Не все в порядке

      У Мишель с головой не все в порядке.       Ей говорят, мол, учиться надо, а она на крашенных мальчиков засматривается и вздыхает так прозаично, будто они вытащат ее из этой ямы, в которой она спокойно стенает. А мать вторит ей, что нельзя так. Что Мишель, как дура набитая, подбирает с помойки шлак необразованный и слепить из него джентльменов пытается. Только вот если из дерьма что-то склеивать, дерьмом быть это не перестанет. И она это прекрасно понимает.       Кисточкой захватывает побольше краски, чтобы за раз половину использовать, и мажет грязными пятнами себе челку, чтобы избавиться от этого ненавистного русого на голове. Втирает краску как спасительную мазь, думает, что мозгов прибавится. Что, если мать это увидит, то точно от злости лопнет и наконец-таки перестанет жизнь терроризировать. И Мишель наконец-то заживет. Перестанет в истерике сбегать к отцу, которому она точно не нужна, да и на помойках больше ночевать не будет.       Но знает исход всех событий наперед: мать просто скажет, что Миша сумасшедшая, и выпьет оставшийся корвалол.       У Мишель с эмоциями не все в порядке.       Ей часто говорят, что она вспыхивает быстрее спички и не затухнет, пока со свечки негодования весь воск не вытечет. Что в моментах, где все плачут, Мишель смеется истерически. Что в ее случае подростки обычно под родительский напор прогибаются и сидят тихо-мирно, как брат ее, а Мишель — валькирия неотесанная, в которой бунт еще не утих. Вот и негодует, невзирая на разность возраста и власти. И хоть бунт утихает, так и не начавшись, Мишель все равно получает свою дозу эндорфина.       И когда Вива в очередной раз косо на Мишу посмотрела, та терпеть не стала. Обычные люди мимо пройдут да забудут, а Харрингтон младшая едкими словами в волосы вопьется, да скальп с этой надувной куклы снимет. Особенно зная, как она относится к ее брату. У Вивы сердца нет, а у Мишель — грани. Вот и грызутся, пока силы есть.       От воспоминаний синяк на лице неприятно заколит, и Мишель скривится, докрашивает остатками краски свои высветленные пряди. С раковины что-то бордовое стекает, и Миша ехидно усмехается, выстраивая самые неприятные ассоциации.       У Мишель с сердцем не все в порядке.       Пока мозг бездумно выбирает Линкольна, губы неосознанно шепчут совершенно иное имя. То, которое приходит ей на ум в сакральные одинокие ночи. То, от которого вздрагивает все тело. То, от которого сбиваются мысли и дрожат губы.       Найт.       Яркая, сверкающая пред ее глазами и шепчущая о какой-то неземной дружеской любви. Та, от которой губы сгорают в желании. Та, от которой ноги подкашиваются, когда лямка лифчика из-под одежды выглядывает. Мишель губы облизывает свои, а думает, что ее. Целует Линкольна страстно и верно, а сама шепчет прямо в губы чужое имя.       Но Мишель знает — это секундная слабость. Желание, вызванное обидой и местью.       Потому что Найт не делала ничего плохого, а Линкольн делал. Кусал ее чувствительный разум вместе с губами. Прижимал к разгоряченному горящему телу, а потом отталкивал прямо в лед. Мишель — камень, поэтому обидчиво треснула от разности температур, и трещина эта, за которой мало кто ухаживал, начала понемногу плесневеть и гноиться. Мишель пыталась ее склеить подручными средствами, но она такая неумеха, что все только доломала. Думает, что исправится он, лишь бы из дома этого свалить. А Линкольн заберет. Неважно, что может оттолкнуть просто так, что флиртует с другими. Важно, что заберет.       Стук в дверь. Дыхание сбоит. Мишель неосознанно дергается и из разума выскальзывают мысли.       — Ты скоро? — доносится недовольный женский бубнеж, еле слышимый за большим напором воды. — За счетчик на воду сама платить будешь.       Мишель усмехается, лицо от краски стекшей вытирает и шепчет себе прямо в ладони:       — Иди на хуй.       У Мишель с языком не все в порядке.       Она из ванны выходит спокойно и тихо, но стоит матери подскочить с родного дивана, как они обе грызутся в очередной перепалке. Мишель стоило бы промолчать, извиниться или запереться в собственной комнате, но она в очередной раз продолжает кидать кости раздора в давно разобранную могилу родительской заботы. Ей стоит хоть раз услышать мать, но Мишель утверждает, что и мать ее никогда не слушает.       Слушает брат.       Тот, кто всегда был на ее стороне и хранил даже самые страшные секреты. Тот, кто тайком прокрадывался в трейлер-парк и приносил домашних булочек, только чтобы Мишель не питалась пережаренными тостами. Помнится, в детстве Мишель часто тайком пробиралась в комнату брата и играла в компьютер. А Митчелл молчал. Видел все и не говорил ни слова. Только если мать в очередной раз ругалась с отчимом, предлагал Мишель к нему в кровать юркнуть и уснуть в обнимку, обещая, что он-то ее точно защитит.       А сейчас мать орет ей прямо на ухо, а взгляд Мишель устремлен на незнакомца, стоящего в военной форме перед ней.       Банан, как она его шуточно называла, стоял неподвижно и так глупо улыбался, что, не будь эта ситуация настолько абсурдной, Мишель улыбнулась бы в ответ. Только это не комедия.       Обещанный защитник покидает родительское гнездо первым.       И Мишель остается одна.       Едко фыркает и даже не желает удачи. Впервые в жизни язык в жопу засовывает, и дверь захлопывает, а та со скрипом доламывается. Митчелл все понимает, а потому стучаться не спешит. Медленно шапку натягивает и покидает это забытое Богом место.       У Мишель все не в порядке.       Дрожащими пальцами за собственную голову хватается и скручивается калачиком, и кажется ей, что она самая крохотная песчинка в этом несправедливом мире. Что ответственность и грубое отношение давит ее как наивного мотылька, и Миша медленно, но верно разваливается с хрустом. Сердцем старается сохранить обрывки теплоты и мягкости к Митчеллу, но они впитываются во влажные волосы и каплями стекают с побледневшего лица.       У матери снова истерика. Она стучит в двери с отчаянным зверством и старательно пытается докричаться до дочери. Сказать, что сердце за нее болит, что не нужно по помойкам якшаться.       А Мишель врага в ней видит. И во всем этом ебанном мире.       У Мишель со слухом не все в порядке.       Поэтому она не слышит крики о помощи, исходящие из глубин ее собственного сердца.       Может, услышь она его хоть раз, все встало бы на свои места.       Но не сейчас.