Раненые дети

Раненые дети

Ни за что на свете

Не доверят сердце, не откроют дверь.

Говорила мама:

«Спину держим прямо:

Ничего не бойся, никому не верь».

      Когда ты подросток, тебе кажется, что мир вокруг несправедлив и жесток. Кому-то он дарит богатых родителей, спортивную машину и отпуск на островах два раза в год. Кто-то получает любящую семью, где братья и сестры горой стоят друг за друга, а родители, словно курицы-наседки, укрывают их крыльями ото всех бед. А кто-то вынужден пробираться наверх с самого дна, ломая ногти, сдирая в кровь ладони и бесконечно балансируя на грани падения.       Стайлзу семнадцать, и он — просто Стайлз. Он не оборотень, в отличие от своего лучшего друга, и ему не хватает силы и ловкости, чтобы попасть в школьную команду по лакроссу. Он не умеет стрелять, как Эллисон, и поэтому всегда остается самым беззащитным на заданиях. Он не знает древнюю латынь и не умеет кричать, как банши, из-за чего Лидия смотрит на него снисходительно и вежливо просит не вмешиваться, когда он предлагает помочь.       Вечно слабый. Вечно неуклюжий. Вечно последний и самый ненужный.       Стайлз шумно хлюпает носом и утыкается лицом в подушку, глуша подступающие слезы. Он не появлялся в школе три дня, и все три дня его телефон безжалостно молчал. Скотт думал, что он болеет. Стайлз написал ему, что пару дней его не будет, и тот ответил коротким «ОК».       Стайлз жалел, что не выключил телефон в первый же день своего «карантина». Так бы он не знал, что друзьям плевать на него. Он бы думал, что они пишут, звонят, волнуются. Возможно, он бы чувствовал вину за свое молчание, намеренное игнорирование звонков.       Но телефон за все три дня не вспыхнул ни одним уведомлением.       Бесполезная побрякушка.       Стайлз убрал телефон под подушку, глубже нырнул под одеяло и представил, что он в бассейне. Вода окружает со всех сторон. Всплывать совершенно не хочется. Душа устремляется вниз, где черное непроглядное дно. Оно затягивает и манит, как голос сирен. Проходит минута, две… Воздуха не хватает, легкие начинает жечь от нехватки кислорода. Тело порывается оттолкнуться от матраса, голова тянется вверх, но Стайлз лишь сильнее утыкается лицом в подушку и сжимает в ладонях одеяло. Грудь начинает болеть. Глаза вспыхивают болью и неожиданно быстро наполняются слезами. Ноги напрягаются и с силой бьют по кровати.       Воздуха мало. К лицу приливает кровь, и оно вспыхивает жаром. Виски сжимает тугим кольцом. Стайлз глухо мычит в подушку; хочется орать, орать так, чтобы сорвать голос, но воздуха нет, легкие пусты, как и его чертова душа, никому не нужная, никем не признанная.       Краем уха Стайлз слышит, как что-то боркает, звучит чей-то удивленный возглас, а затем сильные руки хватают его за плечи и легко, как тряпичную куклу, отрывают от матраса. Одеяло спадает в ноги, в лицо ударяет прохладный воздух, бьет по красным щекам, с которых капают слезы. Стайлз хрипло втягивает кислород, кашляет до рези в горле и с сожалением понимает, что у него почти получилось умереть.       Опять это злополучное «почти». Он ничего не умеет делать до конца.       Слабак.       — Так, лапушка, — раздается над ухом напряженный голос, и что-то внутри Стайлза испуганно приседает и прижимает уши. — Либо твою кровать прокляли, чтобы она тебя задушила, либо нас ждет серьезный разговор. Кровать, как я вижу, в порядке.       — Ты не вовремя, — негромко бросает Стайлз и вырывается из рук Питера, отползает в угол кровати и с головой накрывается одеялом. Сердце загнанной птицей мечется в грудной клетке.       — Ты издеваешься надо мной? — медленно спрашивает Хейл. Секунда — и одеяло одним резким движением срывается с головы Стайлза и отлетает в другую половину спальни. Стайлз резко начинает ощущать себя голым под этим пристальным взглядом голубых глаз. Питер смотрит так, словно без ножа препарирует лягушку, и имя этой лягушке — Стайлз Стилински.       Стайлз прижимает ноги к груди и забивается как можно глубже в угол, глядит на Хейла слезливо и даже как-то пристыженно. Глаза воспалились, щеки красные и мокрые. Это выглядит некрасиво, думает Питер. Стайлз должен улыбаться, кривить губы в саркастичной усмешке, хитро щуриться и смущенно опускать взгляд. Стайлз не должен выглядеть так, словно еще чуть-чуть, и он разобьется на части.       — Что случилось, Стайлз? — спрашивает Питер. Голос его звучит спокойно и размеренно. Волк внутри беспокойно царапает ребра, рвется нырнуть мальчишке под руку, уткнуться носом в сгиб шеи, только бы слышать ровное биение сердца.       — Зачем ты пришел? — вместо ответа произносит Стайлз. Голос дрожащий и натянутый, как у дешевой скрипки. Фальшивит на каждой ноте. Отвратительная игра.       — Ты не появляешься в лофте. Твой запах почти исчез. Я беспокоился.       Стайлз глядит исподлобья и хмыкает. Заламывает пальцы, на которых обкусаны ногти.       — Я должен поверить в это?       Питер искренне возмущен:       — Я тебе когда-нибудь лгал?       Стайлз стыдливо прячет глаза. Питер действительно никогда его не обманывал. Он, вероятно, был единственным, кто всегда говорил ему правду в лицо, какой бы неприятной, страшной она ни была.       — Прости, — тихо роняет Стайлз.       Выражение лица Питера вмиг смягчается.       — Что случилось? Почему в случайный четверг я застаю тебя, задыхающимся под одеялом?       — Ты не должен был это видеть.       — А что я должен был видеть, твое хладное тело? Плиту на могиле?       — Может быть, и плиту! — взрывается Стайлз.       Питер растерянно умолкает и окидывает Стайлза внимательным взглядом. Мальчишка за последнее время сильно похудел; это не бросалось в глаза из-за объемных рубашек и толстовок, но сейчас Питер видел, как отощал Стилински. Его руки стали тонкими и синеватыми из-за проступающих на бледной коже вен. Под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. Лицо жизнерадостного мальчишки сделалось лицом старика.       Питер хмурит брови и осторожно садится на кровать. Его колено задевает бедро Стайлза; мальчишка дергается, но спустя мгновение возвращает ногу на место.       — Расскажи мне, что происходит, — просит Питер.       Стайлз поднимает на него взгляд. Там уже нет испуга и неоправданной злобы. Там сомнение плещется напополам с отчаянием и каким-то внутренним страхом. Хейл видит это и в знак поддержки кладет свою теплую ладонь на колено Стайлза, мягко сжимает и начинает поглаживать кругами.       В этот момент что-то внутри Стайлза окончательно ломается. Рушится, как карточный домик от легкого ветерка. Он громко всхлипывает, икает и подается вперед, прямо в гостеприимные объятия Хейла. Он цепляется за него дрожащими пальцами, утыкается головой в грудь и трясется от страха, от боли, от той черноты и пустоты, которой в нем было так много, что она вырывалась наружу.       — Тише, тише, лапушка, все хорошо. — Питер поглаживает его по взъерошенной голове, напряженной спине и шее, прижимает к себе ближе, теснее, пытается укутать всего мальчишку собой, спрятать от чего-то, что так его пугает. Волк внутри жалобно скулит от желания обернуться клубком вокруг Стайлза и согреть своим собственным теплом. — Я могу чем-то помочь?       — Никто не может, — глухо отвечает Стайлз. В его голосе слышатся слезы и огромное море боли.       — Я все же хочу попробовать, — настаивает Питер. Стайлз дергается в его руках, но Питер не отпускает и лишь сильнее сжимает в объятиях.       — Зачем ты это делаешь?       — Я хочу тебе помочь, лапушка.       — Почему именно ты? Почему сейчас? Раньше никому не было до меня никакого дела.       — Что ты такое говоришь? — Питер хмурится и пытается поймать взгляд Стайлза, который тот упрямо прячет в районе его живота. Понемногу до Хейла начинает доходить смысл слов мальчишки, и на голову обрушивается понимание. — С чего ты решил, что ты никому не нужен?       — А что, я не прав? — фыркает Стайлз. Он поворачивается лицом к Питеру и смотрит на него мокрыми, красными глазами, но в них столько упрямства, что любой нормальный человек позавидовал бы. — Кому я нужен, скажи? Да всем будет плевать, если что-то со мной случится! Меня никто не видел три дня — и ни одного вопроса, как я! Может быть, я уже давно мертв! Может быть, меня разодрал в клочья один из ваших оборотнических врагов! В отличие от вас, у меня нет клыков и когтей, чтобы постоять за себя. Я не банши и не гребаный охотник. Я Стайлз, я просто Стайлз! Кому такой нужен?       — Мне, — отвечает Питер, и Стайлз забавно замирает после своей пламенной тирады. Его глаза натыкаются на серьезный взгляд Хейла и стекленеют не то от неожиданности, не то от неверия. — С чего ты взял, что никому не нужен? То, что ты человек, не делает тебя бесполезным, напротив. Ты сильнее всех нас. Ты единственный, кто по-настоящему свободен. Никто из нас уже не сможет начать нормальную жизнь, в отличие от тебя. Ты особенный, Стайлз. И мы тебе завидуем.       — Я хочу сказать, что не верю, но ты не имеешь привычки мне лгать, — хлюпает носом Стайлз. Слезы перестали течь из его глаз, утихла дрожь.       — Потому что я говорю правду, — уверенно отвечает Питер. Его рука зарывается в волосы Стайлза и начинает мягко массировать. — Ты множество раз спасал нас, лапушка. Ты чаще многих из нас предвидел опасность. Ты находил решения тогда, когда у всех опускались руки. Ты человек, но тебе хватало мужества в одиночку выйти против оборотня и остаться живым. Если и есть кто-то, благодаря кому мы до сих пор живы, так это ты. Не смей говорить, что ты никому не нужен.       — Ты единственный, кто говорит мне об этом. Я нужен только тебе?       — Ты нужен всем, лапушка. Остальные просто этого не понимают.       Стайлз задумчиво хмурит брови и как-то незаметно расслабляется в руках Хейла.       — Почему ты пришел ко мне?       Питер хмыкает и слегка улыбается.       — Я ведь сказал уже. Ты мне нужен.