Save me

***

В комнате холодно и сухо, удушливо тихо и мрачно. С каменного потолка капают маленькие капли воды, наполняя помещение сыростью. Кап, кап Она вернулась, Вай, вернулась. В мире Джинкс, её сестра была мертва. В мире Паудер, Вай всё ещё была рядом и никуда не уходила, не бросала её. Но Паудер больше нет, ведь так? Она не знала, никто не знал, Паудер была мертва по мнению всех, по мнению Силко, который так упорно старался убить в девушке последние отголоски её трезвого разума. Или он хотел сделать её сильнее? Она не знала. Часть Паудер тянулась к сестре, желала прикоснуться, желала почувствовать рядом, её сильные руки на маленькой спине, её мазолистые пальцы, перебирающее волосы. Часть Джинкс не верила, а если и верила то хотела отомстить. Убить, искалечить, заставить страдать, показать, что такое быть переданной самым близким человеком. Но были ли эти две девочки разными людьми? Она не знала. Она хотела в это верить, Джинкс хотела в это верить, думать что Паудер мертва, думать что она теперь — идеальное творение своего названного отца и её собственного безумия, оружие массового поражения, движимое только демонами в девичьей голове, пускающими свои когтистые пальца сквозь длинные нити её голубых, грязных прядей. Ощущение захлестнуло её слишком явно, тощие пальцы сжали ткань полосатых бридж до побеления костяшек, она почти на живую ощущала как эти пальцы тянуться к её волосам. — Нет! Не трогайте! Заткнитесь! Пустоту разрывал истошный крик, заменяемый истерикой, слёзы безудержно лились солёными струйками по бледным, впалым щекам, давно потерявшим детскую припухлость. Её собственные пальцы вонзились кинжалами в корни волос, сжимаясь в тиски, наровя вырвать, причинить боль, лишь бы почувствовать что-то реальное. Цветные ногти царапали кожу головы, щёк, плеч, она причиняла боль себе во всех местах, до которых были способны дотянуться её дрожащие ручёнки. Джинкс сжалась в малюсенький комок, она заперлась в какой-то отстойной кладовке одной из фабрик по производству мерцания, и не смогла выйти. Она самолично заточила себя в клетку, и нет, не в этой маленькой кладовой, настоящей тюрьмой был её собственный разум, тюрьмой, изо дня в день лишающей её всего, что когда либо было. А было ли у неё когда-то что нибудь? Она не знала. По углам шептали голоса, голоса всех тех у кого она когда-то забрала жизнь. Их становилось всё больше, а картинки всё ярче, наполняясь кислотными красками неоновых оттенков. Вся её жизнь — концентрат кислоты, а она главный элемент. Она слышала эхо, то далёкое, то очень явственное, почти реальное. Мысли запутались в адские узлы, с нитей капала кислота, впитываясь в черепную коробку. Тело пробрала крупная дрожь, голубые очи, словно пара океанов с адской пучиной, распахнулись, она тяжело и часто задышала, хватая лёгкими воздух, надеясь выбраться из этого кошмара. Её кошмара. Голоса, голоса, голоса. Голоса всех, голос Вандера, который кричал на неё за что то, разочарованные вздохи родителей, которых она подвела. Она всех подвела. А обещала ли она кому-то что-то? Это было не важно, на ней вечное клеймо, штамп проклятия. Джинкс. Где-то далеко она слышит своё имя, и не понимает, оно тут, в её голове, или там, за этими дверьми? Джинкс начинает терять границу между реальностью и её собственной клеткой разума. Она потеряла её ещё давно. Снова одинаковый сценарий, руки на голове, распахнутые глаза, тяжело вздымающаяся грудь, передавленная кожаным топом. Обкусанные губы шепчут проклятия. И она не понимает, её, или кого-то ещё. Кого-то того, из тысячи, кого-то кто зовёт её по имени, точнее, по клейму, которым она сама же себя и окрестила. Она рвется, дрыгается как животное в предсмертных конвульсиях, глаза наливаются кровью, пучина голубых омутов рвётся наружу, грозясь затопить, утопить. Ногти скребут шершавый камень, прижимаясь ладонями к холодному граниту, надеясь что контраст температур вернёт реальность. Но она уже не знала где её реальность. Ничего не приходит, никакого осознания реальности, вечная поглощая дереализация, только ногти, неровно накрашенные кислотным лаком ломаются, а пальцы раздераются а кровь. Она давно не понимала что с ней не так. Она была не так, в идеале её вообще не должно было существовать, вообще. Она ошибка, природы, человечества, она ошибка, несущая за собой другие, она бедствие, колоссальная катастрофа. Их родителям стоило остановиться на одной дочери. При воспоминаниях о родителях, о семье, больной мозг рисует карандашами образы матери и отца, маленьких её и Вай, но не кислотными карандашами от которых хочется собственно ручного вырвать себе глаза, а мягкими, слово акварельные мазки ложатся на холст тёплыми оттенками семейного счастья. Образ мамы в голове, готовящей ужин из чего придется, завязанной на голове гульке длинных, фиолетовых волос, напевающей под нос какую-то мелодию. Отец, пришедший с работы в шахте и встречающий свою семью распростёртыми объятиями и самой яркой улыбкой. Вай, бегающая по комнате, показывая матери и отцу новые боевые приемы которые выучила. И маленькая она. Сердце пропускает удар, два, три, а после кажется вообще перестает биться, пульс пропадает, кровь перестает бурлить и кипеть в венах, угрожая вылиться наружу алым фонтаном. Она будто замерзает заживо на месте. Джинкс может вспомнить всех их, всех но не себя, её образ в голове будто намечено расплывчатый и неточный, нарисованный пятнами, как будто кто-то просто случайно капнул акварелью на идеально чистую картину, а убрать пятно не вышло. Вся картина чёткая, мягкая и трепетная каждая линия точно по трафарету выведена карандашом нужного оттенка. Она на этой картине как инородный мазок ядерной акварели, постепенно только набирающий контрастность цвета, чтобы потом взорваться яркими вспышками, мазок запечатанный в собственном безумии. О да, это четко подходило под её описание. Потом в голове шумит, как помехи на их старом телевизоре, что был собран из хлама в лавке Бензо. В глазах вспыхивают искры, со скоростью звука в голове проносятся эпизоды её более позднего детства с Вандером, старшей сестрой, Екко и парнями. Их вылазки и пижамные вечеринки, сок, который Вандер всегда оставлял для неё на баре. Прогулки с Екко по родным улицам, ныне изменившимся в лице до неузнаваемости. Посидели ночью в баре, после которых Вандер грубым, но наставническим голосом загонял всех спать, а они с Вай убегали от него, крепко держась за руки и бежали на крышу, чтобы взглянуть на редкие звёзды среди сизых облаков. Как Вай заплетала её голубые пряди в коцую косу и ежемесячно подстригала кончики, говоря что длинные волосы — помеха в бою, при этом каждый раз касаясь её локоном настолько нежно и трепетно, что в голове бурлило а живот скручивало в спазмах. Взгляд ринулся в другой угол комнаты, где под слабым светом луны блестели гильзы от пуль, которыми она украшала свои две, длиннее косы-змеи. Помехой в бою они ей не стали. Она видела Вай и сейчас, видела её рядом с этой девчонкой миротворцем, которая явно находилась не в своей среде обитания. Пусть возвращается в свой террариум и покинет дикие воды. А вот Джинкс точно находилась на своем месте, гиблый человек в гиблом месте, разве не так? Её руки задрожали, воспоминания о сестре особенно сильно отпечатались в опухшем мозге, порываясь разрядом тока по каждой извилине, перед тем как устроить взрыв. Бум. Двери открываются, и Джинкс не сразу понимает какие, пока её заплаканные глаза не начинает жечь от света, и она инстинктивно закрывается, в груди долбиться сердце, кровь возвращает ритм, тело практически бьётся в агонии. Её фигура втискивается в самый темный и сырой угол, моля чтобы её не заметили, первая трезвая мысль посетившая её голову, стала дума о том, что Силко пришёл забрать её, резко недосчитавшись своей воспитанницы, обычно оно так и происходило. Она уходила, медленно умирая. Он возвращал её домой. Не то, чтобы место где она жила можно было назвать домом. Не то, чтобы у неё вообще был дом. Но воздух не разрезает такой привычный сиплый голос отца, она не чувствует его ладони на своих плечах и как её поднимают на руки, неся в убежище. Она не чувствует вообще ничего из вне, и голоса затихают, в миг, будто забившись вместе с ней в угол, заткнулись в тряпочку, словно увидев что-то, что смогло остановить этот припадок. Что-то, что напугало её внутренних демонов, что-то, что было сильнее их. Джинкс не находит сил поднять глаз, веки тяжелеют, сердечный ритм сокращается, она даже не дышит, забывая как качать лёгкими кислород. Кто-то зовёт её по имени. — П-паудер?.. Голос, но другой. Такой почти родной, почти живой. Она хорошо помнит кому он принадлежит, и лоб покрывается испариной. Реальность окончательно уходила из под ног, ей хочется закричать, срывая голосовые связки, орать во весь голос чтобы она уходила, чтобы оставила её в покое, чтобы больше не появлялась. Но потрескавшиеся пурпурные губы даже не размыкаются. Она только тяжело проглатывает вязкую слюну, надеясь что с ней уйдет и всё остальное. Что всё демоны обратно уйдут в её гнилое нутро. Словно они когда-то его покидали? Джинкс жмется к стене, втискивается позвонками в холодный гранит, обхватывает руками колени в мертвой хватке и зарывается туда головой. Она не хочет верить, не хочет признавать реальность. Не хочет признавать то, что Вай вернулась. Вернулась за ней. Или за хэкс кристаллом? Она не знала. Голоса теперь не просто затыкаются, а вовсе пропадают, ей кажется что она может наконец глубоко вздохнуть, отпустить, покинуть клетку. Но грудь не вздымается не разу, когда горячие ладони ложатся тяжёлой ношей на её угловатые плечо. Они гладят, нежат, словно пытаясь приласкать. Тело пробирает дрожь, не такая как обычно, теперь подобная эпилептическому припадку. Сухой воздух режет лёгкие как хирургическое лезвие, попавшее в руки маньяка, так аккуратно, почти трепетно и медленно, стараясь доставить как можно больше боли. — Я так рада что ты жива..о, Пау-Пау, как я рада тебя видеть.. Она слышит это, этот голос, слегка хриплый из-за ужасного воздуха Зауна, отправленный жизнью. Руки обхватывают её шею, и Джинкс искренне надееться что её задушат. Но её мечтам не суждено сбыться, уже давно не суждено, у проклятия не должно было быть мечт. Почему сестра пришла за ней? Почему пришла, идя на верную смерть к проклятию? Вместо удушья, руки гладят, перебирают волосы, пропуская сквозь пальцы шёлковые океанические пряди. Это ощущение — дежавю. Вай наваливается на неё всем телом, словно пытаясь укрыть от всех внешних невзгод. Дурочка, разве она не знает, что всё невзгоды её непутёвой сестрёнки террористки, только в её голове? Ощущение становится реальным когда она чувствует бледной шеей горячие капли чужих-родных слёз. Она почти может себе представить как серебристые глаза Вай искрятся слезами. Она может, и она чувствует это, позволяет себе представить. Позволяет себе открыть глаза. Дверь закрыта, но она этого и не видит, всё, что находится в её поле зрения, это розовая макушка, она чувствует всё, запах металла и крови, как в детстве всегда пахла Вай. Чувствует как дрожит от слёз чужое тело почти в унисон с её собственным. Вайолет должна была ощущаться грузом сверху на её точёной фигурке. Она но ощущает только безграничную свободу и лёгкость, сердце возвращается в нормальный, живой ритм, прекращая неистово обливаться кислотной кровью. Сапфировые омуты мечутся из стороны в сторону, старайся найти точку опоры, но вокруг — только Вай. Её розовые, словно лепестки цветка, криво подстриженные волосы, сильные руки по настоящему мягко обнимающее её за шею и плечи, мокрые ручейки от слёз, её горячее, палящее дыхание, вырывающиеся из груди тяжёлыми вздохами. Это всё была её сестра. Она не знает что чувствует, в груди бушует целый табун невысказанных чувств и эмоций, и одновременно с этим — она полностью пуста. Родное тепло кутает её словно плюшевое одеяло, и она не знает, может ли этому сопротивляться. Хочет ли? Она должна, должна это сделать, оттолкнуть, послать куда подальше и попросить отпустить, дать понять, что всё уже утеряно. Так будет лучше, так должно быть. Но кому будет лучше? Она хочет верить что ей самой, но пока старшая сестра глухо плачет в её плечо, нашёптывая слова извинений и выражая собственные чувства, у неё продаёт уверенность в её мнимых принципах. Были ли они когда-то? Или она просто старалась навязать себе то, чего не желает, движимая обидой? И Джинкс впервые что-то понимает. Понимает, когда Вай отстраняется от нее, и берет её хрупкое, бледное и измученное лицо в свои сильные, крепкие и родные руки. Когда со всей нежностью неуверенно проводит шершавыми подушечками пальцев по щекам и носу с россыпью бледных веснушек. В детстве Вай всегда говорила ей что они похожи на звезды. Что она похожа на звезду, которая когда-то изменит мир. Маленькая Паудер верила в это, взрослая Джинкс хотела верить. Но не могла, каждая попытка довериться теперь ощущалась словно тысячи осколков её разбитой души врезаются в ребра. Рядом с ней всё умирают, она гиблая душа, её больше нельзя было спасти. Вай смотрит в её глаза своими серебристо-голубыми озёрами и она наблюдала как её старшая сестра плачет. В детстве был только один момент, отразившийся в памяти Джинкс, когда её сестра заливалась безудержной истерикой. Это был день восстания. День смерти их родителей. В этот день плакали всё. Тогда им было по одиннадцать и пять лет. Сейчас им двадцать два и шестнадцать. Многое изменилось. Но слёзы не уходили. Глаза Джинкс бегают ярко-голубыми пятнами словно молнии, осматривая родную душу рядом. Её костлявые пальцы сильнее вжимаются в колени. Тогда Вай берет её маленькие руки в свои, и по телу пробегает ранее чуждое ощущение тепла, вместо привычного мороза. Сердце перестает биться на долю секунды, а мозг и душа устраивают бешеную дуэль. Она не знает что ей делать, одновременно желая оттолкнуть и прижаться ближе. Что бы тело к телу, что бы душа к душе, чтобы больше никто не смог уйти. Вайолет даёт ей возможность пережить кровавую бойню внутри себя, разрешает рассматривать, впитывать свой образ в больной мозг сестры где он навсегда останется самой большой язвой. Её ладони полностью накрывают руки Паудер, от кончиков ногтей до самых кистей, гладят и дают надежду. В груди маленькими проростками сквозь затвердевшую почву рвётся вера и тоска. Проклятие не ведает не веры, не тоски. Но была ли она проклятием? Вай смотрит на неё, так тепло и желанно, словно она была единственным смыслом её существования. Джинкс подмечает всё, любые изменения в старшей. Отросшие розовые пряди, шрам на верхней губе и лёгкий росчерк на брови, кольцо в крыле носа, небольшие синяки под глазами, маленькая впадинка над верхней губой. На правой щеке под глазом черной едкой краской выгравировано "VI". Её лицо острее, взрослее, линии более чёткие, взгляд – грознее. Но она видит, видит в глубине черных значков незримую печаль и тоску, её пылающее первобытным пламенем нутро. И в груди что-то шевелиться. Нет, не как раньше когда эти ощущения на живую рвали в клочья её плоть, вгрызаясь в сердце своими острыми, акульими клыками, словно кинжалами. Это было что-то другое. Что-то, что она думала, давно мертво внутри неё, захоронено за теми серыми стенами одного из заводов, вместе с телом Вандера и мальчиков. Там была захоронена её душа. Её внутренний огонь, ранее сияющий внутри ярким, искрящиеся безумием. Он сиял голубым. Цветом моря и неба. Цветом свободы, веры и надежды. Цветом гениальности. Цветом её сумасшествия. Но она не чувствовала не боли, не ярких всполохов в грудной клетке, как перед оглушающим взрывом бомбы. Она чувствовала то, что не должно было существовать в её проклятии, её душа должна была навечно погрязнуть в безумии, запутываясь длинными, ядовитыми нитями в паутину и быть навечно покрыта толстым слоем пепла. Губы задрожали, а сердце забилось по живому. В ней просыпалась жизнь. Она восстала из пепла, прорываясь сквозь паутину безумия, пока Вай тянула ей руку. Внутренние терзания поглощали, она не могла ничего сказать, и ей нечего было ответить, потому что Вайолет тоже молчала. В её груди теперь тоже горел огонь, не такой как у Вай, полный энтузиазма и тоски, желания и счастья. Это был маленький фитилёк от свечки, потухшей на века, который её сестра зажгла собственным огнём. И Джинкс не захотела его тушить, впервые потянувшись первой. Движение прерывистое, касание осторожное, даже бережное, когда холодные пальцы её рук проводят на пробу по горячей плоти руки сестры. Вай реагирует почти сразу, она улыбается, уголки её губ дёргаются, и из глаз снова текут несколько солёных струек, когда она смотрит Джинкс в глаза, в её взгляде теперь только безграничное обожание и тоска, надежда. Джинкс понимает что Вай разглядела в ней душу. Не просто разглядела, она её откопала собственноручно. Паудер чувствует себя желанной, нужной. Во всём её безумии, во всех её преступлениях и авторитете, построенном на вечных ожиданиях, выстроенных на ненависти к себе и несправедливости мира. Она почти ощущает нутром душу Вай, чувствует как из самой грудины вырываются руки, тянутся к родной душе. И это обоюдное чувство. Пока серебристые глаза Вай, словно только что выкованный из чистой стали меч, горят вечным огнём, его искры попадают в океанические молнии Джинкс, разжигая в ней пламя. — Паудер..я так скучала..ты так выросла, ты стала такой... Джинкс с упоением слушала родной, хрипловатый голос, с бомбами в глазах ожидая продолжения, пока образы в её голове настырно старались навязать ей всё самое ужасное, возникнуть перед глазами отвратительными картинками, нашёптывая мертвыми голосами самое мерзкое. Но они не решались высунуться. — другой. Вай заканчивает, и Джинкс не знает как ей реагировать и как воспринимать эти слова, они звучат словно ножом по сердцу и одновременно с этим как бинты. В её голове диссонанс из недоверия и надежды. Голосам почти удается снова вырваться из прогнившего нутра. Но Вай не даёт. Она словно видит, ощущает на себе внутреннюю, кровавую дуэль внутри сестры. Поэтому проводит горячей ладонью по голубым прядям и улыбается. Улыбается с восхищением и обожанием, с нереальной, изголодавшейся любовью, когда преворачивает Паудер, укладывая её голову на свое плечо, бродя пальцами по волосам лёгкими мазками, и тихо шепчет на ухо. — Какой бы ты не была, ты всё ещё моя сестра, кем бы ты себя не считала, сколько бы демонов не было в твоей голове, как бы ты себя не называла, ты моя сестра, и я всегда с тобой, даже если мы в разных мирах. Предложение длинное, самое длинное что они сказали друг другу за прошедшие семь лет. Это то, что было так нужно, нужно услышать и почувствовать, они словно снова связывали себя прочными нитями, соединяя душу воедино. Джинкс смотрит на неё с надеждой, любовью и неотёсанной благодарностью, чувством, что выходит за всё рамки реального, стелясь по душе безграничной свободой. Вай отвечает ей тем же. И она сама впервые подаёт голос. — Во мне больше нечего спасать, я мертва. Она не знает, кого собирается убедить этими словами, сестру, или саму себя. В любом случае не работает. Вай не даёт её маленькому огоньку потерять доступ к кислороду. Она разворачивает её, резко, почти впиваясь в крепкое, миниатюрное тельце пальцами и прижимает к стене, обнимая. Не так, как до этого, с дикостью, желанием и протестом, она не видит её глаз, но знает что там горит адским пламенем бунт. Объятия настырные, увесистые и крепкие, но осторожные, словно Джинкс была дорогой цацкой в одной из антикварных лавок Пилтовера. Вай будто боялась сломать её, одним движением переломив хрупкие кости. Но Джинкс не боится боли, даже если её нет. И льнёт к ней сама, прижимается настолько близко, насколько может, запутывается пальцами с разноцветными ногтями в коротких розовых прядях, острыми локтями закрепляясь на лопатках Вай, пока зарывается лицом в шею, ощущая всеми органами чувств давно утерянное, близкое тепло, чувствуя себя живой. Вай накрывает её фигуру своей, перебирает пальцами длиннющие распущенные пряди голубых волос, раскинувшихся по всей комнате, укрывая их словно одеяло. Сильными руками держит её за талию, на даёт ей снова кануть в пропасть. Произносит такое желанное и с тем же неожиданное, тихим, прерывистым голоском. — Ты нужна мне. И Паудер сдаётся, разбивая вдребезги свой щит. Эти слова звучат словно клятва. Клятва на крови, клятва стягивающая нити души, превращая их в вечные узы. Вай устремляет на неё свой взор, словно пытаясь слиться воедино со своей сестрой, с частью её крови и плоти. Джинкс впитывает в себя этот взгляд, и снова чувствует себя ребёнок, жаждущим спасения. Сердце пропускает удар, а в груди стелился тепло и уверенность, когда шершавые губы Вай оставляют пламенное прикосновение на её щеке. Она готова сгореть в этом огне. Сиплый голосок Джинкс разрезает тишину. — Спаси меня.