Не закрывай за мною дверь

      - Не, темненькая красивее. У нее титьки больше, – внушительно поджав губы, Юра изобразил перед собой такой бюст, как будто у худощавой танцовщицы из их балета был шестой размер, не меньше.       Коллектив эстрадного рок-балета ездил с ними в одной программе и работал у Шатунова на разогреве. В довесок к балету на эти весенние гастроли они взяли с собой из Москвы сибирского парня Борю Рожанского, с которым неделю назад познакомились на «Рекорде», – на скопленные таинственным образом деньги Борис записывал там собственный альбом.       Теперь, завалившись в мягкое кресло в номере Бори и распустив перед ним хвост большого знатока, Юра рассуждал о вопросе женской красоты, в котором, откровенно говоря, понятия имел самые бульварные.       - Титьки… – у двери послышалось ироничное эхо. Парни повернули головы на голос, Юра сразу примолк и подобрался в кресле. Это Кудряшов вошел без стука. – Ты много ли титек-то видел? – посмеялся он.       - Видел, – пробубнил Юра. – В отличие от тебя, – и тут же прикусил язычок.       Для любого другого парня фраза прозвучала бы как подъебка, но подобным высказыванием в адрес своего директора, с которым они еще и живут в одном номере, Юра топил сам себя. Он слишком поздно это сообразил и оттого еще сильнее насупился.       - В журналах не считается, – продолжал подтрунивать над ним Кудряшов, одновременно шаря взглядом по закускам на низком квадратном столе, втиснутом между креслами.       - Это у него шутки такие, – Юра беспомощно обернулся на Борю.       - Я понял, понял.       Недолго думая Кудряшов схватил со стола открытую кока-колу, которая ближе всех стояла к Юре. Боря быстро вскинул в воздухе руку, чтобы предупредить, что это банка Василича, но Аркаша уже присосался к ней.       - Изо рта в рот получается микроб, – заметил Боря.       Кудряшов посмотрел на него со снисходительной насмешкой, спокойно отпил из банки и вернул ее на стол. Юра залился краской.       - У нас с Василичем все микробы общие, – сообщил он Рожанскому. От таких откровений Юра и вовсе спрятал лицо под ладонью.       - Пошли, Юр, дело есть! – Аркадий повернулся к нему и переключился на деловой тон. Юра вопросительно выглянул из-под пальцев. – Там музыканты зовут поджемить с Цоем.       В комнате повисла ошеломленно-торжественная тишина.       - Ни хуя себе… – выдавил Шатунов.       - Сходи, прояви себя, – и голос у Аркадия невольно дрогнул гордостью. – Может, журналюги хоть ненадолго прекратят переписывать друг у друга свои шаблонные статейки. За гитарами сейчас вместе спустимся, – добавил он, увидев Юрину растерянность, – и парней наших тоже позовем.       После небольшой суматохи и препирательств у двери, когда Аркадию пришлось, придерживая Юру за плечи, повторить ему, какой он уникальный, самобытный и талантливый и чтобы он ни на секунду в себе не сомневался, они наконец вместе вышли из номера.       - Че ты меня перед Борей позоришь? – обиженно шепнул Юра, как только они оказались в коридоре одни, и подался вперед, обогнав Аркашу на два шага.       Аркадий даже застыл в замешательстве: что он сказал не так? И когда понял, что Юра имел в виду, сердце у него неприятно трепыхнуло.       - Да никто тебя не позорит… – неслышно бросил он ему вслед.              Еще не иконы, но близко к этому. Пока лишь современники и маяки музыкальной истории страны. Ни имен, ни чинов – только жизнь, молодость, кураж и творческая раскрепощенность. Два пламени взвились свободной энергией горения в кулуарах запорожского «Интуриста».       Юра волновался, когда шел сюда. Он ждал, возможно, что Виктор встретит его в своей гордой стойке с кичливо поднятой головой. Но Цой жал ему руку с улыбкой, выразив радость знакомства мягким и кротким поклоном. Так же приветливо Юре подали руку и его брутальный тезка, весь в черном, с занавешенным волосами лицом, и их менее харизматичный бас-гитарист Игорь. И у Юры отлегло от сердца. Ему открылась простая истина: среди них нет самозванцев, здесь каждый знает, кто он есть, и принимает это в себе и в ближнем, им нечего делить и нечего доказывать – и потому здесь нет места для высокомерия, гордыни, злобы и прочего гнилья человеческой души.       Всего в номере собралось человек двадцать: кроме «Кино» были и ребята из разогревающего состава, и музыканты Шатунова, работавшие с ним вместе на сцене, администраторы, организаторы, технари, друзья и просто тусовщики. Гитаристы расселись кругом возле стола, глотнули пива, подстроились. Юра переживал слегка за свою слабоватую технику, но понимал также – эти парни догадываются, что Шатунов практически не работает над песнями с гитарой, тогда как сами они по жизни не выпускают гитары из рук. И никто его здесь за это распинать не станет. Тем более музыкальную терминологию и практическое применение нотной грамоты он знал, говорил с ними на одном языке и в этом держался уверенно.       После двух минут пробной неразборчивой импровизации Виктор предложил сыграть набросок старой песни, о которой отчего-то вспоминал недавно. Их много пряталось в его забытых черновых тетрадях, исписанных до корки во времена, когда ему не было и двадцати. Слушая внимательно и чутко, Юра подхватывал песню на сильных долях и к следующему куплету полностью влился в мелодию. И когда журчащий ручеек, подростковой хрипотцой прыгая по камушкам, безошибочно пропел вторым голосом весь припев по памяти, это напрочь покорило и Виктора, и его команду.       Детская непринужденность Шатунова, его дворовая непосредственность исполнения в сочетании с ответственным подходом и неоспоримым профессиональным опытом – то, что составляло его сущность как музыканта, – было абсолютно близко и романтическим балладам «Кино». Вообще, их творческий код – и Виктора Цоя, и Сергея Кузнецова в голосе Юры – сходился в главном: четкий и простой ритмический рисунок этих песен на каком-то непостижимом уровне сродни народному языку вступал в резонанс с движениями души и слушателя, и музыканта. И по прошествии двух с половиной часов комнату разнесло таким безудержным драйвом, что все глохли от хлесткого бряцанья струн и собственных дурашливых воплей и теряли в угаре голос. Не в силах ровно усидеть на стуле, Виктор распевал с презабавной мимикой куплеты своих наивных песен о любви, коих у него в архивах было не перечесть, а Юра заливался смехом над его чистым ребячеством. И с каждой доигранной песней эта шаманская магия продолжалась бы дальше – и три, и четыре часа…              Но, убив последнюю ноту, в комнате внезапно отворилась дверь, и, заканчивая пересмеиваться с кем-то в коридоре, в номер вошла блондинка. Эффектная, броская химия, румяна по скулам, декольте, балетные ноги в капроне – собрав на себе все взгляды до последнего, блондинка любезно улыбнулась присутствующим. В мгновение ока настроение значительной части публики с высоких материй спустилось к самым низменным инстинктам. Тем более что растянутая в красной помаде улыбка, ее сдавленный смех и блестящие сурьмяные глаза выдавали, что девица в подпитии. Насладившись завоеванным вниманием, она неторопливо обласкала плывущим взором всех собравшихся в комнате мужчин и движением тонкой руки с вульгарным маникюром поманила к себе Шатунова. Самого младшего здесь. Кто-то даже фыркнул разочарованно.       По привычке Юра сначала бросил короткий взгляд на Аркадия, затем аккуратно отложил гитару в сторону, отчего инструмент глухо и жалобно звякнул, и, извинившись перед музыкантами, поднялся с дивана, с некоторой досадой, что его не вовремя отвлекли.       Стоило ему подойти к подруге, девушка обвила его шею и повисла на нем так навязчиво, чуть не с ногами на него залезла, как на фонарный столб, что Юре пришлось деликатно опустить ее на пол. Чернее тучи, Аркадий смотрел на них из противоположного угла, и, хотя внешне оставался непроницаемым, только губы гневно сжались, внутри у него все заклокотало ревностью. Блондинка цепко взяла Шатунова за руку и вывела за собой в коридор.       Остальные участники импровизированного концерта еще некоторое время продолжали перебирать струны, подбрасывая друг другу музыкальные фигуры, но больше отвлекались на разговоры и курение. Кому-то и впрямь нужно было успокоить нервы. Все, гармония нарушилась. Сейшен распался. Люди начали поочередно вставать, прощаться, разбирали со стола свои сигареты, рассовывали по карманам зажигалки и медиаторы и постепенно расходились. Только компания, сформировавшаяся вокруг кресла в дальнем от Аркадия углу, еще оставалась на своем месте, толпилась в табачном дыму, шумела и спорила.       В центре ее был парень. Роскошный парень, обладавший красивыми, яркими глазами, чувственной, слегка выпяченной нижней губой с прилипшей сигаретой, высоким лбом и тщательно зачесанными назад волосами, которые иной раз все же рассыпались на стороны, когда он, жеманно откидывая голову назад, с ироничной улыбкой выслушивал своих оппонентов. До крайности щепетильный в вопросах стиля, он даже в гостинице носил франтоватый костюм-двойку, чем и выделялся среди других. И главное, что приковало внимание Аркадия, – у парня были проколоты оба уха: и правое, и левое в нескольких местах, хотя серег он сегодня не надел.       Их кружок вел довольно замысловатый разговор о концептуальном искусстве, школах живописи, неоакадемизме на холсте – разговор, в котором среди знакомых слов для Кудряшова так бы и остались разве что междометия и маты, если бы в круговороте их фраз то и дело не проскакивало слово «юноша». Поэтому, вполуха прислушиваясь к спору на тему искусства, Аркадий продолжил разглядывать странную компанию, центральной фигурой которой был этот необычный парень, так внезапно и спасительно привлекший его внимание. И судя по его нарциссическим манерам, самого себя он как будто бы тоже в полной мере считал произведением искусства.       Тем временем, закашляв от спертого, сухого воздуха, незнакомец потянулся через стол в сторону Аркадия за новой бутылкой пива и вдруг примагнитил к себе его строгий, задумчивый взгляд. Аркадий поймал сигнал. Еще доля секунды на проверку… Парень глаза не отводил. Все ясно, ошибки быть не может. В качестве легкого ухаживания Кудряшов подхватил со своего угла бутылку и передал ему.       - Благодарю, – ответил парень с тонкой улыбкой.              И в ту же минуту на пороге появился Юра. Привалившись к дверному откосу, он встал в проеме с видом самого примерного мальчика и склонил голову к плечу.       - Аркаш, мы с Борей посидим с ребятами из балета у них на этаже? – сказал он с тем топким, медовым выражением исподлобья, которым пользовался, когда ответ Аркадия уже заранее был предрешен.       И в этот раз Аркадий недовольно поджал губы, но запретить ему, понятно, не мог.       - Я провожу тебя, – он резко поднялся с места.       Они вместе вышли из номера, пересекли длинный коридор, вместе поднялись на лифте. Аркадий довел Юру до нужной двери и заглянул внутрь. За грозовыми облаками пышных девичьих начесов, наполнивших комнату запахом лака, он увидел Бориса, который над чем-то смеялся с двумя танцовщиками, и только тогда решился оставить с ними Юру – фактически сдал с рук на руки.       - Не напивайтесь там, – строго сказал Кудряшов, когда одной ногой Юра уже стоял за порогом. – Прежде всего это касается тебя.       А когда за дверью раздалось Юрино лихое «Девчонки!», желчно добавил:       - И не переебитесь там все.       Возвращаться к себе на пятый он не спешил и медленно брел в своих мрачных мыслях, когда в конце коридора заметил идущего ему навстречу парня с на загляденье прямой спиной и легким шагом – это был солист и лидер балетных.       - Валера! – окликнул он. – Можно тебя на пару слов?       Кудряшов подбежал к нему и затем что-то долго и внушительно объяснял ему насчет Юры и давал какие-то наставления. Выслушав до конца, парень кивнул и тем же легким шагом направился к своему коллективу.       - Пятьсот восьмой, Валер! – крикнул Аркадий ему вдогонку.       Постояв там еще немного, Кудряшов зашагал обратно к лифтам. Вся эта ситуация ему не нравилась. Да она просто душу из него выколачивала! Юре нужен он! А не эти… Они же всегда были вместе, все делали вместе, мечтали и ставили цели. Они обустроили дом и пообещали друг другу однажды стать настоящей семьей. Со стороны всем казалось, что они вообще никогда не расстаются. Но незаметно что-то хрупкое подломилось, и теперь Юра развлекается с ними… К кому Аркаша не вписывается, где ему нет места.       Проступила грань, за которой их с Юрой жизненные траектории расходились. Безразличный к чужой оценке, Кудряшов сроду не утруждался что-то из себя корчить. Он помнит, как на заре московского «ЛМ» Разин набирал для себя и для «крыши» каких-то непонятных парней черт знает где – слащавых, но в музыке совершенно несостоятельных – и как комично выделывались они друг перед другом, заказывая в гостиницы шлюх женского пола. У Аркаши этот цирк вызывал не более чем презрение и жалость.       Потом в Москве появился Юрка, чтобы с первых же дней нырнуть под его опеку. Он привез с собой тайну и хранил ее на раскрытой ладошке. И своим тотальным равнодушием к фанаткам и приближенным девицам мальчик как будто обнадежил сразу, что его это не интересует. Иначе Кудряшов бы не потерял голову так бесповоротно. Где-то на задворках захваченного Юркой сознания все же оставались мигать приборы самоконтроля. Разумеется, Юра мог притворяться, хотел понравиться, мог увлечься своей игрой – в первую очередь ему нужна была семья, и Аркадий понимал это прекрасно, на том и сам сыграл. Но не совсем же он слепой! Отмотай время назад – как у Юрки горели глаза! Да у него и сейчас глаза горят – порой глянут и заискрятся светлой улыбкой, а в иные моменты медленно дотлевают ласковым тихим свечением. И это сбивает с толку.       Позже, отогревшись в семье, Юра вздохнул свободнее, стал шире смотреть на свою дальнейшую жизнь. И будет жаль, если в ложном осознании себя предоставленная ему сексуальная свобода толкнет его к полной неразборчивости в связях. Пусть даже каждый подобный эпизод Аркаша переживет, а со временем и вовсе перестанет обращать на это внимание, все ему заранее простив. Тем более Юра умел просить прощения.       Путая его все сильнее, тайна и явь неизбежно вставали на две стороны разлома. И этот разлом между ними рос и ширился, простираясь в их общее будущее, которое теперь едва ли будет радужным. На том его краю, открытом взорам, громоздилось Юрино желание перед другими выглядеть «правильным» и «нормальным». Юра терял независимость. Его вдруг озаботило мнение о себе чужих, посторонних, ничего не значащих людей, чьи суждения о такой величине, как Шатунов, в действительности не стоили внимания, не имели ни грамма веса. Но они довлели. Они заставляли его отвергнуть и отречься. Он сделал выбор ради них. И от этого вранья, запертого там за дверью в удушливых женских ароматах, – расползавшегося вранья себе и окружающим – хотелось бежать, бежать без оглядки. Кудряшов остервенело вдавил кнопку лифта, но тут же свернул на лестницу, и ноги сами понесли его прочь, вниз, на этаж, где сегодня проходил сейшен.       Тот парень в костюме-двойке был в номере один и курил у окна.              - Все уже разошлись? – Аркадий слепо шагнул к нему в темноте.       - Не все, как видишь. Я остался. Ты же хотел вернуться.       - С чего ты взял? – Кудряшов не ожидал такого прямого наскока, и потому вопрос получился несколько грубым. Он не любил чересчур самонадеянных парней, ему нравились те, в ком еще сохранилась способность смущаться. Как в Юре.       - Ты оставил фотоаппарат на диване, – парень кивнул в сторону едва различимого в полутьме футляра на диванных подушках. – Будь внимательнее, растеряешь ценности, – он прищурился, от дыма ли или от не сходящей с лица иронии.       - Спасибо, я не заметил, – Аркадий смягчил тон.       Парень протянул ему красивую ладонь:       - Георгий. Кто-то называет меня Густав. Как удобнее, – улыбнулся он.       Аркадий не без удовольствия пожал его руку:       - Аркадий Кудряшов.       И дверь отворилась снова. И снова в полумрак комнаты электрическим светом врезался яркий прямоугольник проема.       - Аркаша, ты здесь?       Проницательные синие глаза недоверчиво оглядели парочку у окна.       - Юра! – Аркадий всполошился, как будто уличенный в чем-то постыдном, и быстро подошел к нему. – Ну что ты один ходишь по коридорам!       - Я не один, мы тут все… – мальчик неопределенно махнул рукой себе за спину. – Мы хотим поиграть в карты на деньги. Дашь мне?       Чтобы удостовериться, Аркадий выглянул за дверь и увидел гурьбу молодежи, которая столпилась там в ожидании, когда Юра решит все вопросы со своим психопатом-директором. Тяжело посмотрев на них, Кудряшов вздохнул, затем оглянулся на Густава, статично застывшего в интимном дымчатом сумраке, повернул голову еще дальше к открытой двери во вторую комнату, откуда виднелся угол широкой кровати…       - Василич, может, пойдем спать? – сказал он, предчувствуя здесь какую-то неотвратимость.       - Так я уже пообещал ребятам… Да и не поздно еще… – Юра настороженно заглянул Аркаше через плечо. – Хочешь, пошли с нами? – неуверенно предложил он.       - Нет уж, уволь, – отказался Аркадий к облегчению обоих. – Я не вынесу женского писка.       И ровно в эту минуту модельной поступью к ним подплыла та блондинка:       - Что, не хочет давать? Деньги жмет? Фу таким быть! – зазвенела она и стрельнула в Кудряшова наглыми глазами. – Юрчик, ну пошли уже! Тебе разрешим на раздевание играть, – девчонка ощерилась и в нетерпении потянула его за руку, отчего Юра как-то неловко согнулся набок.       Аркадий осадил девицу нелестным взглядом и молча отсчитал Юре купюры. Свободной рукой Юра сунул деньги в карман, притом смущенно и примирительно улыбнувшись по очереди им обоим, и позволил девице сразу же утащить его обратно к их разбитной компании. Кудряшов просто диву давался, как покладисто Юра вел себя с ней и даже не пытался эту девку от себя отодрать. Еще с минуту он посмотрел Юре вслед и взялся за дверную ручку. Внезапно по лицу потянуло холодом – это Густав пустил в комнату свежий воздух. И из-за образовавшегося сквозняка дверь неожиданно дернулась из-под руки и захлопнулась с оглушительным звуком – так, что сердце подпрыгнуло.       Обмерев на несколько секунд, Кудряшов постоял у закрытой двери, разделившей их с Юрой, и наконец взял себя в руки. За его спиной, стукнув, затворилось окно. Аркадий повернулся. Они с Густавом остались вдвоем. Пространство вокруг них сомкнулось – словно батискаф с запасом кислорода в давящей темной глубине безысходности, – отсекая все сложное вовне и заполняясь свободой от страха, притворства и фальши. Той свободой, которую создал себе Кудряшов и соединил сейчас со свободой Гурьянова. Аркадий подошел и встал с ним рядом.              - Красивый мальчик, – сказал Густав, глядя в окно.       - Да, очень, – Кудряшов обреченно выдохнул.       - Настоящий атлет.       - Он хоккеист.       - Как думаешь, он бы пошел ко мне натурщиком?       Аркадий поперхнулся.       - Что? Н-нет… Он неусидчивый. Бешеный.       - Жаль, – проронил Густав, все так же не глядя. – С него бы портреты писать. Такие, по пояс, чтобы сразу и руки, и торс, и прочее, – он перевел на Аркадия испытующий взгляд.       - Там и ниже пояса все очень… живописно, – Аркадий не нашелся, какое слово лучше подобрать.       - Ты спишь с ним? – вопрос в лоб.       - Больше. Мы живем вместе, – ответил Аркадий спокойно и даже с оттенком гордости. Гурьянов присвистнул. – Семьей, – продолжал он, постепенно раскрываясь перед человеком, который способен понять все именно так, как оно есть, буквально, без спасительных лазеек для тех, кому проще видеть в них двух братьев или, что еще нелепее, папу и сына. – В основном в Сочи, реже в Москве. В Москве мотаемся по съемным, а в Сочи у нас дом. Чтобы он мог дышать морским и горным воздухом. У него слабое здоровье, детство было нелегким. Постоянно закладывает нос, отдает в ухо… Из-за этого ему бывает сложно петь.       - Ты любишь его, – улыбнулся Густав.       Аркадий даже отпираться не стал.       - Что, так заметно?       - Я тебе больше скажу: это очевидно. Ты так много наговорил о нем сейчас, как будто плотину прорвало. Я, еще когда играли, заметил, какими глазами ты на него смотришь, просто глаз не сводишь.       - А что толку? – голос его в мгновение угас. – Настанет день, и все это вылетит в трубу. Потом буду улыбаться, как мудак, на его свадебной фотографии. Все известно наперед. Чудес не бывает.       - Ты смотри там, не вздумай растрогаться от счастья за молодых, – подмигнул ему Гурьянов, дополнив эту фаталистическую картину. – А то, знаешь, за слезы умиления я бы тебе лично по харе врезал.       Аркадий посмеялся – но больше над эклектикой его речи. А у самого по груди как будто олово разлилось от отчаяния, когда он представил себе эту катастрофу в красках.       - Самую большую любовь променяет на вагину. Вот оно, уже начинается, – Кудряшов с отвращением кивнул на дверь. – Банальщина. Посредственность, – процедил он сквозь зубы. – И ладно бы это был зов плоти. Нет. Это страх! «Кабы чего не подумали…» А нравится ему другое, уж я-то знаю. Мне ли не знать, как его трясет, аж колени дрожат, когда… Ну ладно, опустим подробности, – Аркадий почувствовал, что заговорился.       - Вода камень точит, – попытался поддержать его Густав.       - Там такой камень… Кремень. Или, я не знаю, алмаз, бриллиант. Я не силен в геологии… Как ни прогибай его под себя, в любой момент ударит в спину и глазом не моргнет.       - Ну значит, нарабатывай мозоль на душе, чтобы не реагировать так, – больше он не знал, что посоветовать.       - После интерната для детей-сирот ему было все равно, к кому прибиться, – продолжал Кудряшов свою спонтанную исповедь. – Мужчина, женщина – неважно. Да и в интернате над ним нашлось кому поработать… Это отдельная история… – Аркадий уклончиво махнул рукой. – Потом, когда он уже в группе решал, с кем останется, я чуть рассудка не лишился от его приемчиков. А теперь партия разыграна, и все. Страх, стыд, отрицание. Скоро таким же, как он, стану параноиком, – невесело заключил Кудряшов. – В отношении него, конечно, не себя.       - Может, ты просто плохо его знаешь?       - До последней клеточки, – отрезал Аркадий. – В физическом плане уж точно. Пока он маленький, он еще может быть благодарным. Но благодарность – это не любовь.       - Хах!       - Вот его поманили чуть настойчивее, и он повелся, – Аркадий мотнул головой в сторону двери. – Мне кажется, совращенные дети остаются ведомыми всю свою жизнь, – признался он, после чего отвернулся к окну и надолго замолчал.       В такие моменты вместе с глубоким внутренним переживанием собеседник обычно выпускает через себя табачную горечь, и Густав предложил ему сигарету из своей пачки. Аркадий даже не посмотрел. Подталкивая пачку ближе, Гурьянов чуть не в плечо ему вмял откинутую картонную крышку. Только тогда Кудряшов обратил внимание.       - А? – Он помотал головой: – Я не курю.       - О как! Весьма экстравагантно.       Аркадий усмехнулся.       - Уж об экстравагантности я думаю в последнюю очередь.       - И все-таки это очень необычно.       - Не хочу портить здоровье этой хуйней. Если со мной что-нибудь случится, что будет с ним? – Кудряшов в очередной раз кивнул на дверь. – Кто о нем позаботится?       - Может быть, он сам? Или кто-то другой? – прозвучал очевидный ответ.       - Ты думаешь, кого-то реально заботит он сам? – Кудряшов ухмыльнулся недобро. – Нет, все озабочены только своей персоной рядом с ним. И он очень долго был один, в критическом возрасте, когда ему нужна была помощь. Я не хочу, чтобы он снова испытал это чувство одиночества.       Между тем Гурьянов элегантно вытянул губами сигарету из пачки. Убрал пачку в карман. Помешкав, сунул руку в другой, но Аркадий уже опередил его, предусмотрительно подставив пламя.       Густав прикурил с его рук и улыбнулся:       - Для чего тебе зажигалка, если ты не куришь?       - Юре подношу, – с грустной самоиронией ответил Кудряшов.       Он поднял на Гурьянова потемневшие до глубины глаза. Парень был намного выше него – сантиметров на двадцать, и Аркадию пришлось буквально задрать голову, чтобы увидеть лукаво подрагивающий кончик сигареты в его смеющихся зрачках. Пальцы защекотало дымом, что Густав выдохнул ему на руки, и взволновало теплом от короткой близости его лица. Где-то внизу по проспекту Ленина, подвывая, пронеслись две машины скорой помощи. Воздух тонко заискрился, зазвенел, и стало жарко. Передвинув языком сигарету в угол рта, Гурьянов скинул пиджак – и Аркадия как будто в пол вшибло! Под пиджаком у него был надет какой-то безумный короткий черный топ с прорезями на уровне ребер, в которых при движении выглядывали и снова прятались ореолы сосков. Этот топ полностью обнажал подтянутый гладкий живот Густава, и Аркадий, недолго пересиливая себя, внутренне сдался, согласившись, что и к тридцати годам мужское тело имеет право на жизнь. Его брюки стягивал по талии узкий ремешок со стальными кнопками, и кожа живота там влажно поблескивала, как и безупречная грудь под черной тканью, и плечи. Если откровенно, этот Густав был чертовски сексуальным! И мозги у него – похоже, наименее затраханная часть тела.       Аркаше вообще нравились парни без комплексов. С такими и дышится легче. Это как прыгнуть в открытое море, без видимых берегов и преград на далеком лазоревом горизонте… Ровно до тех пор, пока легкие не начнет скручивать удушьем настоящего большого чувства – когда безнадежно любишь не того человека.       И чтобы остановить это добровольное падение в пропасть, Аркаша созрел до желания совершить сегодня что-то беспринципное, вероломное, в надежде задавить свое крадущееся отчаяние. И желание это не только назрело у него в голове, но после прямолинейного захода Густава уже твердело в брюках – без нежности, без восторга и трепета, – окончательно подводя его к мысли, что секс без любви – не такой уж лютый суррогат, как неминуемая в будущем любовь без секса.       Густав тем временем что-то воодушевленно рассказывал про свою ударную установку:       - ...Ну у меня не очень большая, – он показал руками примерную ширину. – Бас-бочка, рабочий, хэт, тарелки… Ты не слушаешь. Тебе неинтересно? Ты не понимаешь в этом, да?       Аркадий очнулся. Последние минуты две он потерял нить разговора.       - Понимаю немного… – он потер лоб, пытаясь вернуться в беседу. – Юра играет на барабанах. Он не только на «подсолнухи» раньше вставал, но и садился за акустические, когда пел другой солист… У меня много таких записей хранится…       - Ты постоянно говоришь о нем, переводишь тему, – рассмеялся Гурьянов. – Не замечаешь за собой? – он отвел назад согнутые руки и нарочито размял мышцы, обозначив рельефные плечи и грудь. – Считается, что барабанщики в группе самые выносливые. Во время концерта у них самая большая физическая нагрузка…       Кудряшов перевел на него прямой взгляд, оборвав на полуслове:       - Ну и как, ты выносливый? – голос у него понизился на тон.       - Очень выносливый, – с той же проникновенной нотой ответил Густав, прочитав этот взгляд.              Он сделал полшага назад и присел на подлокотник стоявшего позади него кресла, чтобы сравняться с Аркашей в росте, и, расставив ноги, подтянул его к себе. Их лица встретились на одном уровне, и очень близко. Густав взялся за пуговицу на его вареной куртке, другую руку завел под рубашку на спину и, подавшись вперед, с нажимом просунул язык ему в рот.       Густаву Аркаша как-то сразу был симпатичен: чубатый, кареглазый паренек, с виду моложе лет на пять, загнавший себя в западню страсти и долга. Интересная смесь – и кажется, легко воспламеняемая. Его хамоватая речь и явный южный выговор у ленинградца Гурьянова вызывали лишь снисходительную улыбку. А когда он напрямую спросил про акцент, Аркаша признался, кивнув на окно, что этот город, в котором они сейчас находятся, своим историческим казачьим колоритом напоминает ему о родных краях. Да, Аркадий выражался просторечно, и пусть он не знал девяносто девять процентов важных для Гурьянова культурных компонентов, а к остальному был попросту равнодушен и глух, но Гурьянова притягивала в нем некая элементарная основа, что-то первобытное, грубо обтесанное до простейшей сердцевины, – в том, что касалось вопросов любви и близости, верности и партнерства. У Эдварда Моргана Форстера, входящего сейчас в моду, была исследована эта тема – равных отношений потомственных интеллигентов с такими вот диковатого типа парнями вопреки колоссальной культурной пропасти между ними. И Гурьянов хотел однажды сам попробовать нечто подобное.       - Блядь! – в какой-то момент Аркадий остановился и запрокинул голову.       - Что такое? Ты не целуешься?       - Не неси хуйни! – попросил Кудряшов раздраженно. – Я зачем-то переодел куртку, когда спускался на джем. У меня ничего с собой нет.       - Презики? Да черт с ними, – отмахнулся Густав. – Иди сюда, – он надавил ему ладонью на поясницу.       Обомлевший, Аркадий даже не двинулся.       - Ты охуел?!! – от такого ответа у него чуть глаза из орбит не вылезли. – Давай я схожу к себе, это недолго.       - Ладно, – сдался Густав, – я схожу. Мой номер ближе.       Набросив пиджак, он прошагал к двери, высунул голову в коридор и повертел по сторонам.       - Я бы пригласил к себе, – сказал он, – но, кажется, там уже кто-то дрыхнет. Так что удерживай позиции здесь, я на минуту.       Гурьянов исчез, Аркадий притворил за ним дверь и закрылся в ванной. Он умылся водой из-под крана, чтобы согнать усталость, вымыл с мылом руки и все прочее, посмотрел на себя в зеркало. На душе было паршиво, но тело остро горело ответными сигналами.       Потом он хотел вернуться в комнату и ждать Густава, как вдруг неожиданно столкнулся в передней с каким-то незнакомым мужиком, которого чуть не зашиб дверью, когда выходил из ванной, и ошарашенно на него уставился.       - Какого хрена?!..       - Я там на столе медиатор оставил… – промямлил мужик.       - Какой еще медиатор?! – вспылил Кудряшов. – Нет там ничего! Иди отсюда!       Но тут уже в номер влетел Густав и наскочил на беднягу с порога:       - Какие-то вопросы, молодой человек?       - Медиатор… там… – мужик робко показал пальцем вглубь комнаты и посмотрел на Гурьянова снизу вверх. – А ты Гурьянов, да?       - Гурьянов.       Густав прошел внутрь, порыскал глазами по столу и сгреб в ладонь пару забытых кем-то медиаторов для гитары.       - Вот. Все, бывай! – он похлопал мужика по плечу, выпроваживая.       - Они синие… Это не мои…       Густав закатил глаза, порылся в кармане брюк – на счастье, нашел и вручил зануде кусочек белого пластика:       - Вот! Держи Витькин и будь счастлив, мужик!       - А струны его есть у тебя?       Видимо, этот назойливый тип оказался коллекционером таких вот на халяву добытых реликвий и, пользуясь ситуацией, решил поборзеть.       - Нету! – рявкнул Гурьянов, уже с силой разворачивая незваного гостя к выходу. Игривые искорки в его глазах призывали Аркашу на помощь, но Аркаша просто стоял, подпирая стену, и молча угорал над ними.       - А вы чем тут собрались заниматься? М? – мужик хитро подмигнул им двоим, изобразив сложенными пальцами косяк.       - Чем мы собрались заниматься, не твоего ума дело. Товарищ, освободите помещение! – Гурьянов, хотя и куражился, но уже заметно начал терять терпение.       И тут взгляд мужика упал вниз на руки Густава и на всю интим-продукцию, что он принес с собой. Он не то чтобы остолбенел, его просто перекосило от возмущения:       - Совсем обнаглели, гомики…       - Давай, давай! Шуруй отсюда! – прикрикнул на него Густав. – Пока не присоединился. Еще, глядишь, понравится… Потом не оттащишь… – стращал он, выдавливая бедолагу за дверь.       Мужик в секунду дал деру оттуда.       - Видел его глупую рожу? – хохотал Густав, повернувшись к Аркаше, и с облегчением защелкнул замок на двери. – Так, на чем мы остановились?.. Ага…       Он кинул Аркадию в руки кондомы и лубрикант в поражающих воображение ярких импортных упаковках.       - Все это из Франции. Первоклассное! – подсказал он, заметив, с каким интересом Аркаша рассматривает необычный флакон. – Можешь оставить себе, – он улыбнулся, – в подарок.       Аркадий оторвал взгляд от изучения надписей на этикетке и, приняв самый серьезный вид, потряс перед Густавом лентой блестящих кондомов:       - Парень, лучше не шути с этим.              - Как же я обожаю все эти атрибуты: ремни, пуговицы на правую сторону!..       Лишь только Аркадий жженым сахаром растекся по дивану, Гурьянов не спеша расстегнул на нем одежду, откинул края рубашки в стороны и, закусив губу, короткими, дерзкими рывками стащил с него джинсы. Свои брюки Густав снял сразу, чтобы не топтать дорогую ткань коленями по полу, и остался в довольно смелых черных трусах на узкой резинке, совершенно ошеломительных. Первая мысль была: «Как бы такие смотрелись на Юре?» Вторая вдогонку толкнулась и выскользнула по мокрому следу: «А у Юры губы узкие… Это не хорошо и не плохо, но ощущения другие».       «Выкинь его из головы… Хоть на время… – мысли несло и смывало стремительными влажными вихрями, в голове становилось легко и пусто. – Не думай о нем… Потому что он сейчас о тебе не думает».       - Не в рост, а в корень? – оценил Густав и заулыбался, вытирая рот.       - А? – Аркаша посмотрел вниз и снова расслабился. – Да вроде ничего особенного.       - Не скромничай.       - По-моему, ты посочувствовал моему положению и поэтому говоришь комплименты.       - Я просто говорю вслух, что думаю, – настоял Густав и упал на диван рядом с ним. Он с вызовом повел бровями – ждал ответный шаг.       Аркадий разнеженно перекатил затылок по изголовью.              «Я люблю тебя», – теплый поцелуй за маленькой треугольной мочкой, от которого мигнет светлячком улыбка… «Жизнь моя», – губы сползают вниз, до соска, к шелковой складочке под мошонкой, пока нежное тело под ним выгибается, вытягивается в струнку, раскрываясь… «У меня от тебя крыша едет», – выпускает изо рта, вынимает два пальца и сразу же сменяет их ласковым твердым вторжением, разводя и удерживая руками трепет коленей…              Аркадий сморгнул фантом, закончив призрачный телесный диалог. Переключил фокус. Сегодня он искал другое – припасть к источнику храбрости, вернуть баланс. И Аркадий благодарно погладил его лицо, провел фалангой по впалому животу Гурьянова над поясом его развратных плавок, медленно очертил треугольник вдоль контура взволнованного черного нейлона и, просунув палец под узкую резинку, потянул по бедру вниз. Блядский топ улетел на пол следом. Он подтолкнул Густава в плечо, и Густав, принимая этот выбор, повернулся спиной, опершись руками на мягкий шенилловый подлокотник.       Овитое сизой тенью, его тело – гладкое, как у юноши, крепкое и напруженное под ладонями – по-мужски сурово обливалось потом в лощине позвоночника вдоль сильной спины. И Кудряшов за всю жизнь не понял ни одной причины, почему половину населения земного шара может возбуждать нечто принципиально иное.       А дальше, сколько бы ни длилось их грехопадение, Густав кайфовал бесстыдно от того, что Аркаша вообще не сбавляет темпоритма, как это делают многие, – чтобы подышать, остыть и продержаться дольше. Такие остановки всегда его раздражали, сбивали с фарватера, откидывали в ощущениях далеко назад. Аркаша, напротив, пахал безотказно, как крепкий заводской станок, до пределов заполняя тело эйфорией, подбивая вперед, вперед, к вершине. И Густав почувствовал, что теперь уже, проседая в подушки и слабо держась на ногах, вправе получить от него чуть больше эмоциональной вовлеченности. И хрипло позвал:       - Пошли на кровать, – чтобы рухнуть на спину, и увидеть отзыв в его лице, и ощутить на себе его тяжесть.       В те последние минуты, откинув затылок на край, он уже мало что различал в запотевшем, пропитанном похотью, расшатанном сумраке и только видел над собой, как дрожали в окне одинокие редкие звезды и раскачивалась мятежно опрокинутая вверх дном лунная ночь над Днепром.              А потом они одевались. Сидя без сил, усталые, безразличные. Усмиряли под тканью зыбь отголосков желания. Вновь запирали на пуговицы шальные инстинкты.       - Не останешься до утра? – спросил Густав, предвидя ответ.       Аркадий посмотрел на время на наручных часах:       - Два сорок семь. Юра уже должен был вернуться, – сказал он тем будничным тоном, как будто они тут случайно засиделись за разговорами. – Если послушался.       - И ведь давал себе слово без проку не связываться с женатыми мужиками, – поддел его Гурьянов, вальяжно раскуривая сигарету.       - Скажешь тоже…       - А также с натуралами и неопределившимися, – подначивал он. – Если рассчитываешь на что-то значительное. – И после небольшого молчания: – Аркаша… Не ебал бы ты себе мозг.       Густав ладонью разогнал от себя дым и накинул пиджак на голое тело. Его роковой, соблазнительный топ сейчас небрежно торчал из кармана.       - Поздно. Мы уже все решили. Через месяц я его крещу в Киеве, – сообщил Кудряшов. И прибавил с усмешкой: – Георгием.       - Охуеть! Ну вы даете, блин!       - Да, вот такая подмена. А что еще я могу сделать?       Густав покачал головой в полном недоумении:       - Я никогда ни с чем подобным не сталкивался, даже от знакомых не слышал. Никто не стремится связать себя семейными узами.       - Мы с ним договорились. Что я всегда буду рядом. Чтобы помогать ему, чтобы он не сошел с пути. И через месяц я повторю это в церкви перед Богом.       - Псих. Самоубийца.       - А вы когда будете в Киеве? – Аркадий привстал, чтобы застегнуть брюки.       - Следующий город по графику.       - Разминемся.       Вот и все прощание. Кудряшов больше ничего не имел ему сказать и, нагнувшись к полу, принялся молча зашнуровывать кроссовки.       - Шпис заебал, сука, – в сердцах признался Густав. – С таким графиком это уже не творчество, а какая-то тяжелая промышленность, блядь. Как в цеху. Каждый день одно и то же. В две смены, – рубил он, вложив в слова огромную, давно накопленную злость. – Витя очень устал… Да мы все полумертвые. Я вообще подумываю завязывать с музыкой, если она превращается вот в это… И просто на хуй закрыться в мастерской, – он явно рассчитывал на понимание от человека, который сам месяцами живет на гастролях, но Аркадий к чужим проблемам оставался безучастным. – Шмильич, кстати, интересовался Шатуновым, – обронил он как бы между прочим. – Он хочет смазливого мальчика на проект.       Только сейчас Аркадий встрепенулся, чему Густав и не удивился вовсе:       - Ага, щас, размечтался. Пусть в жопу себе засунет даже мысли о нем.       Закончив на этом, Аркадий дотянулся до футляра с фотоаппаратом и встал. Осмотрелся по сторонам, не забыл ли еще чего, подобрал свою куртку и направился к двери.       - Никому его не отдашь? – долетело в спину. Кудряшов остановился.       - Никогда.       - А бабы?       - Буду нарабатывать мозоль, – он снял задвижку и вышел из номера.              Опустелыми лабиринтами «Интуриста» Аркадий вернулся в их с Юрой люкс. Последнее эхо шагов отскочило от холодных стен и пробралось куда-то внутрь, под ребра, где стояла такая же равнодушная тишина, как и в гостиничных коридорах в зените ночи. Совесть молчала.       Почти бесшумно он провернул ключ в замке и так же тихо прикрыл за собой дверь. Разулся у порога, кинул джинсовку на стул. Минуя просторную гостиную, Аркадий прошел через арку напрямик в спальню, чтобы проверить Юру. Мальчик был в кровати – лунный свет обливал молоком его нежный профиль. Портьеры он не задернул – видимо, забыл или поленился. Аркадий встал у окна, чтобы еще раз взглянуть на расцвеченный огнями город, в сонной задумчивости расстегивая пуговицы на манжетах рубашки.       - Натрахался?       Кудряшов флегматично повернул голову. Взлохмаченный и хмурый, Юра зажег ночную лампу и поднялся на локтях в постели. Смуглые плечи упрямо напряглись над одеялом.       - Ты чего не спишь? Ну-ка, спи давай.       - От тебя несет за километр. А впрочем, мне все равно, – мальчик перевел леденистый взгляд к потолку.       Аркадий снял часы и аккуратно положил на тумбочку.       - Я знаю, что тебе все равно. Мог бы не уточнять, – он отвернулся обратно к холодному стеклу и взялся за пуговицы у воротника. – Потому что, если бы тебе было не все равно, я бы этого не делал.       Он медленно закончил с рубашкой, расстегнул ремень и молнию, расслабил джинсы. То же самое с ним уже проделывали час назад чужие руки. И кто-то еще смеет рассуждать о противоестественности? Противоестественно – раздеваться два раза за ночь в двух разных спальнях, когда в одной ты занимался сексом со случайным знакомым, а в другую возвращаешься к любимому человеку, которому похуй, с кем ты провел полночи.       Юра потупился. Спесивость сошла с него так же быстро, как и налетела. Аркаша все правильно сказал, но отчего-то стало совестно и немного грустно.       Закинув одежду в шкаф, Аркадий нашел в своих вещах чистое белье и хотел идти в душ.       - Аркаша…       - М?       - Ты не передумал быть моим крестным?       Вот что его единственно волнует.       - Я – нет. А у тебя появилась другая кандидатура? – сухо спросил Кудряшов.       - Нет.       - Значит, все остается в силе.       Мальчик вскинул на него беглый взгляд, чтобы понять, будет ли у них сегодня что-то. Но наткнулся лишь на Аркашину спину, Кудряшов даже не посмотрел в его сторону.       - Спокойной ночи? – на всякий случай спросил Юра.       - Спокойной ночи.       Юра отворотился на бок, завернулся в одеяло и, протянув руку, погасил свет.              На следующий день у Шатунова начиналась серия концертов в запорожском Дворце спорта. На площадку они выезжали после полудня, но даже в такое время некоторые лица выглядели совершенно не выспавшимися. К крыльцу гостиницы для коллектива был подан чистенький, комфортабельный красный «Икарус». Переминаясь возле автобуса, артисты и их руководители нестройно входили внутрь, заносили вещи, рассаживались в салоне.       Проконтролировав всех гастролеров, последним в автобус заходил Кудряшов, неся перед собой тяжелую сумку с Юриными вещами для выступления. Снедаемый новой неясной тревогой, уже с нижних ступеней он заслышал какие-то возгласы, споры и парящий над этим гамом капризный женский голос. И как только поднялся наверх, его внутренности как будто кувыркнулись в емкость с кислотой: рабочий день не успел начаться – блондинка из балета уже забралась к Шатунову на колени. Очень большая необходимость в полупустом автобусе! Сам Юра принимал это без особого энтузиазма, но и без сопротивления.       - Сибекин! Валера! – блондинка игриво шлепнула по плечу впередисидящего парня. – Ну что вот ты Юрчика вчера спать отвел, как маленького? Он уже большой мальчик, – просюсюкала она, и, состроив умиленную гримаску, девчонка прижала к себе Юрину голову. Юре было неудобно, ему тянуло волосы, но он только морщился и молча терпел.       - Мне поручили, я отвел. Ко мне какие вопросы? – отмахнулся от нее ведущий танцовщик.       - Кто поручил? – не отставала девица.       - Он, – Сибекин кивнул на появившегося в этот момент Кудряшова.       - Козлина, – шевельнулись ее губы.       Чтобы сразу скрыться подальше от этого шалмана, Аркадий поспешил скорее пройти в заднюю часть автобуса.       - Ложи сюда, – робко сказал Юра, похлопав по свободному сиденью справа от себя, чтобы Аркаше не пришлось тащить тяжеленную сумку через весь автобус (все утро Юра пытался нащупать с ним прежний контакт – но безуспешно). В ответ Аркадий придавил чугунным взглядом сначала его, затем это злосчастное место рядом с ним, издевательски пустое.       - Правильно говорить «клади», Юра, – съязвил Кудряшов и пронес сумку дальше.       Юра скривился и отвернул лицо. А Кудряшову сердце обожгло раскаянием за свою низость. Зачем он так с ним?       Швырнув сумку на другое свободное сиденье, Аркадий вернулся в начало автобуса и открыл свой рабочий ежедневник. Сверяясь со списком и выглядывая задние ряды, Кудряшов пересчитывал по головам всех участников концертной программы, в то время как их лица начали заинтересовано вытягиваться без видимой причины. Неожиданно кто-то обхватил его со спины поперек туловища и дернул на себя. На виду у всех. Аркадий повернулся в кольце рук.       - Привет, – сказал он, не успев даже смутиться.       Объятия расцепились.       - Привет, – ответил Густав. – Вы на площадку? Мы уезжаем. Сейчас поедем на вокзал.       - Счастливо, – Аркадий протянул ему на прощание руку.       Густав усмехнулся такому его простому подходу. Обычно он в каждом взгляде привык видеть наутро надежду на повторную встречу, но этот оказался каким-то совершенно непрошибаемым экземпляром.       Он наклонился близко к Аркадию, чтобы что-то сказать ему на ухо. Но тут звонким дребезгом по автобусу рассыпались осколки женского хохота. Конечно же, с того места, где Юра держал перед собой на коленях свою даму, прикрываясь ей, точно щитом от несуществующих врагов.       Аркадий мрачно посмотрел в их сторону. Гурьянов снова наклонился к его уху – и опять смех.       - Да заткнись ты на хуй! – Кудряшов не выдержал и рявкнул так, что все подпрыгнули на своих местах и стихли.       Густав едва ли смог спрятать улыбку – он был хотя бы избавлен природой от этой врожденной бесконтрольной ненависти.       - Что ты хотел сказать? – абсолютно спокойно обратился к нему Кудряшов.       Гурьянов с усмешкой выдохнул.       - Я уже не помню. Да не важно, – взгляд его при этом мягко отсвечивал теплотой. – Это было здорово.       Юра вытаращился на них и еще крепче вцепился в свою подругу.       Из внутреннего нагрудного кармана Гурьянов вынул рисунок на плотной акварельной бумаге и протянул Аркадию. Аркадий раскрыл свой ежедневник посередине, и Густав уронил рисунок между страниц. Юра ошеломленно отвернулся к окну.       А потом Густав что-то долго шептал Аркадию на ухо. И Аркадий благодарно кивал ему в ответ. Иногда он отрицательно мотал головой и снова кивал, смиренно, без улыбки. В конце Густав крепко похлопал его по плечу, развернулся и спрыгнул с подножки. В автобусе так и висела гробовая тишина.       - Можно ехать, – бросил Аркадий водителю.       Автоматическая дверь плавно закрылась. Грузный усатый водитель выкинул в окно окурок и включил зажигание, загудел мотор. Автобус качнулся, начав движение.       Придерживаясь за спинки сидений, Кудряшов прошел по проходу в самый конец и сел на последнем ряду. Пока автобус трясло на дороге, они с Юрой – далекие, как два полюса, – отрешенно уставились в окно. Каждый в свое.       У светофора, держась за руки родителей, старательно топал по тротуару годовалый глазастый малыш в синей вязаной шапке. На отвороте шапочки было вышито «Юра». Наваждение…       Импульсивно Аркадий отыскал через ряды сидений шатуновский затылок, и Юра сразу же обернулся на него, как будто почувствовав. Милый взгляд его, посланный в ответ, замутнился непониманием и растерянностью и, может быть, даже испугом. Разбегались и сталкивались в душе злые шепотки: «Он ведь может встретить кого-то. А дальше? Переехать?.. В другой город, за границу? Если кто-то предложит ему что-то более внятное и определенное… Он ведь тоже человек, имеет право. Пусть он и очень привязан к своей земле, и ко мне, и к работе, но все же…» Эти странные, невозможные прежде мысли впервые дотронулись до сознания мальчика. И все то время, что Юра перебирал их в голове, Аркадий смотрел на него, как и раньше, преданно, безотрывно, сгорая смертельным желанием помириться с ним прямо сейчас, плевав на разочарование и обиду, – пока Юру не окликнули во второй раз и чужие пальцы с длинными красными ноготками не отвернули от Аркадия любимое лицо.       Отпустив последнее прикосновение к Юриным глазам, Кудряшов уронил взгляд вниз на зажатый в руках ежедневник и достал из него рисунок Густава. На рисунке был изображен обнаженный парень – лежащим на спине на собранной в складки материи, одна нога согнута, рука заложена под голову, легко обрисованы мускулы, по коже рассеяны тени. Мимолетный набросок. Вымышленный образ. Ни лицом, ни телом, ни формой ниже пояса не напоминающий никого. Прекрасный юноша в простых и строгих линиях – но в чертах его не было ничего исключительного, никакой пронзительной красоты. Обычный парень, земной – из тех, что в одиночку или парами слоняются по Невскому в окрестностях Екатерининского сада. Аркадий повертел рисунок в руке и перевернул листок. На обратной стороне капиллярной ручкой подпись – ровным, почти ученическим почерком:              от Георгия Гурьянова на память       март '90       Украина              Кудряшов бросил рисунок обратно меж страниц и захлопнул блокнот. Поплотнее завернувшись в свою джинсовку, он откинулся на спинку сиденья и приник неподвижно к окну, провожая пустыми глазами перекрестки и вывески, пока автобус катил по дороге к концертному залу.