дых, как битой по затылку, как дуло у виска. Джокер вскинул брови, насмешливо смотря на нее.       — Хм, Саша? А как же «гражданин Комолов» и вот это вот все? Вместо ответа она придвинулась ближе. Рука мягко легла на его плечо. Глаза — пыльные изумруды — были совсем рядом, и этот взгляд, такой усталый, тихий, встревоженный, что-то перевернул внутри. Встряхнул, вывернул наизнанку, опрокинул вверх дном. Ему… ему же не померещилось? В ее глазах и правда была тревога?       — Саша, пожалуйста… Я же никогда тебя ни о чем не просила. Но сейчас, пожалуйста… Первый и последний раз… Саша… Как под гипнозом он протянул руку к телефону, лежавшему на столешнице. Набрал последний номер среди исходящих.       — Шрам?.. Дело есть. Ты Ворону про Черепа уже сообщил? Не успел? Хорошо. Короче, сделаем так… Он уже закончил разговор и убрал телефон, а Гордеева все стояла рядом, как будто еще не верила. Он и сам не верил, что сделал это. Сдал ментам того, кого должен был привезти Ворону на расправу. Пошел против всех понятий и принципов, чтобы… Чтобы что? Не выглядеть в ее глазах конченым отморозком? Поздравляю, Джокер, ты окончательно двинулся крышей! Комолов резко тряхнул головой, заглушая ехидный внутренний голос. Поднялся, оказавшись напротив Гордеевой, заглянул ей в лицо, машинально отметив усилившуюся бледность.       — Ну что, Арина Ильинична, теперь ты у меня в долгу. Арина поспешно сглотнула, уходя от его взгляда.       — Я понимаю. Джокер усмехнулся, продолжая изучать ее лицо с каким-то болезненным интересом.       — Серьезно? И что же ты понимаешь? Арина сжала губы, нахмурившись.       — Очень нравится играть в кошки-мышки?       — Да я и не собирался. Просто спросил. С ума сойти! — нервно рассмеялся, покачав головой. — Второй раз за день иду на поводу у бабы и сливаю ментам человека вместо того, чтобы разобраться с ним по понятиям. Вот бы наши поржали, а, Арина Ильинична?       — Второй раз? — переспросила Арина непонимающе, пропустив мимо ушей реплику про «бабу» и про разборки «по понятиям». Джокер вскинул брови, глядя на нее с веселым недоумением.       — Ты это щас серьезно? Думаешь, я из уважения к погонам позволил тебе Кирьянова твоим сдать? Или, может, испугался, именно поэтому он сейчас в обезьяннике сидит, а не в подвале у Ворона?       — А… — начала было Арина, собираясь что-то возразить, но Комолов прищурился, наклонившись к ней, и вдруг вкрадчиво поинтересовался:       — Кстати, раз уж мы об этом… Не откроешь секрет, зачем ты сама к киллеру рванула? Еще и поделилась со мной, где он прячется… А ведь могла просто пробить адрес этой проститутки и своих оперов к ней послать. А вместо этого устроила целый маскарад, подставилась, а потом еще и позволила мне ему вопросы задать… Что бы это значило, Арина Ильинична?       — Да ничего это не значит! — вскинулась Гордеева, вмиг вспыхнув под насмешливым взглядом. — Комолов, знаешь что!..       — Знаю, — перебил он, стягивая с ее плеч пальто. — Знаю. Даже больше, чем ты сама о себе знаешь. Она должна была возмутиться. Оттолкнуть его, выдать что-то злое и хлесткое, развернуться, уйти… Но вместо этого стояла, парализованная его движениями, и наблюдала словно со стороны. Как он неспешно и по-хозяйски расстегивал пальто, как снимал его, как швырнул, не глядя, куда-то в угол. Как его руки парадоксально естественно легли на ее талию, как он придвинулся к ней, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. Ни единого глотка воздуха, пустоты, свободы. Свободы от того, что обездвиживало ее, не давая ни малейшего шанса к сопротивлению или хотя бы бегству… Поцелуй — как выстрел. Резкий, короткий, беспощадный. Контрольный. Это не шло ни в какое сравнение с теми почти подростковыми поцелуями с Одинцовым. Это было как падение в пропасть, как взлет под облака, как погружение на самое дно — на такую непостижимую глубину, с которой уже не выплыть.       — Ты скучала по мне? Хоть немного — скучала? Почему ему так важно было это услышать? Именно здесь и сейчас, когда рискует ее потерять. У нее есть этот ее Одинцов. У него — Марина и прорва косяков, ошибок, грехов, которые не переиграть, не исправить, не искупить. Но он не хочет думать об этом сейчас. Он просто хочет услышать от нее самое главное… Вместо ответа Арина крепче прижалась к нему, обвивая руками. Хотелось смеяться и плакать, а еще зажмуриться крепко-крепко — и вдруг представить, что больше нет ничего. Никаких тайн, ошибок, проступков и преступлений. Марины, Одинцова, Дружинина, ожиданий мамы, наивной веры Рыжова в ее неподкупность и правильность. Есть только они вдвоем — одни в целом мире, ограниченном просторной сумрачной кухней. А все остальное… да пошло оно, все остальное. Пусть катится, пусть летит к чертям, пусть, пусть, пусть… Пусть. Два поворота коридора в темноте. Тонущая в чернильных сумерках спальня. Пусть. Чуть слышно скрипнувшая кровать. Его руки, нетерпеливые, жадные, раскаленные. Пусть. Его ладони, его губы. Поцелуи — ожоги, укусы, печати. Принадлежать и властвовать. Властвовать и принадлежать. Может, в этом и есть весь смысл? Может… Пусть… Салюты под ребрами. Какие, к черту, бабочки? Вспышки, пожары, цунами и шторм — все и сразу. Стихийное бедствие. Только спасения ждать бессмысленно. И не нужно. Нужно нырнуть поглубже, захлебываясь солеными брызгами, обжигающим воздухом, ослепительным солнечным светом. И падать, падать, неумолимо, стремительно, сладко падать на самое дно… Пусть.