Я тоже слеп

–Тц, етижи пассатижи, – гаечный ключ соскочил с гайки, на которой была повреждена резьба, и ударил Шэнь И по пальцу. Огрубевшая от постоянной работы рука не почувствовала боли, но на ушибленном изгибе большого пальца проступили капельки ярко-красной крови, и она тут же смешалась со смолой, в которой был с ног до головы перепачкан мужчина. Пока незначительная ранка не разболелась, он облил руку водой и вытер её об когда-то белый, но теперь не менее грязный хлопковый фартук. Этого ему показалось достаточно, и он продолжил работу по починке старой тяжёлой брони. Рядом в куче металлолома, который Шэнь И использовал в качестве деталей для своей особой разработки, возилась детвора. Дети с интересом перебирали разодранные, подобно живой плоти, механизмы неизвестных и теперь уже неопределимых машин, и пробовали их разбирать своими крохотными, слабыми, но цепкими пальчиками. Гэ Пансяо вытянул ржавую деталь, похожую на ногу железной марионетки, и стал откручивать от неё всё, что поддавалось его слабым рукам, а затем в потных грязных ладошках поднёс учителю Шэню. –Вот, я ещё добыл! Они понадобятся? – переминаясь с ноги на ногу, этот пухлый мальчишка сиял от радости. Бросив на него взгляд , Шэнь И не мог ни в чём ему отказать и кивнул. –Я как раз испортил гайку, давай посмотрим, что из твоего улова мне подойдёт. Гэ Пансяо с малых лет проявлял особый интерес ко всему, что делал Шэнь И, поэтому он стал объяснять ему каждое своё действие на пути к выстраиванию полноценного доспеха. Вот и сейчас он подпустил его ближе и позволил самому определить, какая из деталек, покрывшихся его грязным потом, подошла бы на место испорченной. Цао Нянцзи тоже ошивался рядом с этим барахлом, но не осмеливался подходить слишком близко, боясь испачкать своё прелестное голубое платье с розовыми ленточками. Он предпочитал наблюдать за остальными на расстоянии, но чаще всего его взгляд просто подолгу томно оседал то на крепких плечах учителя Шэня, то на ловких пальцах и сосредоточенном красивом лице погрузившегося в своё дело Чан Гэна. Он ещё не определился, по кому вздыхал больше всего и к кому хотелось тянуться, поэтому поровну распределял свое драгоценное внимание между всеми красивыми людьми в округе. Естественно, Шэнь Шилю рядом не было. Он не был самоубийцей, который готов под палящим солнцем находиться рядом с накалённым железом и кучей грязных детей и вдыхать тяжёлые пары смолы. Он щедро оставил эту радость своему братцу, а сам остался прохлаждаться в тени под навесом у дома и потягивать цветочное вино. В целом, практически каждый летний день так и проходил. Обычно Шэнь И начинал что-то рассказывать, увлекая детей своими обширными познаниями во всех областях, но сегодня он был более молчалив и сосредоточен. Детей, как оказалось, это не сильно расстроило, и они продолжали к нему липнуть расспросами, томными взглядами или хотя бы нахождением рядом. Чан Гэн никогда не создавал много шума, но сегодня он был особенно тихим. Найдя всё в той же знаменитой куче мусора небольшой боевой нож, он взял у учителя наждачную бумагу и принялся шлифовать его от слоя ржавчины. Столь медитативное занятие должно было успокоить его душу и разум, подарить желанное равновесие, но вместо этого он углублялся в свои тяжёлые размышления, не замечая того, чем были занятые его руки. Чан Гэн был проклят, не иначе. Он плохо спал, и снились ему кошмары, сбежать от которых было практически невозможно. Иногда ему удавалось пересилить бурлящие в крови яды проклятия и проснуться сразу, прогнать все навязчивые образы и сделать вид, будто ничего не произошло. Но чаще всего кошмары насильно удерживали его мертвой хваткой холодных костей и горячей плоти, заставляя досмотреть очередное абсурдное видение, впитать его каждым своим кровеносным сосудом и каждой нервной клеткой, чтобы больше никогда не забывать. Он чистил нож, его пальцы немели, но он не чувствовал и не видел перед собой реальности. Его плечи практически ощущали нависающий над ним кошмар прошедшей ночи, а он убегал, сидя на месте, и его сердце рвалось из груди, останавливаясь. Этой ночью тьма кругом была особенно густая и имела бордовые подтёки, словно пространство кругом было не пустотой, а чревом огромного зверя, проглотившего его целиком. Чан Гэн не чувствовал своего тела. Возможно, за происходящим наблюдала его душа, может быть разум, а может.. А может быть это были его глаза. Только они. И перед ним стояло его тело. Этот мальчишка, носивший его имя, имел белоснежное лицо, болезненное и худое. Возможно он умирал, потому что его руки, ноги, пальцы начинали коченеть и двигались так, будто принадлежали деревянной марионетке. И эта марионетка была охвачена злыми духами, что истязала ее изнутри. Мальчик изгибался от боли, хватался неподвижными пальцами за худое лицо и раскрывал рот в немом крике. В глазах этого мальчика были видны двойные зрачки. Он довольно долго мучился, пока каждый его позвонок перемалывался в труху неведомыми силами, заставляя осесть на пульсирующий пол. Из последних сил Чан Гэн из сна запрокинул голову и негнущимися пальцами впился в свои глазницы в попытках выковырять из них глаза, что причиняли ему столько страданий. Но пальцы были настолько неуклюжими, что никакая новая попытка не дарила долгожданного облегчения. Подталкивая отёкшие руки более подвижными локтями, ёрзая по земле в поисках украденных сил, мальчик всё же вырвал глаза и сжал их в слабых ладонях. Пустые глазницы прикрылись складками обвисших век, а из тёмных щёлочек просачивались струи чёрной крови. Они рассекали белоснежные щёки ровными шрамами, добавляя жути и без того мёртвому лицу. Но мальчик наконец выдохнул с облегчением. Сглотнув попавшую в рот кровь, он полностью осел на землю и в ней же растворился, оставив после себя лишь два проклятых глаза. Только тогда Чан Гэн проснулся. Он схватился за своё лицо дрожащими руками и убедился, что его глаза всё ещё принадлежали ему, но закипающая в груди кровь всё ещё предчувствовала опасность. Мысли путались, и Чан Гэн никак не мог поставить их в ряд и понять, о чём он думает. Яркие образы увиденного обжигали его лицо и все внутренности, но вместе с тем его бросало в холодный пот. Встав с кровати на ватные ноги, Чан Гэн вышел на улицу в надежде охладить разум свежестью ночи. Но во тьме ночного неба он видел угрозу. Звёзды смотрели на него глазами с двойными зрачками. – " Значит ли это, что я в чём-то слеп? Или значит, что мне не стоит чего-то видеть?" – Чан Гэн чётко ощущал, практически был уверен, что этот сон был знаком, намёком на что-то, что ждёт его впереди. Что это не очередная игра его разума, желающая свести его с ума, это нечто большее, охватывающее каждую клеточку его тела. Но он никак не мог понять, что именно значил его сон. И теперь, стерев всю наждачную бумагу о толстый слой ржавчины, сколько бы он ни размышлял, так и не пришёл к определенному выводу. Потерев намозоленные пальцы, он поднял голову и встретился взглядом с нависающим над ним Шэнь Шилю, который, оказывается, всё это время пытался до него дозваться. –Не пытайся переиграть меня моими же картами, сопляк, – его дыхание опалило щёки мальчика цветочным ароматом алкоголя, но за ним всё ещё слышался более терпкий и неприятный запах лекарств. – Я знаю, что ты меня слышишь. Чан Гэн проморгался, рассматривая его красивое лицо, и осипшим от долгого молчания голосом произнёс лишь тихое: " ифу". Даже если он будет мучиться от адской боли в пламени преисподней, он ни за что не вырвет себе глаза, ведь иначе не сможет смотреть на своего ифу, а это мучительнее любой физической боли.