Пепел прошлого — надежда будущего

«Лишь веки открыты, на небо глядят — Метается чада стремительный взгляд. Коль божье вниманье с головья до пят, Грозит мирной жизни чреватый распад...» Жаркие языки пламени жадно обхватывали каждый бревенчатый дюйм, встретившийся на их пути — пути полного разрушения и безжалостного уничтожения всего живого, совсем-совсем недавно окрепнувшего в местных уголках. Здесь вовсе не было места для жалости, совсем не было времени на сочувствие и желание остановиться хотя бы на секунду, дать возможность жителям убежать из их скромных поселений. Пепел от уже сгоревших хижин вздымался ветром ввысь, путая любого, кто решит осмелиться противостоять пылкому нраву нового хозяина здешних мест. Он, подобно стайке диких ворон, кружил в воздухе, предзнаменуя о верной гибели, об огромной потере для родной землицы, что недавно даже и подозревать не могла о подобном исходе. Горело всё, начиная от небольших деревцев, посаженных от силы парочку месяцев назад, и заканчивая огромными деревянными постройками, над коими трудился далеко не один человек. А люди... Кто отчаянно пытался бежать, в спешке давая дикий клич, разносящийся по шатким дорожкам, а кто мирно дремал, будучи измученным крайним тяжким днём, что теперь и вовсе являлся последним. Полная безысходность. Кажется, жизнь теперь действительно отреклась, удача безмолвно покинула невидимые границы деревеньки, оставляя её верный народ на произвол самой судьбы, несправедливой и жестокой, такой, какой её породили они. Лёгкий тремор зародился глубоко в юноше, строго наказывая ему остановиться, развернуться и идти обратной, наверное, уже более тревожной и опасной дорогой, явно не той, что с раскрытыми объятиями встречала его до этого. Что-то внутри всем своим живым существом намекало о трагедии, кричало торопиться, чего бы это ни стоило. Перед глазами настойчиво мелькали навязчивые картины, острые ветви деревьев безжалостно ударяли прямо по лицу, лениво тянувши за собой кроваво-красные полосы — шрамы, безусловно, будут негласным напоминанием. Какая досада.

•••

— ...адулярова сила виною тому, но героем будь тот, кто падёт в полутьму... — хрипловатый голос кутает теплом атмосферу крохотной компании, завлекает внимание маленьких ребятишек, что до этого никак не могли найти себе развлечение среди родителей и оттого лишь мешались, срывая уютные посиделки у открытого огня, ради коих ровно единожды в месяц вся работа деревеньки сходила на нет. Такими вечерами люди предпочитали собираться вместе, обмениваться вестями, событиями, так или иначе настигшими их скромные избушки, и элементарно отдыхать от тяжкой работы. — Уж давненько по нашей деревне ходят эти строчки, детишки. Они как наследство... передаются из поколения в поколение по сей день. Наверняка ваши родители даже не думали делиться с вами этим... больно выросли, так что теперь не видят в этом никакой важности. Ну, ничего... Кто-то считает рассказ абсурдным, а кто-то, наоборот, пророческим. — Пророческим? Что это значит, дедушка? — с искренним интересом спросила малышка Робин, поджав розоватые губы и сведя вместе аккуратные, едва заметные брови. Ну что за прелесть? Она всегда была любопытной, неосознанно стремящейся получить хотя бы крупицу нового, ещё неизведанного и такого далёкого ей. С самого детства маленькой Робин нравилось познавать окружающий её мир, будь то даже чем-то совсем незначительным, совсем мелочным в сравнении с тем, чем заведуют более взрослые и, соответственно, опытные люди. Малахитовые глазки ярко блестели, подобно незамысловатой драгоценности, греющейся под лучами щедрого солнышка, что так и норовило хотя бы на миг взглянуть на проявление наивной детской радости, а бледное, почти фарфоровое личико заметно озарялось, наглядно показывая вечно недовольному люду, что счастье может крыться везде, так ещё и в чём-то совсем малосущественном. Периодическое щёлканье деревянных палочек, брошенных в огонь теперь уже не особо заинтересованными детьми, заставляло Робин вздрагивать каждый раз, то ли из-за собственной внезапности, то ли из-за излишней сосредоточенности девочки на глупых старческих рассказах. Обыденные беседы взрослых, смех друзей, редкие звуки диких лесных животных — всё смешалось в одну непонятную кашицу, способную запутать любого, но всё те же малахитовые блестяшки направлены исключительно на одного человека, улавливая и внимая абсолютно каждому слову, вот-вот вырывающемуся из пожилых уст. — А это, моя милая, значит, что он писался под божеское благословение и в наше время вполне себе может предсказать будущее, — полушёпотом, так, чтобы одна только заинтересованная девчушка могла его услышать, произносит мужчина, точно это какой-то особенный секрет, кой стоит сохранить вне огласки и вне лишних ушей. — Люди интерпретируют строки по-разному, однако исход всегда остаётся единым: мирной жизни нашей деревни рано или поздно придёт конец, и тогда каждому придётся пойти своей дорогой, лишь бы сохранить собственную шкуру и уберечь семью. — Это... звучит, как небылица, дедушка! — Зарянка отрицающе покачивает головой, хотя где-то внутри до сих пор крутятся его слова. — Наша деревня всегда славилась своей сплочённостью и трудолюбием. Я уверена, что ничего такого никогда не произойдет! Правда ведь? Не произойдет же? — неуверенный взгляд задерживается на лице старика, пытаясь отыскать в нём любую частичку на неправдивость ранее высказанного, любую зацепку, что могла бы с гордостью указать на обыкновенную шутку. Но ничего. Его искренность, читающаяся в глазах, поражала, но одновременно с этим невероятно ужасала девочку, которая всё ещё настойчиво отказывалась воспринимать их диалог. — В любом случае... мы обязательно найдём выход из этой ситуации все вместе! Помнишь, как мы ловили соседских курочек всей деревней? Вот! Это уже показывает, что никто никакой такой своей дорогой не пойдет. В её крохотной головке всё никак не укладывалось, что кто-то из их дружной деревеньки способен бросить других, оставить гадкой судьбе, как откуп за свою душонку, лишь бы уцелеть самому. Так ещё и без зазрения совести! Бурные мысли метались из стороны в сторону, стараясь уловить каждую мелкую деталь, каждую крупицу только-только зарождающихся сомнений и страхов, засевших внутри девчушки даже в такой мирной и приветливой обстановке вокруг — она просто не могла вынести того, что рано или поздно всему настанет конец. А как же тётушка Элли? Она ведь совсем-совсем неспособна ходить самостоятельно. Соответственно, никуда не денется, столкнувшись лицом к лицу со своей погибелью. А кто позаботится о ней? Кто защитит её, если все разойдутся, словно их связь, выходящая за пределы обычных соседей по поселению, ничего не значила? Несправедливо! А что насчёт одинокого дядюшки Стива? У него нет никого, кто смог бы помочь в тяжёлую минуту. Перебирая в мыслях каждого человека, каждое знакомое лицо и каждую мягкую улыбку, встречавшую её ежедневно, малышка Робин негодовала лишь сильнее, забавно хмуря брови и оглядываясь по сторонам на тех, кто приходил ей в голову. — Сестрица! Сестрица Зарянка! — только-только подошедший запыхавшийся мальчишка вырвал Робин из раздумий, навязчиво принудив вернуться в реальность. В настоящую, неподдельную и сладкую реальность, где все в добром здравии, по-прежнему продолжают мирно и дружно жить в небольшой деревеньке, где никто не решился брать на душу грех, оставляя товарищей гибнуть, словно домашний скот. — Фухх... думал, не добегу. Ей богу, не добегу! Представляешь?! — Что случилось, Воскресенье? Куда ты так торопился? — Там... матушка говорит, что уже слишком поздно. Нам пора ложиться спать, если мы не хотим получить выговор, — он выдохнул в последний раз, небрежно смахивая капельки пота с влажной кожи лица. — Погляди, все уже начинают потихоньку расходиться по домам. И нам... нам тоже пора. Ночь спустилась на деревню мягкой, едва весомо ощутимой пеленой, гася последние отблески пёстрого заката на пушистой листве деревьев и крышах домиков. Луна, такая полная и величественная, гордо восседала на небесном троне, принадлежащем лишь ей одной, заливая улочки призрачным, серебристым светом, предлагая детишкам мирный путь обратно домой. Воздух, наполненный прохладой, смешанной с ароматами земли, влажной травы и дыма от совсем недавно потушенного костра, казался невероятно родным, ассоциировался исключительно с домом и уютом, процветающим в пределах близкой душе деревеньки. Тишина же, редко прерываемая стрекотанием сверчков и далёким уханьем сов, казалась осязаемой, окутывая здешние места словно кокон, оберегая их на сладкий сон. Именно сейчас, когда границы между реальностью и сном становились совсем тонкими, почти стираясь, смешиваясь меж собой, двое детей — брат и сестра — неспешно, несмотря на слова матушки, возвращались домой, уже предвкушая комфорт, что укутает их по приходу обратно в домашний очаг. Зарянка, размеренно шагая рядом с Воскресеньем, задумчиво глядела на луну, серебристый свет коей отражался в её больших малахитовых глазках, придавая им оттенок глубины и таинственности, словно девчушка — загадка, которую кому-то предстоит разгадать... Загадка, с последствиями которой кому-то да придётся встретиться рано или поздно. Девочка чувствовала себя частью этой ночи, растворяясь в её тишине и прохладе, поистине наслаждаясь каждой свободной секундой, бегущей за такой же подобной себе сестричкой. Однако в юном сердце рождалось беспокойство, несмотря на всю немую красоту вокруг. Мысли невольно навещали рассказы дедушки, от коих, как Робин думала, она смогла отвлечься, распустив каждую долю сомнения по свежему воздуху, что благородно помогал малышке избавиться от всего, что так грозило напугать её. Она неуверенно глянула на брата, такого невозмутимого и, казалось, не волнующегося совершенно ни о чём, кроме того, как поскорее добраться домой и нырнуть в тёплую кровать, с предвкушением ожидая прелести, что принесёт ему следующий день. — Воскресенье... — тихо позвала Зарянка, точно боясь, что кто-то другой, кто-то, кто не имеет никакого права знать о её беспокойствах, услышит её или, что куда хуже, начнёт смеяться над ней, разбалтывать детские секреты направо и налево. То, что она хотела доверить брату, должно оставаться исключительно между ними, не пресекая хрупкие границы доверия, с самого детства формирующегося между ними. — Сегодня дедушка рассказал о чём-то страшном. По его словам, когда-то в будущем миру нашей деревни придёт конец... Я просто не могу в это поверить! Эти слова остались висеть в тишине между ними, пока Воскресенье, наконец, не подал голос, такой же едва слышимый, спокойный... родной. — Сестрица, то, что говорит наш дедушка, не всегда бывает правдой. Он ведь совсем старенький, может напутать или приукрасить чего, — мягко заверил он, остановившись, и, аккуратно касаясь ладонью хрупкого девичьего плеча в немом жесте поддержки, продолжил. — Но даже если что-то случится... Даже если нашему дому когда-либо будет угрожать опасность, клянусь, я никогда, слышишь, никогда не оставлю ни тебя, ни матушку, ни других жителей деревни в беде. Я сделаю всё, чтобы ты чувствовала безопасность рядом со мной, чтобы ты не переживала просто так... В конце концов, это ведь моя обязанность как твоего старшего брата, а? — Да... ты прав, — малышка выдохнула, расслабившись под заботливым взглядом брата, под утешением его прикосновений. — Спасибо тебе большое... Я уверена, что мне незачем переживать, пока рядом со мной есть ты. Далее они продолжили путь в тишине по дороге, что вилась между домами, погруженными в мирный сон. Кое-где в окнах ещё горел свет, словно последние стражи, охраняющие покой деревни. Но Робин всё размышляла о будущем, о том, что могло бы ожидать их, угрожать им. Да, она не знала наверняка, что произойдет, но чувствовала, что жизнь в какой-то момент действительно изменится навсегда. Ребята медленно приближались к дому, из окон которого лился тёплый, янтарный свет, точно маяк, указывающий им верный путь в родные стены. Аромат свежеиспечённого хлеба доносился из приоткрытой форточки, маня их к ужину и к долгожданному теплу. — Наконец-то дома, — прошептал Воскресенье, ускоряя шаг, на что Зарянка лишь улыбнулась и тихо последовала за ним. Но даже подходя к дому, она всё никак не могла унять дрожь, зародившуюся внутри, и чувство тревоги. Луна по-прежнему ярко сияла на небе, безмолвно напоминая ей и о пророчестве, и о том, что ждёт её впереди...

•••

Пепел памяти: исповедь опустошённого. Дым. Смрад, мерзко пропитавший каждую клеточку его естества, въевшийся в кожу, в волосы, в память. Несносный запах гари преследовал его существо, словно злой дух, напоминая о непоправимом, о его крохотном мирке, который перестал существовать ровно в тот момент, когда запыхавшийся, он вернулся в чертоги родного поселения, кое теперь, увы, вряд-ли можно было назвать таковым. Он вдохнул его, как больной, отчаянно ища утешения в жутком тяжком аромате смерти, в последнем осколке реальности, связывавшим его с прошлым. Бутхилла не было там. Не было там в тот роковой момент, когда близкие нуждались в этом больше всего, когда каждый, кто ещё мог нормально мыслить, надеялся на спасение, на снисхождение богов, наславших это несчастье. Почему-то тогда он был уверен, что его небольшое приключение закончится мирно, что он вернётся обратно домой, сможет обнять родных. Кто же знал, что его желание свободы так обернётся? Желания... теперь это лишь пустые слова, пустые оболочки, не имевшие подлинного содержания. Слова, которые до сих пор жгут его изнутри, как тот самый пожар, нахлынувший на его деревню смертельным бедствием. Если бы он остался? Если бы он был там, то... мог бы что-то изменить? Мог бы спасти десяток или, может быть, даже несколько десятков невинных людей? Вопросы, надежды, воспоминания засели в его голове, терзая его этой беспощадной неопределенностью. Возвращался он, конечно, поспешно — что-то насильно вело обратно, направляло прямо по курсу, невзирая на препятствия впереди. Он предвкушал вновь увидеть счастливые лица близких, тёплый ужин, уютные посиделки у камина, как это бывало всегда, но вместо этого юношу встретила тишина, зловещая, пугающая, которую не мог нарушить никто и ничто. Ни лай собак, ни крик петухов, ни даже детский смех соседских неугомонных детишек, что каждый раз завлекали Бутхилла в свои игры. Только ветер, шелестящий обгоревшими ветвями некогда стоящих прямо деревьев, словно оплакивающий погибших. Но вместо прежде приветливых домов — только обугленные останки, чёрные зловещие призраки былого величия. Вместо оживлённых улиц — пепел, что покрывал собой всё вокруг слоем удушающей скорби. Вместо родных лиц... Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, хаос, который в одно мгновение поглотил его мир, не оставив ничего за собой. И он шёл. Шёл, спотыкаясь, сквозь это живое кладбище, сквозь лабиринт руин, надеясь, что это просто кошмар, жуткий сон, кои обычно терзали его, от коих он скоро обязательно проснётся. Кошмар не заканчивался и даже не думал заканчиваться, с каждой секундой тяжёлого осознания становясь всё более реальным, всё более жестоким, с каждым шагом, с каждой находкой. Вот безжизненные тела соседей, недавно улыбающихся своими фирменными улыбками... Вот осколок любимой глиняной чашки его приёмной матери, с её любимым узором, состоящим из ромашек, которые она частенько выходила собирать в самый сезон в поле, такое большое и просторное. Вот обломок отцовского топора, благодаря которому в их доме в холодное время года всегда были дрова, позволяющие печке греть каждого любимого жильца. Каждая вещь, найденная в пепле, пронзала его сотней острых игл, причиняя невыносимую боль. Это были не просто предметы членов его семьи, это были осколки их жизней, обрывки воспоминаний, фрагменты настоящей любви, безвозвратно утраченные, потерянные навсегда. Бутхилл падал на колени, отчаянно сгребая пепел руками, в надежде найти хоть что-то целое, что-то нетронутое пожаром, что-то, что осталось от них, но находил лишь тлен. Он искал их, звал по именам, кричал до хрипоты, до боли в горле, чёрт возьми! Молчание было ему ответом, молчание, пропитанное запахом гари и отчаяния. Потом он увидел их... Точнее, то, что от них осталось. Груды пепла, перемешанные с обгоревшими костями, вещи, превратившиеся в прах. Всё. Здесь не осталось больше ничего, что он помнил. Мир рухнул в одно мгновение. Всё, что он любил, всё, что было ему дорого... всё превратилось в ничто. В пепел, в прах, в пустоту. Бутхилл не чувствовал земли под ногами, только падал в бездну отчаяния, в невозврат. Юноша сидел посреди пепелища, измазанный в остатках жизни, обхватив голову руками. Нет, он не кричал. А смысл? Его теперь никто не услышит, никто не утешит, никто не поймёт его боль. Наступила апатия, безразличие, пустота. Не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только ледяной холод, пронизывающий насквозь, желание остаться с ними, смешаться с грязью, что устроил здесь проливной дождь. Он тоже оплакивал, желал упокоить мертвые души невинных. За какие грехи их покарали? Кто посмел позариться на благополучие деревни? Он чувствовал вину за то, что остался жив, за то, что не смог ничего с этим сделать, хотя бы оттянуть трагедию на денёк-другой. Хотел независимости? Поплатился.