Юность

      Он был как вихрь. Первый тёплый порыв ветра весной, когда голова кружится от ароматов цветения, когда в глазах рябит от красок.       Холодный снег, перемешанный с зелёной травой и пробивающими себе путь цветами. Он появился ровно тогда. Его улыбка захватила дыхание. Его сверкающая аура ослепила.       Откуда он взялся? Бездомный солнечный зайчик, оторвавшийся лепесток, который созрел первым, чтобы поскорее уйти.       Независимый. Ни от чего. Ромин носил футболки в первые морозные дни, а при потеплении укутывался в шарфы.       — Ты странный, — сказал Вонхёк однажды.       — Я? Живой!       Громко смеялся над собственными шутками. Вёл себя так, будто знаком с ними всю жизнь. Брал Сону за руку и каждый раз врал о том, кто такой.       — Я – весна.       Сону верил. Ромин весна. Неуклюжий, мяукающий на уличных котят и квакающий на жаб. Он брал их на руки и гонялся за остальными, а потом испуганно возвращал на место, когда зелёный комок вдруг дёргался. На место ровно то же, откуда взял.       — Нельзя её путать. Вдруг, она не найдёт дороги домой? Как я. Я ведь тоже когда-то лягушонком был. В прошлой жизни – точно.       Ромин говорил непонятные вещи, а потом хохотал над чужими сложными лицами. Они были слишком серьёзными для него. Слишком приземлёнными и оттого весёлыми. Сону боялся, но наблюдал, как за северным сиянием – с широко открытыми глазами и не моргая. Чтобы не упустить.       Он мог казаться вычурным, самовлюблённым и эгоистичным, но почему-то не казался. Он танцевал в супермаркетах, на улицах и крышах домов. Внезапно ловил взгляд Сону и не отпускал, улыбаясь так, будто выиграл в лотерею.       Был самым счастливым, когда Сону мяукал на котов вместе с ним.       — Есть три вещи, на которые можно смотреть вечно. Я – третья. Смотри на меня, Сону!       Он не стеснялся себя, был уверенным и вовлечённым. Любопытным до всего, даже до скучного Бэк Сону. Он лизнул тыльную сторону его ладони, чтобы проверить вкус "похожего на цветок парня". Рассмеялся, сжал покрасневшие щёки друга и извинился.       А Сону пропал. Проглотил собственное сердце и то встало поперёк горла. Упустил стрелу амура даже не одну. Каждый день – по новой.       Ромин говорил с ним о вечности.       — Я – вечность.       Они лежали рядом и разглядывали потолок. Разглядывали небо, разглядывали водную гладь, где оно отражалось, если перевернуть мир вверх тормашками. Если представить, что звёзды смотрят на них в ответ.       — Наверняка им скучно, когда ничего не меняется. Это как сцена под светом тысячи прожекторов. Мы же не заставим публику скучать?       Ромин не вклинивался в чужое личное пространство. Он его разделял вместе с тобой. Внезапно опирался на руку и склонялся прямо над Сону. Ярко улыбался, просил ткнуть в очаровательную ямочку на щеке и говорил, что без неё никогда бы не смеялся так часто, что на самом деле просто не может позволить себе её прятать.       Сону любил спонтанных людей. Странных людей. Такие хранят в глазах жизнь, горят желанием жить, просто горят. Совершают импульсивные поступки и наслаждаются ими. Получают удовольствие от долгих поездок, шумной толпы и одиночества. От закатов и рассветов. От жарких дней и обливания холодной водой. От быстрого стука твоего сердца, которое у них стучит ещё быстрее, потому что вечно куда-то торопится.       — Я – любовь.       Ромин любовь ко всему. Ромин весна, лето и даже осень.       У Ромина в голове не было фильтра для слов. Он говорил то, что думал, потому что иначе в речь просачивалось слишком много осторожности, а потом оказывалось, что люди не знают друг друга по-настоящему. Ромин был настоящим. Нереальным тоже был, постоянно фотографируя окружение, но никогда не разрешая фотографировать себя.       — Мне нужны воспоминания. Вам – нет.       Он говорил странные вещи. Сону верил каждой отдельной буковке, ведь Ромин не умел врать, он умел видеть красивые места и без раздумий вести всех туда. Он умел выбирать самые красивые и вести туда только Сону.       Для Сону самым красивым местом оставались глаза Ромина. Жаль, что молчать об этом у него получалось куда лучше. Но Ромин понимал всё без слов, ведь он – понимание.       Ромин ненавидел холод, наверное потому, что сам был слишком горячим. Однажды его руки оказались у Сону под футболкой и согрели сердце. У Сону руки всегда были ледяными. И всё же Ромин держался за них.       — Как ты собираешься пережить зиму?       Вонджун с издёвкой крикнул, когда осень начала больно кусаться морозом и неприятно липнуть к одежде дождём. Ромин разглядывал кленовый лист, словно надеясь книгу там отыскать и прочесть всю суть смены сезонов. А закончив, отдал его Сону, бережно придерживая за стебелёк, чтобы Бэк увидел всё тоже самое, ни капельки не испорченное. Он широко улыбнулся, но в этот раз не обнажив зубы и не показав свою ямочку.       — Никакой зимы не будет. Я – перелётная птица.       Сону любил странных людей. Такие бегают по цветущему полю с раскинутыми в стороны руками, бросаются в объятия и делают кольца из цветов. Такие поют выдуманные мелодии и внезапно сбегают из города.       Сону любил странных людей. Ромин был самым странным.       Он начал меняться. Гулять ещё чаще, смеяться громче, направлять камеру на всё более обычные вещи. Сону уже привык оказываться перед объективом, но не мог скрыть волнения. Иногда ему было жутко. Иногда он начинал внимательно вглядываться поверх камеры, на владельца, подозрительно хмуря брови.       В первые дни знакомства Ромин сказал, что привёз с собой несколько карт памяти. Всегда берёт одинаковое количество и тратит их ровно год. Тогда никто не придал значения множественным откровениям нового знакомого. Он действительно болтал без умолку.       Ромин опустил камеру и Сону стало стыдно, но никто не ругал его и даже обиженно не ворчал из-за испорченной пленки. Ромин просмотрел последние снимки, перевёл взгляд на всё ещё хмурого Сону и солнечно улыбнулся. Возможно, он пытался заразить его. Возможно, просто был собой.       Ромин – зараза.       — Сфотографируешь меня?       Никогда не переставал удивлять. Никогда не упускал возможности застать Сону врасплох. Будто был способен питаться сердечными ритмами, но только лишь собственноручно сбитыми.       Ромин не умел позировать. И всё же снимок вышел до жути естественным — Сону позволили сделать только один. Он долго ждал, смотрел на Ромина, который встряхнул плечами, опустил руки по швам и замер; ждал, на самом деле, не удачного момента, а фразы, очередного сравнения, очередной правды. Ждал, когда Ромин скажет, кто он такой. Но Ромин не сказал, и тогда это сделал он сам:       — Ты – красота.       Он тогда выглядел иначе.       Ромин – перемены. Постоянные, медленные, быстрые, неожиданные, долгожданные. Он никогда не боялся развернуть свою жизнь на 180 градусов, ведь "она одна, к чему бояться?". Ромин считал, что нужно бояться не перемен, а стабильности. Сону начал бояться его слов.       Он всё чаще вглядывался в бездомного солнечного зайчика, пока тот, в свою очередь, всё чаще вглядывался в пустоту.       Ромин никогда ничего не объяснял, но на самом деле Сону ничего и не спрашивал. Это было его выбором, осознанном в какой-то безнадежной степени.       Сону – молчание.       Ромин – беда.       А беды обычно приходят по ночам. После дождя, когда в лужах отражаются звезды, огни города и чьи-нибудь грязные кеды. Чьи-нибудь глупые драмы.       Это был конец осени, последняя – по внезапно ясному предчувствию Сону – прогулка, самое красивое место города, которое Ромин сумел отыскать за предоставленный ему год.       Один парень осторожно вышагивал по мокрому асфальту, пуская рябь на лужах и глядя на то, как искажается отражение, как появляется в камере ещё один кадр.       Другой стоял посреди дороги, за его спиной, и о, это великолепно выглядело со стороны. Как невидимая струна между ними натягивается, сильнее и сильнее, никогда не должная появиться, но появившаяся только по их инициативе, и как рвётся, рассыпаясь золотыми искрами, потому что никогда не была достаточно прочной.       Чувство несправедливости и предательства толкнули в спину и Сону споткнулся, немного не рассчитав. Схватил расслабленное запястье, развернул Ромина к себе. Попытался найти ответы в карих глазах, но те, как и прежде, принадлежали странному человеку. На этот раз Ромин не улыбался, он опустил взгляд на крепкую хватку ледяной руки и, задержавшись лишь на мгновение, сфотографировал её. Сфотографировал Сону. В последний раз.       — Вот уж не думал, что буду скучать, — усмехнулся он, пожимая плечами. — Впрочем, такое тоже должно было произойти. Я просто... не ждал.       Ромин – очевидность. Ромин – маленькое откровение. Сону – брошенный ребёнок.       — Откуда же ты взялся? — Сону стоило только моргнуть, как прежний Ромин вернулся. Тот, который смотрел на него с восторгом и неподдельным любопытством. Тот, который никому не принадлежал. Его голос обрел прежнюю игривость, он шагнул ближе, под ногами хлюпнула вода, брызги разлетелись в стороны и попали на штаны. Ромин посмотрел вниз и драматично ахнул, пока Сону бесконтрольно сжимал его руку и пялился, как на нечто разрушительное и прекрасное. Как на надвигающийся смерч. Это должно было быть его словами.       — Я всегда тут был.       Смех. Ямочка на щеке.       — Точно, полевые цветы всегда растут в поле, — Ромин не беспокоился о мёртвой хватке, о разочаровании в чужих глазах и испуге. Кажется, даже если бы Сону захотел избить его прямо там, он бы позволил. — Жаль, их нельзя срывать.       Почему-то, Сону хотелось плакать. Почему-то, Ромину хотелось улыбаться до боли в щеках.       Лёгкая дымка воображения, фантазий и романтизации, рассеялась. В тот день всё было чётким, ясным и резким, будто с выкрученным цветокором. Удивительно, как мир Сону выглядел прежде. Удивительно, как он теперь снова будет выглядеть. Возможно, всё это было лишь сном. Длинным несбыточным сном.       Ромин оказался прав. Для него зима в этом городе никогда не наступила.