Дурак

      — Дурак, — Ноа жмурит сохнущие глаза и трёт переносицу.              Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.              Развернуться.              Ещё четыре шага.              — Полный придурок.              Оскорблять Лестера привычно. Каждый день придумывать ему новое прозвище, советовать вылечиться или держать фантазии при себе. Это так... Правильно. Необходимо. Естественно.              Никак иначе не выражать своих чувств.              Шаг.              — Кретин бестолковый.              Ноа ругает себя. Это — что-то новое. В черепной коробке грохочет всё невысказанное. Оглушает. Он шагает ещё и ещё, меряет тесную палату госпиталя девятым с половиной размером ноги.              Он дежурит вторые сутки. Ян приходил сменить — Ноа отказался, попросил только принести что-нибудь почитать, чтобы «не вздёрнуться от скуки». Книга теперь — даже название не посмотрел — лежит задвинуто в угол, где свалены остальные вещи. Ноа не скучает; медленно сходит с ума, варясь в своих мыслях.              Опять болит бедро. Он опускается в кресло, в котором спал — беспокойно дремал ночью, — и мнёт ногу, разогревая уставшие мышцы. Стопы зудят, тянут сделать ещё пару шагов. Словно остановка — смерть.              Выход из привычного алгоритма действий, сбой в программе его пугает. Здесь нет чёткой цели — только бесконечное ожидание. Бег по закольцованному лентой Мёбиуса времени. Ноа упрямо шагает вперёд, спотыкается, падает, снова идёт.              Лестера опутывают трубки капельницы точно так же, как несколько недель назад пеленали щупальца отродья. Слишком часто он стал попадать в госпиталь. Плохая статистика.              Ноа понятия не имеет, что в капельнице — витамины, глюкоза? — объяснения врача он от нервов уже забыл. Это нетипично, и сильно злит. Ноа привык помнить каждую мелочь. А теперь едва может взять себя в руки. Лекарств у них почти нет: либо кончились, либо под контролем Донован. Той про Лестера знать нельзя.              Но не станет ли это его концом? Сможет ли он вообще очнуться? Ноа поправляет очки и смотрит на кушетку, металлического бока которой касаются колени. Лестер недвижим; его грудь, прикрытая тонкой, серой от многих стирок простыней, едва вздымается. В остальном он похож на труп: бескровное лицо и губы, фиолетовые, впалые круги под глазами — у Ноа, впрочем, похожие. Даже ярко-рыжие волосы выцвели. Лежит как на прозекторском столе.              В палате тихо. И в целом мире, кажется, — тоже. Ноа сдвигается немного вперёд, аккуратно тянет с Лестера простынь, открывая крепкие плечи, грудь. Футболку, измазанную кровью, им пришлось с него срезать. Она всё равно раздражала Ноа — то ли Лестер не знал свой размер, то ли специально хотел, чтобы торс обтягивало. В любом случае: фу.              Он кладёт ладонь слева, немного смещает и, наконец, — едва уловимый толчок. И ещё один. Сердце Лестера работает медленно, но стабильно. Ноа непозволительно долго не убирает руку, синхронизируя дыхание с чужим пульсом.              Мысль, что можно было просто прижать пальцы к запястью или ярёмной вене, он даже не рассматривает.              — Дмитрий — Ноа. Приём.              Рация, забытая у ножки кресла, шипит и плюётся буквами. Ноа хватает её обеими руками и жмёт тангенту.              — Ноа на связи. Приём.              — Доложи обстановку. Приём.              Быстрый взгляд на Лестера. Он так же беспристрастен и отчуждён.              — Всё в пределах нормы. Никто не заходил, ничего не происходило. Приём.              — Понял, спасибо. Отбой.              И снова — тишина. В нормальной больнице бы пищали приборы и гудело электричество, но у них нет ресурсов. Остаётся полагаться лишь на регенерацию организма Лестера и то, что ему вливают капельницей.              Ноа снова беспокойно шагает от кресла к противоположной стене. Опускается на пустую кушетку, задвинутую в угол. Рядом — груды медицинского оборудования, но без специалистов оно хлам. Трёт переносицу, быстро протирает стёкла очков, завернув край кофты. Будто если потратить на это действие больше пяти секунд, Лестер исчезнет. С этой кушетки слишком далеко до него, рукой не дотянешься.              Это глупо.              Теперь Ноа, кажется, боится выпускать его из вида. И спит оттого беспокойно. Когда уставшее от неудобной позы тело схватывает судорога, он сжимает пальцами подлокотники и всматривается в тьму. В силуэт неподвижного Лестера.              Надо поправить простыню. Ноа только сидит, согнувшись и подперев подбородок кулаком. Разглядывает шрам на открытом плече Лестера. От отродья остался, кажется. Не так уж и важно. Едва заметная полоска из впадины ключицы перетекает на бицепс. Ноа прослеживает её взглядом, и пальцы свободной руки чертят похожую линию на колене.              Он знает Лестера досконально. Каждое его выражение лица, каждую эмоцию, скрытую в поднятой брови или поджатых губах. Но этого Лестера — смертельно спокойного и молчаливого — он знать не хочет. Пусть лучше будет сутками слушать тупые шутки и остроумные подкаты.              Семь шагов, и он снова в кресле. Колени упираются в раму кушетки. Если бы Лестер повернулся на бок, они бы оказались довольно близко. Ноа не думает об этом и не представляет; только натягивает на ноги выцветший плед и прикрывает уставшие глаза. Под веками всё горит алым. Не светом новой луны, а кровью.              Шум мыслей нестерпим. Они не дали спать позапрошлой ночью: Ноа тогда только крутился с бока на бок в казарме, переживая о пропаже Лестера. Всё пытался понять, почему он не вернулся. Корил Дмитрия, что тот не придал значения его словам. Потом... Корил себя. Долго, до самого хмурого рассвета.              Им стоило пойти вместе. Даже на, казалось бы, защищённой базе полно опасностей: через любую дыру в стене может влететь отродье... или провалиться пол. Или ещё что-нибудь. Но он даже представить не мог, что Лестер наткнется на тайную лабораторию, где, судя по всему, вскрывали людей и бессмертных. Ноа не мог этого предугадать. Не мог знать, что Лестер пострадает, что снова едва не умрёт. Не мог... Но от этого лучше себя не чувствовал.              За окном — глухой звук. Ноа открывает глаза и напряжённо всматривается: сначала в комнату — Лестер всё ещё без сознания, но дышит, — потом в окно. Ничего не видно. Серая вечерняя хмарь заставляет мозг дорисовывать страшные картины. Искать притаившихся в тени заражённых. Это могло быть эхо от выстрела. Или что-то упало на крышу.              Не его зона ответственности. Он должен лишь неустанно следить за тем, чтобы Лестера никто снова не попытался убить. Тройное попадание в одну цель — это, пусть и безумие, но вероятность есть. Кира не выдержала и одного.              Ноа кутает руки в плед, натягивая его по плечи. Он отчаянно мёрзнет. Но теперь, когда перебои с электричеством стали нормой, холодно везде. Лестеру, наверное, тоже. А он простынь с него стянул, дурак.              Немного подумав, Ноа наклоняется и трогает запястье Лестера — почти ледяное. А если он не сможет очнуться, потому что вся энергия организма уходит на поддержание температуры? Чужие пальцы ложатся в ладонь как пазл к пазлу.              Отогреть бы его. Ноа достаёт из угла куртку, подбитую мехом, и накидывает на плечи. Потом поправляет простынь Лестера, собравшуюся комом в районе его талии, натягивает обратно. Сверху укрывает своим пледом. Тусклая бордово-оранжевая расцветка придаёт лицу Лестера более живой оттенок. Так-то лучше.              Он уверен, что Лестер сможет сохранить свой оптимизм, когда очнётся. Снова станет глупо шутить, похабничать и донимать отряд. Пусть. Ноа не против дать ему шанс снова. А ещё он знает, что им обязательно нужно поговорить. О том, что произошло. О том, что может произойти. И в мире, и между ними. И необходимо извиниться.              Лестер, конечно, простит. Отмахнётся, скажет: «Должен же кто-то тебя спасать». Или: «Я придумаю, как ты можешь отработать свою вину».              Ноа хмыкает, ловя себя на том, что машинально придумывает ответ. Значит, он настолько скучает по Лестеру, что говорит с ним в своих мыслях? Старина Фрейд обязательно что-нибудь сказал бы по этому поводу. Например, про защитный механизм и проекцию вытесненных эмоций. Намного же легче проявить подавленные чувства, когда вторая сторона не в состоянии их воспринять.              Принесенная Яном книга снова бросается в глаза. Раньше на ней лежала куртка, а теперь коричневая невзрачная обложка так и притягивает. Было бы забавно, окажись она собранием сочинений Фрейда. Но нет — это «Анна Каренина».              Жёлтые от времени страницы хрустят и шелестят, словно ведут меж собой разговор. Ноа читает пару строк, но буквы начинают прыгать перед глазами и болит голова. С русскими писателями он незнаком, и сейчас желания читать не испытывает.              Сколько ещё ждать, пока Лестер очнётся? Сколько ночей ему придётся провести, неудобно сжавшись в кресле?              Сколько времени у них осталось?              Ноа клонит голову на плечо. Он так устал. И так привык к бесконечной погоне за возможностью расшифровать книгу Апокалипсиса, что сейчас — в момент передышки — теряет себя. Все мысли, что он старательно отгонял прочь, приходят вновь. Пока стоят за порогом, лишь пугают, посылая жуткие тени вперёд себя, но скоро они захватят его сознание.              Человеческий мозг адаптивен. Он переписывает сам себя, меняет код под ситуацию, приспосабливается. Многое может вынести: боль, страх, ужас войны, голод и смерть. Но изменения практически необратимы.              Что осталось от человека, которым Ноа был до конца света? И осталось ли вообще?              В глаза словно песка насыпали. Ноа вытирает мокрую щёку и шмыгает носом. Он раз за разом прокручивает в голове события двухсуточной давности. Представляет, как удивился Лестер, обнаружив ту лабораторию. И как поплатился за эту находку.              Нужно было искать его сразу по прошествии часа. Зачем ждал так долго? Пытался уверить себя, что Лестер просто встретил знакомых и ушел в другую часть базы. Или ещё куда. А потом не стал настаивать, чтобы Дмитрий отправил поисковый отряд. Согласился, что допрашивать Лэйн гораздо важнее, чем думать о том, куда пропал их друг. Отряд и так редеет, разве могут они позволить себе разбрасываться людьми?              А потом... Лестер в колбе. Без сознания. В крови. С раной на затылке. И всё это не произошло бы, пойди Ноа вместе с ним. Или вообще никуда не отправляй.              Лестер бы сейчас попытался взъерошить ему волосы и сказал: «Тогда бы нас двоих пришили. А так хоть твоя тощая задница осталась в безопасности».              Ноа же просто не мог заставить себя спускаться в подвалы после того, что с ним сделал Романов. Каждая ступень вела на алтарь для жертвоприношения. Вот он и принёс жертву собственному страху — Лестера. Ни в чём не повинного.              А будет ли Лестер винить его? Где-то в глубине души. Поймёт ли, почему они так затянули поиски?              В том поезде, попав под влияние очага заражённых, они не видели его воспоминаний. Словно Лестер старался не хранить в себе негатив и обиды — избавлялся от них, как от отживших своё вещей. Не запирал в дальнем углу, как остальные, а проживал и принимал. Он не стеснялся себя, не боялся проявлять чувства, быть громким и навязчивым.              Ноа даже немного завидует. Сам он хранит так много, что едва не давится ядом этих воспоминаний. Живёт прошлым. Но как иначе, если от того, что происходит в настоящем, можно сойти с ума?              Он не солдат. У его психики нет защитного механизма, привычки приспосабливаться. Он — офисный клерк и айтишник. И привык оперировать чёткими алгоритмами, рекомендациями и инструкциями. Удивительно, в общем, как дожил до сегодняшнего дня.              А Лестер — прошедший военную подготовку, между прочим, — снова на грани смерти. Должно быть, ему недостаёт осторожности Ноа. Или его трусости.              Ноа подтягивает колени к груди и опирается подбородком. Темнота в комнате постепенно становится зловеще-алой: восходит луна. В её свете любой кажется мертвецом. Лестер уж и подавно.              Если снять очки, он превратится в мутное, невнятное пятно. Можно притвориться, что Ноа в комнате один. Пришел с работы уставший, снял пальто и залез в кресло с ногами — потому что он взрослый и может себе позволить. А жуткое красное освещение — от гирлянды. Он посидит так немного, потом приготовит себе нехитрый ужин и заберётся в кровать. Может, пролистнёт пару анкет в приложении для знакомств. А завтра всё повторится.              Странно, но такая жизнь пугает. Ноа, на удивление, слишком привык к непредсказуемости апокалипсиса, чтобы возвращаться в унылые однообразные будни. К тому же, там не будет Лестера. И как он раньше жил без этого нахальника и похабника рядом?              Ночь окончательна. Щербатый, разломанный диск луны заглядывает в комнату, щерится своей трещиной. Ноа сдвигает кресло так, чтобы не видеть его: спинкой к окнам. Теперь он ещё ближе к Лестеру и может разглядеть синяки под его глазами, в темноте кажущиеся бездонными. Пальцы касаются плеча, скрытого простыней и пледом, потом — самыми кончиками — свода челюсти и щеки.              От Лестера всегда идёт такой жар, словно под кожей у него течёт магма. У Ноа плавятся плечи, когда он закидывает на них руку. И бедро, если они сидят на тесном диване, прижавшись вплотную.              Лестер тактильный, придирчивый, надоедливый. Он всегда лезет на рожон — и получает за это. А Ноа терпит его. И даже теперь... терпеливо ждёт, когда очнётся.              Ноги мёрзнут. Ноа хочется лечь рядом с Лестером, чтобы согреться. Хочется ощутить хоть немного тепла. Но кушетка узкая, и он боится сдвигать бессознательного человека. Лучше подождать и попытаться заснуть. Может, завтра позволит кому-нибудь сменить его на пару часов: сходит в душ, поспит на нормальной кровати.              Ничего же не успеет произойти за это время, верно?              Впрочем, он отправил Лестера просто проверить уходящий кабель, думал, что вернётся через полчаса, а тот едва не умер. Вот и оставляй его теперь одного.              Ноа сворачивается в кресле, подкладывая капюшон куртки под голову. Хорошо, что он невысокий и худощавый: остальные мужчины из отряда так бы не уместились. Сняв очки, закрывает глаза, напоследок снова посмотрев на Лестера.              Потом, вздохнув, вытягивает левую руку и на ощупь ищет чужие пальцы. На всякий случай, уверяет себя. Чтобы быстро проснуться, если что-то случится.              Полный дурак.              Наконец Ноа успокаивается. Позволяет грузу вины, давящему на шею, ослабить хватку. Разрешает себе уснуть, а не просто поверхностно задремать. Он, кажется, заслужил немного сна.       И сквозь тяжёлую пелену надвигающегося сна он чувствует, как вдруг сжимаются чужие пальцы в его ладони.