Смердяков

      Смердяков лежал на своём новеньком кожаном диване, служившим ему постелью, в своей избе, тупо уставившись в стену. По стене суетливо ползали единичные тараканы-прусаки, просочившиеся сквозь рваные дыры обоев, и то и дело глухо опадали, сопровождая своё непродолжительное падение трелью крылышек. Когда тараканы ему наскучили, Смердяков отвернулся к спинке дивана и прикрыл глаза. Он был ужасно болен и угнетён одной неприятной думой. Дело в том, что ослабление ума, о котором говорили доктора и которого сам Смердяков страшно опасался, дало о себе знать в самой неприятной форме.       Глухой шорох тараканов был прерван робким стуком в дверь. Было ещё светло, и Смердяков подумал, что это Марфа Игнатьевна решила угостить его обедом, несмотря на то что давеча он отказался от еды. Это вторжение в минуту такого душевного расстройства даже почти разозлило его.       — Я ведь вам велел мне обед не подавать-с, — громко обозначил он, слегка отвернув лицо от спинки дивана.       Стоявший за дверью постоял с полминуты недвижно, а затем открыл дверь и вошёл в избу, обдав Смердякова холодом. Такой наглости от кого бы то ни было он никак не мог ожидать, и в порыве какого-то слишком уж несвойственного ему гнева резко подскочил навстречу вошедшему. Гнев мгновенно сменился глубочайшим удивлением: перед ним стояла Катерина Ивановна.       — Простите за бесцеремонность, Павел Фёдорович, но дело очень срочное и важное, — робко, но обстоятельно обозначила она. — Вы меня примите? Впрочем, я совершенно ненадолго.       Смердяков, всё ещё стоявший перед гостьей в агрессивной позе броска, плавно опустился на диван, не спуская с неё глаз. Катерина Ивановна взяла стул, стоящий подле стола, и развернула его к дивану, севши прямо напротив Смердякова.       — Вы меня узнаётё?       — Как же вас не узнать-с, Катерина Ивановна? Знаем-с, вот только узнать бы ещё, по какому поводу решили оказать мне такую честь...       — Полно вам, Павел Фёдорович, какая уж тут между нами всеми честь. Я к вам пришла поговорить по поводу Ивана Фёдоровича. Он очень болен и, к тому же, ему являются видения. Ему является сатана.       Смердяков вздрогнул и замер недвижно, затем задрожал и вновь замер. Затем вдруг как будто что-то осознал и вскрикнул:       — Сатана! А ведь и мне является сатана!       Катерина Ивановна приподняла бровь; она не была впечатлена реакцией Смердякова, наоборот, эта реакция её очень насторожила. Тем не менее она продолжила, как будто Смердяков сидел смирно и ничего не говорил.       — ...сатана пытается внушить ему, Ивану Фёдоровичу, что это он убил своего брата Дмитрия. После вашего последнего разговора Иван Фёдорович был одержим идеей: если отца убил не Дмитрий, а Смердяков, значит его убил и я. Тогда я его захотела на этот счёт успокоить и показала ему кое-что, письмо от Дмитрия Фёдоровича, доказывающее его вину. Иван Фёдорович успокоился и убедился, но это только внешне. Вот, к нему наведывается бес, его галлюцинация, и говорит ему: ты убил. Понимаете, Павел Фёдорович?       Смердяков плавно прилёг головой на подушку, лицом к спинке дивана, всё ещё дрожа конечностями.       — Будьте покойны... Иван Фёдорович не виновен, я не убивал.       — Мой бес, если хотите знать, — продолжил Смердяков, всё ещё отвёрнутый от Катерины Ивановны, — как раз об этом изволит сообщать-с. «Ты, говорит, лакей, незаконнорожденный сын своего барина, разверзший чрево бездомной полоумной Смердящей. Прельстился философией, дескать, всё позволено, и нет никаких императивов, а ты сам себе императив, сам себе нравственность, и можешь действительно кого-нибудь убить и ограбить. Но так ли это? Как видишь, не так. Ты лакей, и это твоя сущность, обусловленная происхождением-с. Рождённый ползать летать не в силах!       А вот Дмитрий Фёдорович, посмотри-ка! Как ты всю жизнь ему завидовал, этому баловню судьбы, которому всё досталось на блюдечке по факту происхождения: и тысячи, и деревня, и красавицы. Талантов у него якобы меньше, чем у тебя, ума меньше, но видишь сам: этот недостойный в твоём понимании человек берёт и убивает, и грабит! Да ещё и безжалостно расправляется со свидетелями. Вот ведь барская мораль, вот ведь императив! А ты не суйся: рождённый ползать летать не в силах!..»       Катерина Ивановна слушала Смердякова озабоченно, и вдруг её что-то осенило. Она вся встрепянулась.       — Смердяков! — так звонко сказала она, что тот вздрогнул и рефлекторно повернулся на неё. — Вы, кажется, жалеете, что не вы убили Фёдора Павловича?       Смердяков тупо уставился на неё и побледнел.       — У меня есть к вам предложение, Смердяков, выслушайте меня, пожалуйста. Завтра будет суд. Я вижу, вы больны; ничего, я к вам вечером пришлю врача, приглашённого специально из Москвы, он вас мигом поставит на ноги. Завтра на суде вы заявите, что вы убили и ограбили Фёдора Павловича. Вам ведь уже известно, в подробностях, как всё было? Если нет, то я вам отправлю в письменном виде, ознакомьтесь. Итак, вы сами сознаетесь, сами предоставите улики; это сыграет в вашу пользу, как и ваше состояние здоровья... Одним словом, конечно, мы предоставим вам возможность сбежать, Иван Фёдорович уже разработал какой-то план; но даже если это не удастся, вы выйдете на свободу ещё совсем не старым, а даже вполне молодым мужчиной. И вам, за вашу помощь, достанется много, много больше, чем достанется теперь за всю жизнь, слышите? Слышите, что я вам предлагаю, Павел Фёдорович?       Смердяков сидел неподвижно и жадно слушал свою гостью, видимо ужасаясь каждому новому её слову.       — Так ведь... у меня и улик-то никаких нет-с... — еле слышно выговорил он, как будто только в уликах вся проблема и находилась.       Тут Катерина Ивановна встала, запустила руку себе под шубу и достала оттуда свёрток бумаги; положила на стол, развернула: в нём оказалось три стопки радужных кредиток. Смердяков раскрыл рот и схватился за голову.             — Вот, — обстоятельно заключила Катерина Ивановна. — Самая настоящая улика. О тех полутора тысячах, которые находились при Дмитрии Фёдоровиче в ту ночь, никакой информации у обвинения нет: Дмитрий очень хорошо спрятал их в доме Трифона Борисыча в Мокром, их никогда не найдут, пусть хоть все обои да обивки поснимают. А ты вот, возьми да и выложи три тысячи, — откуда бы у тебя-то? А ну скажут: подкупили, решили подставить, чтобы спасти своего барчонка. А ты сразу начни, вот с этой своей философии об «императиве», не забудь о происхождении, о червяке, который летать не может... Обозначь социальность преступления! К тому же ты был там, да тебя даже и рассматривали как подозреваемого, — все поверят, все-все-все. А кто не поверит, доказать ничего не сможет. Ну, Смердяков, что хочешь сказать? Согласен али нет?       Смердяков всё ещё поглядывал на деньги. Когда он складывал их в пакет три месяца назад, ему не казались эти стопки такими внушительными; теперь же он не мог ими налюбоваться. Он посмотрел вверх на Катерину Ивановну. Перед ним стояла прекрасная богатая женщина, с ещё розовыми от холода щеками, в роскошной шубе. Не прошло и десяти минут, как она с робкой почтительности перешла с ним к абсолютному пренебрежению и барскому тону. «Почему? — должно быть, задумался в эту минуту он. — Потому, что она барыня, а я — слуга. Я её раб, и полностью ей принадлежу. Теперь она приказывает мне идти в тюрьму за преступление, которого я не совершал, — я не должен сметь возражать». Так рассудив, Смердяков вдруг опустился с дивана перед ней на колени и молча поцеловал ей руку.       Этот страшно неожиданный жест Катерина Ивановна расценила не иначе как благодарность за такую милость, и согласие. Довольно усмехнувшись, она кивнула, и не церемонясь по поводу прощания, молча покинула избу, оставив деньги на столе. Смердяков медленно поднялся обратно на диван, не отрываясь поглядывая на бумажный свёрток.       — Какова барыня! даже не побрезговала тут с тобой находиться, — прозвучал размеренный голос джентльмена, сидевшего теперь на том же стуле, на котором недавно сидела Катерина Ивановна. Смердяков раздражённо поднял на него глаза.       — Опять ты.       — Опять я, Павел Фёдорович. Ну, не томите, поделитесь своими мыслями на этот счёт. Станете или не станете подставляться завтра на суде? — джентльмен взял одну стопку радужных и принялся их считать.       — А как же мне быть-с... Вот, Катерина Ивановна...       — Какая Катерина Ивановна? — прервал мужчина, оторвавшись от счёта. — А, гостья-то ваша прелестная, которая не иначе как две минуты назад отсюда вышла, оставив за собой благородный шлейф? Да была ли Катерина Ивановна?       — В каком смысле: была ли?       — В самом прямом, Павел Фёдорович, — усмехнулся джентльмен, вернувшись к пересчёту денег. — Видите ли, вы по какой-то причине убеждены, что я — призрак, ваш сон, галлюцинация, болезнь и так далее; как впрочем и всякий, к кому я являюсь. Но вот поверить в то, что такая персона, как несравненная Катерина Ивановна, посетила ваши... скромные покои, вы почему-то в состоянии.       — Катерина Ивановна существуют-с, а бес — нет.       — Ну как же нет, вот он я, — с добродушной улыбкой указал на себя джентльмен. — Знаете ли, однажды я вступил в спор с одним очень умным, по его собственному мнению, литератором, который так же, как и вы теперь, решил заявить мне в лицо, дескать, меня нет. Знаете, какую шутку я ему за это устроил? Только он от меня ушёл, поскользнулся на разлитом масле и угодил головой под трамвай! Впрочем, вам ещё рано знать, что такое трамвай, это для вас будущее. Ну, а то что Катерина Ивановна по вашим представлениям действительно существует в реальности, — так и что же это меняет? А если бы к вам в избу пожаловал государь Александр Николаевич, вы бы что, сказали бы ему: «здравствуйте-с, ваше величество, ждали-с; желаете чаю?» Нет, Павел Фёдорович, тут надо быть последовательным: либо к вам вошла Катерина Ивановна, и тогда я тоже перед вами вполне реален; либо меня нет, я иллюзия, но тогда и Катерина Ивановна, посетившая вас давеча — точно такая же иллюзия.       — Да как же иллюзия! как же иллюзия! — замахал руками Смердяков. — А деньги? Деньги, вот, на столе, — тоже иллюзия?       — А вы подумайте, Павел Фёдорович. Катерина Ивановна вас не навещала, а деньги всё-таки у вас. Ну, как же так вышло? Сообразили?       — Нет.       — Ладно, — игриво протянул джентльмен, — даю подсказку. Тут недавно, около двух месяцев назад, одного одинокого барина убили и ограбили. Ну, сообразили?       Смердяков вскочил, но затем сразу же сел.       — Убил Дмитрий Фёдорович...       — Да что вы? А деньги где? Вот, у вас я вижу деньги, ровно три тысячи, сам теперь посчитал. А у Дмитрия Фёдоровича на момент задержания куда исчезла добрая половина?       — Так Катерина Ивановна же давеча обозначили-с, что Дмитрий Фёдорович их в Мокром...       — Да не было, не было же никакой Катерины Ивановны. Она такая же ваша фантазия, как, — ну, если настаиваете, — как и я. А вот деньги, реальные деньги.       — Но... я был в падучей...       — Вы её изобразили.       — Но Григорий видел отпёртую дверь-с...       — Да Григорий проспиртованный был, он и райские сады мог видеть, не то что какую-то там дверь!       Смердяков опустил лицо в ладони. Следующие несколько часов джентльмен объяснял ему своей ровной, убедительной манерой все обстоятельства убийства, которое совершил Смердяков, в самых мельчайших подробностях. Упомянул также и о том, как тот свёрток с деньгами в саду прятал, и как показания особым образом давал. Вдруг за дверью, в сенях, послышался чей-то голос.       — Ба, да ведь это же Иван Фёдорович к тебе пожаловал! Ну, Павел Фёдорович, оставляю вас наедине. А, деньги-то, деньги-то припрячьте, да хоть вон в чулок себе, не шокируйте так человека с первого же шагу!