1. Бессилие
8 марта 2025 г., 00:51
☽
Те, кто лишает свободы других, не заслуживают ее сами. И все же Кира, грозящий подмять под себя человечество, ожидает уловить ее слабое дуновение в порыве свежего весеннего ветра. Ведь он никого не лишает свободы — всего лишь приводит правило в исполнение. Но мир остается глух к желаниям своего Бога. На крыльце университета он заключает Лайта в клетку влажной духоты. Сверху припечатывает свинцовым одеялом пасмурного неба, а вместо согретого солнцем аромата молодой листвы легкие заполняет стойкий металлический запах озона и земли. Боковым зрением Лайт замечает знакомую фигуру в мятом белом джемпере и мешковатых джинсах. Последний штрих в картине мрачного узилища. L преследует его попятам с самой первой встречи. По словам отца, Рюдзаки — еще одно вымышленное имя детектива, — был затворником. Он почти не покидает своего штаба, меняет убежища каждую неделю и тщательно охраняет любую информацию, проливающую свет на его личность. Тем не менее, маниакальная скрытность не мешает сыщику ежедневно дежурить в стенах универа. В каждой аудитории он неизменно занимает место рядом со своим подозреваемым, фиксируя малейшее движение. Лайт знает это, потому что сам точно так же украдкой следит за Рюдзаки. Если уж приходится терпеть нездоровое внимание к своей персоне, то нужно извлекать пользу. Нельзя сказать, что результаты анализа были впечатляющими, но знать о методах расследования хоть что-то все же лучше, чем пытаться увернуться от правосудия вслепую. Очевидно, что в качестве стратегии детектив выбрал психологическое давление. Рано или поздно любой человек допускает ошибки, особенно, если его на это провоцировать. Но только не Кира — он-то хорошо понимает, как играть в эти игры. Всего-то нужно притворяться собой прежним — прилежным студентом, любящим братом и сыном, готовым пойти по стопам своего отца. Эта маска ему знакома, ведь когда-то она срасталась с кожей. Однако постоянный контроль изматывает. Каждый жест, слово, взгляд приходится просчитывать. Это не страх — бояться здесь нечего. Чем ближе L старается подобраться, тем очевиднее становится его отчаянное положение. Так, досадная помеха. Даже Рюк унывает — ведь и ему не достается заслуженной снисходительной усмешки, когда он театрально корчится у доски специально для Лайта, заскучав от серости будней. — Решил прогулять? — L встает на соседнюю ступеньку и, проследив за взглядом подозреваемого, поднимает голову вверх. — Не в твоем стиле. — Отца сегодня выписывают, — сдержано отвечает Лайт и спускается ниже. — Хочу встретить его дома. — Понятно. Кажется, будет дождь. Подвезти тебя? — Не откажусь, — как будто он может отказаться. Это будет подозрительно. Они же друзья, а дружескую помощь нужно принимать с улыбкой. В голове проскальзывает абсурдная мысль, что затянутое серыми тучами небо было запланировано детективом с самого начала. Словно это он придумал дождь и решил обрушить его на Токио именно в тот день, когда Лайт лелеял надежду в одиночестве прогуляться до дома. Глупо, но проще злиться на L, чем на вселенскую несправедливость Дорога занимает не дольше пятнадцати минут. Не так уж и много, но после пяти дней неустанного бдения, Лайт начинает считать каждую секунду до своего освобождения. Одно утешение — поездка проходит в тишине. Машина останавливается перед домом Ягами. Дождь действительно начался. За несколько секунд по дороге к крыльцу Кира промокает до нитки. — Лайт, — подросток останавливается и оборачивается к машине. Безжизненные черные глаза обращаются к нему через открытое окно. Они не отражают свет, как у нормальных людей. Матовые, словно два остывших уголька в пустых глазницах. Даже темные круги под ними похожи на сажу, будто бы сыщик моргнул пеплом. — Хороших выходных. Лайт кивает и неловко машет рукой на прощанье. Стоило оно того, чтобы заставить его провести еще несколько секунд под ливнем? Глупый вопрос, ведь смысл всей жизни детектива, кажется, сводится к тому, чтобы доставить Кире как можно больше неудобств. Дома никого. Отец в больнице после инфаркта. Мать, вероятно, сейчас помогает ему с выпиской. Саю после школы должна зайти к друзьям. Так что у Киры остается еще пара часов безмятежного одиночества. Можно вписать на разлинованных страницах десяток-другой имен, не беспокоясь о том, что правосудие будет прервано семейной болтовней. Лайт разувается и зачем-то бросает звенящее эхом «я дома». В этом нет нужды — приветливый скрип ступеней по пути в комнату и без того извещает пустоту о прибытии Бога в свою обитель. На пороге комнаты вдохновение угасает. Дверная ручка стоит ровно. Она всегда выравнивается при хлопке, но он специально отклоняет ее на пару сантиметров, чтобы определить, не заходил ли кто-то в его отсутствие. Эта привычка завелась у него с одиннадцати лет, когда он впервые заметил эту особенность после ремонта. С появлением Тетради арсенал обнаружителей проникновения расширился еще двумя простенькими, но эффективными приспособлениями. Беглый взгляд вниз. Бумажка-ловушка на месте. Плохой знак. Сестра и мать не заметили бы это препятствие. Толчок двери — щелчок. Грифель, вставленный в железную петлю с хрустом разламывается пополам. В этот раз нарушители покоя заметили вторую ловушку. Или же он просто забыл сместить ручку. — Пойдем лучше яблок возьмем, — подает голос Рюк. Лайт ничего не отвечает и вешает промокший пиджак в шкаф. Если слежку установили снова, то отцу вряд ли об этом сказали. Он бы не позволил наблюдать за своей семьей, не имея возможности контролировать происходящее из больницы. Но ради чего сыщику нарушать свои и без того натянутые отношения с полицией? Заместитель директора Ягами и так остается последним, кто терпит его выходки. — Ты сегодня мрачнее тучи. Это из-за того детектива? А он неплохо тебя достал, да? Подросток кашляет в кулак и проходит к рабочему столу. Он садится на стул и разбирает портфель, надеясь, что Рюк уловит закономерность без подсказки. — Ну чего ты молчишь, Лайт? Мне и так сегодня четыре лекции пришлось слушать. Знаешь, я не понимаю, чего это вы, людишки, так рветесь эти знания получать. Скука же смертная. Подросток чешет ухо, глядя прямо в глаза Богу Смерти, который, изогнувшись, положил голову на стол. — А-а! — понимающе восклицает Рюк. Ему почему-то становится весело от предвкушения новых приключений в стиле шпионских фильмов, хотя страдать он будет не меньше, чем сам Лайт, если теория подтвердится. — Ты думаешь, они опять свои штуки тут понаставили? Видимо, ты сильно L глаза мозолишь, хе-хе-хе. Тенистые крылья мечутся по комнате, обшаривая розетки. Лайт тем временем выводит в тетради бессмысленные интегралы, создавая видимость усердной учебы. — А ты прав, Лайт! — голос из вентиляции гулко отражается от стен. — Уже четыре нашел. Шариковая ручка трещит от нажима. Разве одного раза недостаточно, чтобы понять, что это бесполезно? Мало, что ли, преследовать его в универе, теперь опять камеры?! Главное, чтобы еще хвост не приставили, иначе он совсем загнется. Хорошо хоть, взял за привычку составлять список жертв на три недели вперед каждые выходные. Но L не купится на смерть преступников, чьи дела освещались до установки камер. Новых тоже карать нужно. Лайт стискивает челюсти — без нового мини-ТВ не обойтись, а денег… Придется менять тактику. А этот мерзавец ему еще и хороших выходных пожелал. — Кажется, нашел все! На этот раз скромнее, — рапортует Бог Смерти, и подросток довольно кивает. В прошлый раз он уже находил слепые зоны, а значит, сможет и сейчас. — Подожду тебя на улице. С этими словами костлявая фигура просачивается сквозь закрытое окно и летит к ближайшему столбу. Издалека он похож на безобразного облезлого коршуна, выслеживающего добычу. Лайт почему-то невольно ежится, вспоминая, что и сам для Рюка в некотором смысле подобие добычи. Пока развлекает — живой. Но если… — Черт, опять в канцелярский не зашел, — притворно вздыхает он и подходит к окну. Дождь все так же упрямо барабанит в стекла. Выходить отчаянно не хочется, но Рюк не простит, если не получит своего заслуженного вознаграждения. Ну, простить то может и простит, а вот слушать поток упреков без возможности ответить не слишком приятно. Оставляя попытки натянуть сырой пиджак поверх рубашки, Лайт спускается вниз и обнаруживает, что оставил бумажник в кармане. Идиотизм. Как можно забыть кошелек, когда идешь за покупками и, к тому же, рассчитываешь убить нескольких преступников по пути, записав их имена на аккуратно вшитых в телячью кожу клочках Тетради Смерти. Разозлившись на себя, он уже разворачивается к лестнице, но его останавливает писк дверного звонка. Для возвращения родителей рановато. Кардиолог по пятницам работает в ночную смену, а значит, отца раньше шести выписать не должны. Но, может, медицинское заключение подготовили заранее? В любом случае некстати. Ему нужно время на подготовку плана. Хмурясь, Лайт отпирает замок. Тяжелая дверь нехотя поддается, открывая вид на крыльцо. Но на пороге стоит не отец — крепкий незнакомец в потертой куртке, на вид чуть старше его самого. — Добрый, — голос низкий, скрипучий, как ржавые петли, словно этот парень выкуривает по три пачки сигарет в день. Да и пахнет от него соответствующе: в нос бьет густой смоляной запах перегара, смешанный с кислым душком немытого тела. — Чем могу помочь? — холодно осведомляется Лайт. — Твою тетрадку принес. Ты в универе забыл. Размеренный шум дождевых капель мгновенно стихает. Внутри все сжимается в ледяной ком. Тетрадь? Камеры, а теперь еще и этот незнакомец с тетрадью? Неужели при повторном обыске обнаружили содержимое двойного дна в ящике стола? Пальцы невольно врезаются в дверную ручку до побелевших костяшек. — Ка… кую тетрадь? — голос звучит чужим, будто кто-то другой говорит его голосовыми связками. — Да какая-то с конспектами. Не пропустишь? Дождь же. — Внутрь? — тупо спрашивает Лайт, лихорадочно соображая. А вдруг это еще один владелец Тетради, и сейчас достанет ее прямо под камерами? Рюк говорил, что он не первый Бог Смерти, решившись развеять скуку, сбросив артефакт в мир людей. Нет, такого допускать нельзя. — Простите, но я уверен, что ничего не забывал. — Гляди сам, — незнакомец ковыряется в рюкзаке. Лайт замечает странную выпуклость у молнии — слишком угловатую для книг… Щелчок предохранителя. Блеск стали. — Так, может, пропустишь? — мужчина делает шаг вперед, перекрывая вход. Ствол покачивается в такт хриплому дыханию. По спине пробегает дрожь. Лайт отступает, мысленно прокручивая исходы событий. Если этот тип настроен серьезно, то дела совсем плохи. Кира не сможет убить его под камерами, да и орудия под рукой нет. Камеры! Это не совпадение. Плечи облегченно опускаются. Это всего лишь уловка Рюдзаки — он, видимо, хочет посмотреть на ритуал убийства в реальном времени, загнав Киру в ловушку. Недурно, L. Но все же недостаточно хорошо. Все, что нужно сделать, — это сыграть достаточно убедительно. Но изображать страх Кира не станет. Он не собирается доставлять детективу такого удовольствия. Просто скрутит этого болвана, как учил отец, и вызовет полицию. Пускай L потом объясняется. — Вам что-то нужно? — спокойно вопрошает Лайт, с презрением осматривая нежданного гостя. Густые брови, заплывшее лицо — вероятно, от злоупотребления алкоголем. Широкий в плечах, сутулый, одет достаточно бедно. На роль злоумышленника отлично подходит. Но все же что-то в нем пугает — взгляд, понимает он. Зрачки пульсируют, постепенно поглощая грязно-серую радужку. Незнакомец заходит в прихожую и пинком захлопывает за собой дверь. Ледяное дуло упирается в грудь Киры, и тот делает пару шагов назад. — Убить всю твою поганую семейку. В горле застревает нервный смешок. Очень убедительная причина. L мог бы и постараться, чтобы придумать что-то менее пафосное. — Зачем? — Затем, что ты и твой папаша-ублюдок уничтожили мою! — срывается на хриплый крик мужчина, сокращая дистанцию. — Я тебя даже не знаю, — пожимает плечами Лайт. Резкий взмах. Кулак врезается в лицо. Лайт пошатывается, едва удерживая равновесие, и в бешенстве пятится к стене. Не слишком ли для проверки?! Хотя, стоит вспомнить Линд Л. Тейлора. Весьма показательная демонстрация моральных принципов детектива — точнее, их отсутствия. — Ты убил моих родителей! — еще один выпад, но Лайт, пришедший в себя, уворачивается. Бах! Заряженный?! Звон в ушах. Треск осыпающейся штукатурки. Лайт медленно отступает назад, чувствуя предательскую дрожь в коленях и шум испуганной крови в висках. В стене, на несколько сантиметров левее его, зияет дыра от пули. Пусть это всего лишь часть представления, но, если этот придурок будет палить без разбора, он и задеть может. Черт, L вообще отдает себе отчет в своих действиях?! Кира при всем желании не может его убить, не зная имени и не имея Тетради под рукой. — Кайто Химура — помнишь такого?! Лайт осторожно кивает. Он помог отцу раскрыть это дело около года назад, а затем записал имя в Тетради. Кайто был педофилом. Шесть детских смертей — шесть причин не сожалеть. Мир стал только лучше, изрыгнув этот отброс в небытие. L, несомненно, это выяснил. Складная история — сразу два мотива для причинения вреда Кире. Ведь он сначала поймал ублюдка, а затем и прикончил. — Он был чудовищем, — фыркает Лайт. — Он был моим отцом! Я — Акито Химура! — мужчина одним прыжком подскакивает ближе, выбрасывая вперед руку с пистолетом. Удар приходит снизу — челюсть хрустит, пол уплывает из-под ног. Сквозь глухую пульсацию в висках пробивается скрежет взводимого курка. — Урод Ягами Соитиро посадил его! А знаешь, что он сказал на суде?! Лайт делает шаг к стене, хватаясь рукой за бетонную опору. Голова раскалывается от удара. На языке — медный привкус гнева. Гребаный Рюдзаки. Это уже не смешно! — Он всем рассказывал, как своим сыном гордится! Видите ли, именно он на преступника вышел! А знаешь, что с моей семьей произошло?! — изо рта незнакомца брызгает слюна. — Мать сгорела от горя! Сестра попала в детдом и покончила с собой! Мужчина двумя широкими шагами сокращает дистанцию и вновь заносит кулак для удара. Лайт перехватывает руку. Пользуясь мгновенным замешательством, тянется ко второй, намереваясь вывернуть пистолет… Бах! Выстрел с жутким ревом проносится прямо над ухом. Щеку обжигает горячий поток воздуха. От внезапного ужаса хватка на запястье преступника слабеет, и его тут же с размаху впечатывают в стену. — Ты че, подраться захотел?! Самодовольная мразь! — удар в солнечное сплетение вышибает воздух из легких, и Лайт, схватившись за живот, оседает на пол в попытке восстановить дыхание. Голова взрывается от боли, недостатка кислорода и панических мыслей. Табельное оружие отца в сейфе в гостиной — он знает код, но не успеет дойти. До кухонного ножа десять шагов. Слишком далеко. Достать обрывок Тетради — сорок секунд… Нет, нужно успокоиться. L в любом случае наблюдает. И к тому же клочок бумаги под циферблатом часов слишком мелкий, а он даже не уверен, как правильно пишутся кандзи имени этого урода. — Сиди и слушай! — Химура пинает его носком грязного ботинка в лицо. — Пошел нахер, — зло выплевывает Кира сквозь прижатую к носу руку. Где-то за пределами боли зреет ярость — черное, маслянистое чувство, знакомое с тех пор, как он впервые коснулся Тетради. Он тот, кто станет Богом нового мира, очищенного от такого мусора, как Кайто Химура. Никто не смеет с ним так обращаться. И этот тип, и L поплатятся за это унижение. Лайт собирается подняться, но попытку пресекает леденящее прикосновение ко лбу. Мужчина над ним безумно улыбается.𞋎
L прибывает в гостиницу, служащую ему временным штабом, стягивает с себя промокший белый джемпер и на смену надевает точно такой же. В номере тепло, сухо и пахнет свежесваренным кофе, но сыщик мигом вылетает из уютного помещения и направляется в полумрак оперативной комнаты. Тридцать две камеры в доме Ягами, четыре монитора. Неэтично, конечно, обманывать шефа полиции, но мудрость Киры гласит, что цель оправдывает средства. Дело стоит на месте, Ягами Лайт топчет мир, вальяжно поправляя корону, и сыщик не собирается покорно ждать следующей ошибки, чтобы сбить ее с головы. L окидывает взглядом экраны, на которых с разных ракурсов просматривается комната подростка: пришел, скинул вещи, достал конспекты. Но самого Лайта нет. Сыщик горгульей приземляется в кресло и раздраженно прикусывает палец. Конечно, камеры — только часть плана. С завтрашнего дня подросток должен присоединиться к следственной группе, а в свободное время за ним будет присматривать полицейский. Но все же был шанс, что в этот раз слежка пройдет незамеченной: Ватари доложил, что в дверной петле был найден еще один датчик проникновения — карандашный стержень. Весьма изобретательно, и только подтверждает общую картину подозрений. Ни на кухне, ни в гостиной подростка нет. Выходит, была еще и третья ловушка, которую взломщики не нашли. Вряд ли кому-то в такой ливень захочется добровольно выходить на улицу — значит, Киру что-то вынудило покинуть теплое убежище. Досадно. Но, с другой стороны, будет приятно посмотреть на крах привычного самодовольства, когда тот поймет, что в этот раз его окружили со всех сторон. Детектив без энтузиазма щелкает клавишу переключения, и замирает. Лайт, скорчившись от боли, осел на полу прихожей, а над ним стоит какой-то мужчина с пистолетом. Что за… L увеличивает изображение. Внутри пробегает неприятный холодок при виде подростка. На плече, облаченном в белоснежную ткань рубашки, россыпью темных пятнышек просматриваются брызги крови. Грудь часто вздымается, а в дыхании даже через искажение прослушивающих устройств узнаются хрипы. Но при всем этом на лице читается характерная надменность. «Сиди и слушай!» Голова Лайта отлетает назад от внезапного удара ногой, с глухим стуком сталкиваясь со стеной. «Пошел нахер». Незнакомец направляет ствол на Лайта, и L судорожно вздыхает, не понимая, что происходит. Подросток не выглядит напуганным несмотря на явную грозу — скорее, разъяренным. Это что, какой-то спектакль? Нет, глупость. Прошло чуть более получаса с тех пор, как сыщик высадил своего пассажира перед крыльцом. Для организации такого представления потребовалось бы больше времени. Да и смысла в этом тоже нет — что он покажет таким образом? Что не убивает преступника, хотя тот у него как на ладони? Чем бы ни было все происходящее, к замыслу Киры оно отношения не имеет. — Ватари, — детектив продавливает кнопку связи. — Срочно вызывай полицию в дом Ягами. Тем временем сам он оглядывает место преступления, и с тревогой замечает на стене два пулевых отверстия. Кем бы ни был этот преступник, он явно пришел с намерением причинить вред — не просто грабеж средь бела дня. Но слова «пошел нахер» не слишком похожи на попытку усмирить злоумышленника или дипломатические переговоры, а значит, Лайт не переживает за свою жизнь. Выходит, он все же не заметил слежку и сейчас продемонстрирует способность Киры к убийству? «А тебе смотрю, жизнь не дорога?» Пинок по ребрам. Тихий стон. «Будешь просить прощения, а?» Лайт убирает руку от носа, открывая для взгляда окровавленное лицо, сплевывает на пол и поднимает горящий ненавистью взгляд на своего мучителя. Но тот по-прежнему жив, и за эту непочтительность трижды пинает подростка в живот. L обреченно стонет и прячет лицо в ладонях. Идиот. Если не собирается убивать под камерами, то должен хотя бы попытаться потянуть время, а не корчить из себя властелина мира, провоцируя преступника. Неужели Лайт не видит, что этот тип опасен? Внезапная догадка вонзается в сознание ледяной иглой. Этот придурок обнаружил камеры и думает, что L подослал головореза выбить из него признание. Черт бы побрал этого Киру! Сыщик зло вгрызается в большой палец, соображая, как сообщить, что это не подстава, и нужно спасаться. Он хватает мобильник и в спешке набирает номер подростка, наблюдая, как тот корчится от очередных ударов сапогом. Идут гудки. «Кто это?! Посмотри!» Лайт приподнимается, шипя и морщась от боли, и достает телефон из кармана. Похоже, у него сломаны ребра — плохо дело. «Неизвестный… номер», — слабо отвечает Лайт, падая обратно на пол. На его лице проступает ужас понимания — номер L всегда отображается текстом как «неизвестный номер». Преступник хватает телефон и швыряет подальше. Он замахивается кулаком, и руки подростка взметаются вверх в беспомощной попытке прикрыться. Незнакомец смеется. «Че, не такой уж ты и смелый?» Удар. Лайт тихо вскрикивает. Удар. L утыкается лбом в колени и прижимает ноги ближе к груди. Сам того не подозревая, он расставил Кире смертельный капкан. Очевидно, в чрезмерной самоуверенности и надменности подростка, которая обострила ситуацию, его вины нет. Но камеры… Всего этого можно было бы избежать, если бы не они. Но теперь, даже если он и прервет трансляцию, на ситуацию это не повлияет. Кира ведь об этом не узнает, да и сам детектив не забудет увиденного. Либо Лайта забьют до смерти. Либо он подставится и казнит преступника на глазах у L. Если, конечно, у него достаточно данных для убийства. Пугающая мысль пробегает по хребту электрическим разрядом. Сыщик включает на одном из мониторов сохраненные записи, проматывая видео до появления незнакомца на пороге. По временной отметке он понимает, что с того момента прошло всего шесть минут. Если бы только он позвонил чуть раньше… «Слушай, — хрип с трансляции мигом поглощает все внимание сыщика, и тот поворачивается к основному экрану. Подросток хватается рукой за стену, явно намереваясь подняться. — Я соболезную тебе, правда». Попытка встать блокируется пинком в живот, но Лайт не издает даже сдавленного стона. «Моя семья…— он с шумом втягивает воздух, — не скоро вернется… а ты уже дважды стрелял. Полиция должна уже спешить… если уйдешь сейчас, я ничего не скажу». L до боли впивается пальцами в подлокотники кресла. Доводы Лайта звучат рационально: преступник пока что может быть обвинен только в нанесении тяжких телесных, и разумнее всего ему было бы скрыться сейчас, до приезда полицейских. Вот только для этого типа подобные слова могут звучать как сигнал к немедленной атаке. Где-то со стороны L слышит из динамиков крик нападающего, рассказывающего о своем отце. «Я — Акито Химура!» — сыщик с некоторым облегчением выдыхает. У Киры есть имя. В крайнем случае он сможет разобраться сам. L выключает записи, полностью обращая внимание к трансляции. Лайт судорожно изгибается, подавляя крик после нового удара. «Много болтаешь, пидор!» — но все же Химура дергается в сторону, заглядывая в кухню. Высматривает патруль — понимает сыщик. — «Ну, и где твои копы?!» «А ведь точно…» — сиплый голос превращается в низкий рык. Он наклоняется и хватает Лайта за волосы. — «Ты у нас пидор, верно, красавчик? Любишь, когда больно?» У L скручивает внутренности от дурного предчувствия. Он до треска пластика вдавливает кнопку связи. — Ватари, где полиция? Сколько они еще будут ехать?! — Еще двенадцать минут. Две машины уже выехали. Двенадцать… черт, не будь идиотом, просто прикончи его! — Как быстро мы доберемся на вертолете?! — Боюсь, так будет дольше, Рюдзаки, — обеспокоено говорит Ватари. — Если начать готовиться к взлету сейчас, то до ближайшей посадочной площадки доберемся не раньше, чем через двадцать минут. — Тогда едем на машине! Сейчас! — срывается на крик детектив, хватая ноутбук со стола. Цепляет на голову наушники, пинком вышибает дверь и спешит к лифту. Он старается не думать о том, насколько это бессмысленно. От дома Ягами до отеля полчаса пути. Полчаса назад он сам привез Лайта в эту ловушку. Лифт гудит, будто издеваясь. Каждая секунда скребет ножом под ребрами. L давит на кнопку закрытия, пока не немеют пальцы. Хладнокровие, отточенное за годы практики частным детективом, крошится как старый гипс. Раньше он спокойно смотрел жуткие записи с мест преступлений. Но конец всегда был известен. А сейчас он не знает, что может произойти за следующие двенадцать минут, и каждое предположение неподъемным грузом вины давит на грудь. «На колени, сука!» — голос лезвием рассекает эфир. L прислоняется к стене лифта. Ладони скользят от пота. У Киры есть имя. Химура уже должен быть мертв. Неужели, он ошибся в своих подозрениях? Бессилие заползает в глотку едким дымом. На экране Лайт вжимается в стену, как в последний щит. Но спасения не будет. Никто не ворвется в эти проклятые двенадцать минут.☽
Лайт дрожит всем телом, как загнанный зверь в клетке. Ему никогда в жизни не было так хреново. Он уже понял, что это не гребаная проверка. Но к этому моменту он успел разозлить это животное так, что тот превратил его лицо в месиво. Боль пульсирует в разбитой челюсти, смешиваясь с металлическим привкусом крови. Сквозь шум в висках пробивается леденящий скрежет голоса: — На колени, сука! Лайт сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сердце отчаянно скачет в глотке, перекрывая слабое дыхание. Он должен что-то придумать. — Послушай… Пальцы подбираются к запястью левой руки и, дрожа, находят крохотную заводную головку часов. Плевать на камеры. Плевать на L. Но его прерывают на втором обороте из необходимых четырех. Грубая лапа впивается в волосы, швыряя его на пол. Лайт успевает подставить ладони, чтобы не удариться лицом. Хруст. Мизинец вывернут под неестественным углом, и он сдерживает крик, кусая язык до крови. — Открывай рот. Лайт стискивает челюсти. На глянцевых полосах паркета мелькает размытое отражение былого могущества. Разбитый. Изломленный. На коленях перед мусором, который должен сметать. Химура дергает за волосы, запрокидывая голову. В натянутом горле застревает ком — то ли кровь, то ли проглоченное бессилие. Черт, чем занят Рюдзаки?! Звонок был точно с телефона L. Неужели он и правда ждет, что Лайт убьет этого ублюдка?! Но он не может! Или, может, помощь уже в пути, и нужно еще немного потянуть время? От дома до отцовского участка около пятнадцати минут езды, так сколько уже прошло? По ощущениям где-то около вечности. Но Рюдзаки бы не стал оставлять его одного с этим уродом… или стал бы? Что он, собственно, знает о детективе? Только то, что он мечтает упечь Лайта за решетку и не брезгует аморальными методами. Так с чего он будет помогать Кире? Ну конечно… L, наверняка, сидит в штабе и забавляется, глядя на унижения своего врага. Глаза предательски обжигает солью. — Черт, — шепчет он, осознавая свое положение. Химура издает отрывистый лающий смешок гиены, нашедшей падаль. — Открой, или я их выбью, — ледяная сталь обманчиво нежно очерчивает горящую огнем скулу. — Считаю до трех. Лайт смаргивает ненавистную влагу с глаз. Черт возьми, да где Рюк?! Где гребанная полиция?! Неужели никто из соседей не слышал выстрелы?! Он медленно открывает рот, и Химура грубо проталкивает в него ствол. Лайт испуганно дергается назад, но волосы крепко зажаты в кулаке. — Шевелись, или мозги разнесу! Холод давит на небо. Лайт зажмуривает глаза и дрожащими губами обхватывает металлический цилиндр. Зубы стучат о сталь. Он двигает головой, мысленно пытаясь отделиться от своего тела. Это всего лишь оболочка. Не он, не Кира. — Видишь, какой покладистый, — с издевкой шепчет ему на ухо мужчина, обжигая гнилостным дыханием. Пальцы шлепают по щеке, оставляя липкие полосы пота. Химура вытаскивает ствол и скалит зубы. — А теперь покажи, на что годится твоя дырка. Адреналин взрывается в жилах. Лайт бьет локтем в пах, вырывается, падает, ползет к двери. Он вновь ищет трясущимися пальцами циферблат на кожаном ремешке, пытаясь подняться на ватных ногах. Но тень настигает его у порога. — Нет! — крик тонет в хрусте костей под ботинком. Сломанная рука наливается свинцом, но боль уже не важна. Он все еще может шевелить пальцами. Нужно приложить все силы, дотянуться… Химура с силой прикладывает его головой о пол и наваливается сверху. Перебитые ребра протяжно ноют под рубашкой. На секунду мир заканчивается: проваливается в мягкий сумрак, унося за собой боль и стойкий запах ржавчины. Но искушение забвеньем разбивается в дребезги о визг молнии на ширинке. — Рю-ук! — Лайт надрывает голос, сокрушая криком расколотую грудь. Но в ответ лишь шорох ткани. С него грубо стягивают брюки. Он брыкается ногами, рвется вперед, подтягиваясь на пальцах уцелевшей руки, но чужие бедра хватают в крепкие тиски, удерживая на месте. Ремень со стуком падает на пол. Никто не придет на помощь. Попытки пошевелить правой рукой лишь сигнализируют пульсирующей болью. Это конец. Его изнасилуют. Смешают с грязью, которую он хотел стереть с земли. Он сгинет как размазанный по асфальту червяк, здесь — в своих чертогах, где воплотился божественной аватарой. Тело вибрирует от мелкой дрожи. Из груди раздается тихий смех — треск, с которым ломается хворост. — Смешно тебе? — затрещина теряется в общем потоке боли. Кира проклинает это чудовище за своей спиной. Но проклятия так же бессильны, как и он сам. — Ты… сдохнешь… — шепчет Лайт, но сам не верит своим словам. На месте, где только что была ткань боксеров, гуляет прохладный воздух. Он ничего не может сделать. Он хотел спасти мир, но теперь не может спасти даже собственные штаны. Липкое прикосновение к обнаженной пояснице, которое хочется стереть наждачной бумагой. Сильные руки намеренно грубо сжимают ягодицы, раздвигая в стороны. Анус инстинктивно сжимается от давления чего-то твердого. Подросток тихо шипит, стараясь подавить рвущийся наружу отчаянный вопль. — Тугой, — хмыкает насильник, отстраняясь. Секундное облегчение, мимолетный проблеск надежды. Но в реальность возвращает громкий шлепок по коже — погребальный звон по былому величию. Плевок. Омерзительное, влажное, вязкое касание, и от унижения из глаз текут слезы. Так не должно быть. Он должен истреблять этот мусор, а не тлеть под ним, как растоптанный башмаком окурок. Слабая попытка вырваться, но Химура этого даже не замечает. Теперь Кира едва может дышать, не то что дать отпор. Давление на сфинктер усиливается, и грудь разрывается пополам от протяжного воя. Он обещал себе, что не издаст ни звука, что будет молчать, вгрызаться зубами в разбитую губу до онемения челюсти. Клялся, что не доставит своему палачу такого удовольствия. Но даже здесь оказался слишком слаб. Все тело пронзает боль. Но не та, которую он ждал. Не агония, взрывающая мир как искра баллон с газом. Не мгновенная вспышка, разбивающая время на осколки, лишая мертвенное тело остатков чувствительности. Не сакральное очищение огнем, не искупление в пепле, не путь в небытие, вымощенный быстрой пыткой. Медленная. Липкая. Раздирающая нутро, но удерживающая в тисках. Впившаяся как ржавый гвоздь — крутит, крутит, крутит, но не позволяет телу распасться на куски. Воля сгорает изнутри, как выжженный свечой кислород под колпаком. Плоть плавится, оставляя пятна воска на полу. Можно вытерпеть. Можно пережить. Но каждая клетка молит о смерти — быстрой, спасительной. Химура с силой насаживает его на член. Внутренности сгорают в болезненном трении. Взмокшие от пота и слюны руки хватаются за бедра и тянут их на себя. Тошнотворный чавкающий звук. Тазовые кости безвольно отрываются от прохладной поверхности лишь для того, чтобы вновь с глухим стуком опасть на лакированное дерево. Каждый толчок стирает изнутри. Перемалывает до треска в ребрах между сквозящим из-под двери холодом и смердящим жаром. Вытесняет часть прошлой сущности, чтобы оставить безжизненную пустоту. Справедливый бог… погребен под слоем нечистот. Карающая длань цепляется за стыки на гладких досках, обламывая ногти до крови. Безжизненный взгляд обращается к свету — желтому пятну на полу. Непотушенный светильник в прихожей. Когда-то он сиял высоко над головой. Теперь это бесформенная лужа на заляпанном кровью паркете.𞋎
L впивается пальцами в крышку ноутбука, как будто силой взгляда может остановить происходящее. Он ненавидит себя за то, что не может отвести глаз. До спасения еще четыре минуты — но осталось ли еще что-то, что можно спасти? Каждый звук из динамиков как лезвие, что вспарывает ткань рациональности. Весь прочий мир перестал существовать — схлопнулся до пятнадцатидюймового экрана. Торопливый визг колес, громовые раскаты за окном, настойчивый шум дождя — все тонет в хрипах дыхания и треске помех. L не вынесет своей правоты. В синем мерцании экрана нет Киры — не может быть. Он цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. Кира бы уже вывернул ситуацию. Кира бы заставил Химуру упасть замертво с первым же ударом. На видео — лишь тень одаренного мальчишки. Сломанная кукла с пустым взглядом. Все его подозрения — пыль, напраслина, ложный звонок интуиции. Кира был равным. Их противостояние могло завершиться лишь в триумфе разума. Не в похоронном марше из хруста костей и судорогах легких. Только L может победить Киру. И лишь Кира может одолеть L. Правило, которое служило аксиомой долгие месяцы, не может быть втоптано в грязь нелепой чередой случайностей. Но как под гипнозом он продолжает смотреть, как вколачивают в пол гордость, в своем величии способную состязаться со скалами. Как грация стратега превращается в смертельную ломкость. Как в грязном плотском удовольствии стирают личность, которую он считал равной себе. Как бы безумен не был Кира, он не мог, не мог этого допустить. Он бы предпочел правосудную удавку на шее, а не захват грязных рук. Выбрал бы роль палача, а не униженной жертвы. Оглушительный рев исступленного наслаждения сквозь динамики опустошает черепную коробку. Внутри — лишь удушающее скользкое бессилие. Он смотрел. Слушал. Но не смог предотвратить. Он рассчитывал на всемогущество Киры, но ошибся. Лайт лишь подросток, раздавленный на чужих глазах. «Смешно теперь, пидор?» — отчетливый звук плевка. Эл резко откидывается на сиденье, сжимая челюсти. В груди загорается чужое унижение, словно слюна скользнула по собственной щеке. «Ты… мусор… — раздается тихий скрип из треснутой груди, и сыщик с ужасом задерживает дыхание, — который я уничтожу… как уничтожил твоего отца». Сердце замирает в бешенной скачке, споткнувшись об открывшуюся истину. L срывает трясущейся рукой наушники, через которые настойчиво продирается леденящая душу реальность. Но голос впивается в височные доли. Эти слова — не мольба жертвы. Приговор, вынесенный оскверненным божеством. Самозабвенное признание смертника. Химура рычит что-то, но сыщик не слышит. Он видит только глаза Лайта на экране — два потухших солнца, погребенных под пеплом ненависти. — Полиция уже должна прибыть, — тихо произносит Ватари, но L уже все равно. Двенадцать минут. Двенадцать раундов ада. Бог, вылепивший себя из амбиций и лжи, — распят. И L падает следом, давясь осколками собственного бессилия.
