i liked the way you kiss me

— Свободна. ~~~ Что может быть интимнее уединения в комнате с приглушённым тёмно-бордовыми бархатными шторами светом. Что может быть интимнее обнажённых тел, открытых друг другу несовершенств и шрамов, прикосновений кожа к коже, влажных звуков слияния, обжигающего дыхания там, где мурашки должны пробрать с головы до ног. Что угодно. Что угодно, если это касается человека, которого любишь. Пересечение взглядов в толпе, связывающих тонкой нитью, видной только вам, изматывающие вечера над горами документов и усталось, разделённая на двоих, утреннее облако тишины в выходной день, когда о неловкости нет и речи. Петра старается. Честно старается доставить удовольствие, сильно любит, плюёт на себя, в который раз вырывает из груди истерзанное Аккерманом горячее, обливающееся кровью сердце и приносит на блюдечке ему же, чтоб он искромсал его вновь своим кинжалом, разодрал на кусочки или измельчил в кашицу, если угодно. И Леви мельчит, не скрывая своего равнодушия. А Петре обидно, до слёз обидно. Она плачет каждую ночь по возвращению в свою пустую холодную спальню после вечеров с капралом. После вечеров, в конце которых Аккерман её раз за разом выгоняет, как бы покорно она ни унижалась перед ним часами. Признаться, дольше двух часов их вечера не длятся. Леви не хватает терпения её выдержать. Он встречает Петру в своём кабинете с огромным диваном в цвет штор, попивает свой дорогущий виски. Для девушки стоит бутылка дешёвенького винца с прошлого раза. Или с позапрошлого. Или даже с конца той недели. Аккерман не касается этой бутылки, такое пойло только для неё. Петра упивается им перед началом, чтоб притупить все негативные эмоции и видеть только то, что ей нравится. Леви изучает её взглядом в поисках причины, которая даёт ей столько сил, чтоб мириться с его пренебрежением. Нет, он не раздавливает её намеренно, но и чувств Петры не щадит. Равнодушие — маска, за ней — живой интерес к тому, как далеко девушка готова зайти для него. Ему нравится её видок на полу перед диваном, ему нравится, как она целует его колени и бёдра, он чувствует, как она искрится внутри вся, когда робко трогает его торс, как тоскует по взаимности. Ей есть, по чему тосковать. После нескольких месяцев на службе, когда Аккерман вообще женщин не видел, между ними разгоралась нешуточная страсть. Пожар не жёг, но грел почти до боли. Леви упивался Петрой, Петра утопала в нём. Казалось, даже между самыми бесстыдными любовниками не было такого безумия, как между ними. Он до сих пор помнил, как девушка рыдала у него на плече на перроне, когда Аккерман уезжал вновь. И ему было жаль расставаться, до того момента, как взгляд зацепился за блондинистую голову, контрастно выделяющуюся идеальной прической среди всех голов толпы, поднимающейся в поезд. Леви уже тогда заинтересовался крупной статной фигурой, а на службе полностью познал Эрвина Смита и безоговорочно посвятил своё сердце ему. Петре об этом сказано не было. С командором Аккерман познал нечто большее, чем страсть и плотское желание. То было действительно переплетие судеб и соединение душ. Совсем неловкое начало, и Леви почувствовал себя молодой девицей, которую прошибает от каждого взаимодействия, слова, взгляда. Он действительно влюбился, как круглый идиот, даже корил себя за это поначалу, но Смит развернул и устроил всё так, что капрала накрыло приятным ощущением размеренной, осознанной и остепенённой любви. И ничего большего Аккерману не было нужно. По возвращению Леви, сливаясь с толпой, юркнул в такси и укатил к Эрвину, хоть и знал, что Петра будет встречать. Предпочёл нежным поцелуям грубоватые укусы, мягким женским объятьям — сильные мужские, щебетание с утра — хрипловатому басу, тревожным метаниям — хладнокровную рассудительность. Он пропал на неделю, прежде, чем вновь выйти на связь. За эту неделю Аккерман окончательно убедился в том, что со Смитом ему предначертано звёздами. Леви никогда не думал, что любит говорить, но с Эрвином он говорил обо всём. Обговорена была каждая мелочь. Даже Петра. — Дай ей своего времени. Затем дай понять, что оно кончилось. Затем объяснись, если не поймёт, — проинструктировал Смит в один из вечеров, когда всё располагало к чему-то роковому. Леви тогда кивнул и отпил ароматный чай с гибискусом из чашки. Это Эрвин запомнил, что он такой любит. Было приятно и Аккерман совершенно точно ни в чём не сомневался. Ещё месяц после этого разговора Леви честно старался давать какое-то тепло Петре. Выходило вымученно и неискренне, потому что пылал капрал не ею. На свидания с девушкой он приходил ледяным, неохотно отодвинув мысли о Смите на второй план, чтоб не просачивалось наружу ни тени чувств, которые вызывал у Аккермана его командор. Ко второму пункту плана Эрвина они скатились естественно: Леви просто перестал пытаться что-то изображать и недвусмысленно намекал, что как раньше больше не будет, порою даже весьма грубо, лишь бы явно. Ожидалось, что у Петры будет больше самоуважения, и подобные жесты её оттолкнут, но этого не вышло. Она продолжала искать причины в себе и пытаться исправляться. Аккерман был почти впечатлён таким упорством. Если бы проблема была в Петре, то ей удалось бы всё починить. Однако чинить не хотел Леви. И тогда он сказал: "Свободна". Девушка начала привычно собирать бельишко с пола, но капрал дёрнул её за подбородок, поднимая взгляд больших янтарных глаз на себя. — Ты свободна, — повторил он с нажимом, — совсем. Окончательно. Поняла? Ком к горлу сегодня подкатил прежде, чем Петра успела выйти за дверь. Пухлая губа задрожала, и она стыдливо прикусила её до крови. — То есть... — Да, — оборвал Аккерман, — больше не приходи. И не ищи со мной связи, — он так же резко отпустил её, рывком встал, отошёл к окну и отвернулся, складывая за спиной руки. — Ты не любишь меня... — еле слышно прошептала девушка, оставляя себе маленькую надежду слегка вопросительной интонацией, — нет... не отвечай. Больно. Глаза у неё предательски щипало, из лёгких выбило воздух, из тела — силы. А Леви всё равно ответил. – Не люблю, — он выдержал паузу, размышляя недолго, а потом решил высказать всё, как есть на душе, раз уж это последний их разговор, — Я люблю другого, — Аккерман кашлянул в кулак, — ...человека. — Нет... — Ты хорошо целуешься. Твои касания могли бы быть моими любимыми. Но не любима мною ты, а значит это бессмысленно и невозможно. — Пожалуйста... хватит. Не говори... — слёзы закапали на лаковый пол, на краешек ковра, оставаясь на нём темными пятнышками. Леви развернулся и указал на дверь, говоря холодно, будто отдавал приказ. — Уходи. Жалкое зрелище: не одеваясь, прижимая к груди бельё, захлёбываясь немыми рыданиями, Петра выскочила из комнаты. На середине коридора ноги подкосились, и она, споткнувшись, упала. Отползла к стене, подтянула колени к груди, зажала ладошкой рот и крупной дрожью затряслась в истерике. Оставшись один после хлопка дверью, Аккерман наконец с облегчением выдохнул. Покрутив колёсико, набрал номер службы такси и вызвал машину до адреса, который уже был роднее домашнего. Затем позвонил по другому номеру. — Я приеду. — Приезжай, — ответил успокаивающий голос на другом конце провода, — Я поставлю чайник.