Ведьма и две лебёдушки под прицелом шторма Ран

Морская соль щиплет губы, и Герда Поттер инстинктивно облизывает их. Привкус йода и водорослей оседает на языке. О проясняющееся сознание с шумом и влажными брызгами разбиваются морские волны, и этот шум удушающей влажностью забивается в уши, нос, горло и свербит-ворочается-перехватывает дыхание. Герда Поттер хватается руками за шею, словно пытается разжать удушающую невидимую руку, и надсадно кашляет. Изо рта, по губам, по подбородку течет пенящаяся вперемешку со слюной вода. Герда Поттер жадно втягивает носом разреженный поступающим штормом воздух. Влажные пряди рыжих – как у матери – волос неприятно липнут к вискам. Ноздри щекочет запах моря вперемешку с непередаваемым зловонием тлеющего камня, который Герда помнит по битве при Хогвартсе. Неприятно. Но и то, и другое бескомпромиссно забивает собою удушающий аромат смерти. Тот, который Герда помнит по призрачному вокзалу, что посетила в миг между зелёной вспышкой смертельного заклятия и женского уверенного “он мёртв”, в миг между смертью-с-крестражем и жизнью-без-крестража — в миг великодушия Предвечной для своего непутевого потомка. Герда Поттер открывает глаза. Никакого Кингс-Кросс, утопающего в тумане. Над головой у неё клубятся чёрно-серые тучи, готовые вот-вот извергнуть из себя поток слёз. Под собой Герда чувствует холодную каменную плоскость и впивающийся в поясницу мелкий камушек. Никакого ласкового посмертия — только суровая реальность где-то у Мордреда в сортире. Герда не имеет ни малейшего понятия, где она и как здесь оказалась. Что она помнит? Голова взрывается болью и напоминает о себе чертов камушек, впивающийся в поясницу. Герда тяжело вздыхает и с кряхтением садится. Она на мосту. Разваливающемся, рассыпающемся на тусклые серые камни. Мосту, который начинается у населяющих берег таких же полумертвых домов, расщепляется на две каменные дорожки, абсолютно не внушающие доверия, и утопает в глубине бушующего моря. Эдакий полуразрушенный, облезлый и покрытый мхом мост-перекресток, окруженный ревущими волнами. Выбор: уйти по одной из двух каменных тропинок прямиком в морскую пучину, не изгаляться и сразу утопиться с одного прыжка с обрыва, у которого Герда так удобно очнулась, или топать к городу-призраку. И как бы всякие личности ни считали Герду сумасшедшей адреналиновой наркоманкой, в данном конкретном случае выбор для нее весьма очевиден. Тем более, что со стороны города-призрака маячат силуэты еще пары человек. Не факт, что дружелюбно настроенных, но… Герда обхватывает запястье – нет ни волшебной палочки, ни кобуры, – Герда шлепает себя по по карманам штанов, по голенищам (пару раз доводилось держать палочку и на ногах) по внутренним карманам пальто – нигде нет. Что ж. Мысль о своей вооруженности закончить не удастся, но и ведьмой её ведь делает не инструмент, верно? Герда погружается внутрь себя и… магическое ядро ощущается еле тлеющей искоркой, еще и будто застывшей в желе. Что за Мордредовы шутки? Герда с трудом заталкивает поглубже поднявшую было голову панику. Она все еще не беззащитна. У нее есть она сама и ее вполне жизнеспособное и – что самое главное – отлично тренированное тело. При необходимости двоих она сможет завалить и без магии. *** Эмма Свон не помнит, как долго здесь находится. Да это и невозможно было бы отследить. В этом мертвом месте не существовало ни дня, ни ночи — только бесконечно тянущееся серое марево. Тучи словно движутся по кругу, медленно стягиваясь в воронку урагана, изредка сверкают беззвучные молнии, море пенится, выплескиваясь волнами на выцветший асфальт. Еще здесь холодно и становится все невыносимее. Эмма от подобного успела отвыкнуть, хотя и проходила Тёмной всего ничего. Сила и её возможности всегда пьянят. Эмма почти совсем забыла, как тяжело быть человеком. И как человеку бывает холодно. Эмма сильнее кутается в белую накидку на меху. Это тюрьма? Это смерть? Знаменитое хранилище всех Тёмных? Их личное Чистилище, их личный Ад? Отчего она тогда тут одна? Эмма не помнит, как оказалась здесь. И где это самое “здесь”. И что-то настойчиво зудит в сознании, что и не нужно вспоминать. Какая разница, если отсюда нет выхода? А затем до ее слуха внезапно долетает раскат грома и заполняет собою всё. Впервые за время ее пребывания в этом “нигде”. И она словно по наитию идет к тому самому мосту, утопающему в океане, на котором очнулась неопределенное время назад. На холодных камнях лежит без сознания совсем молоденькая брюнетка. Еще одна заключенная этой не-тюрьмы, этой не-смерти? *** Изабелла “просто Белла, пожалуйста” Свон очнулась от беспардонных пощечин. По оголенным щиколоткам пробежали мурашки, сухие губы потрескались, а щеки горели от щиплющего холода и, очевидно, вышеупомянутых пощечин. Белла с трудом перехватывает чужую руку и чувствует… слабость. Она смотрит прямо в глаза незнакомой блондинки и не слышит того, как по её венам бежит кровь. Белла резко садится, ощупывает свое лицо с шелушащейся кожей, сухие волосы, почти в ужасе осматривает свои дрожащие руки с обломанными ногтями и заусенцами — и понимает, что человек. Слабый, смертный человек в хрупкой оболочке. Она не готова возвращаться к этому. Ей нравится быть вампиром, и она более чем освоилась в этой ипостаси. Она не хочет. — Что со мной? — спрашивает хриплым голосом у сидящей рядом блондинки. Блондинка в ответ только вопросительно поднимает бровь. *** Узнав друг у друга, что обе ничего не знают и ничего не помнят о своем попадании на этот мертвый берег, девушки не горят желанием продолжать общение. Эмма в упор зовет Беллу снисходительным “ребенок” и предпочитает погружаться в пучину самобичевания, вспоминая испуганные лица родных и разочарованное лицо сына, пузырящуюся под кожей тьму и биение чужого сердца в руке. Одновременно хочется стереть эту главу из своей жизни и вернуть ту силу себе обратно. Эмма была убеждена, что ее не “купить” магией, но ошиблась. Теперь, зная, как это может быть, она никогда не сможет отказаться от тьмы. Делает ли это ее злодейкой? Возможно, именно поэтому она заложница мертвого побережья? Белла же в отместку зовет Эмму “старушкой” и порывается исследовать заброшенный город, но из раза в раз падает и травмируется. И не ясно, природная ли неуклюжесть отыгрывается на ней за вампиризм, или это город-призрак хранит и оберегает свои секреты. *** Время тянется, словно жвачка. Пока однажды небо не прорезает зеленая молния, а воздух не наполняется звучанием грома. Тучи кажутся еще более черными, а море – агрессивнее. — Что это? — в испуге спрашивает Белла, чуть не упав на ровном месте. — Когда ты появилась на мосту, было также, — пожимает плечами Эмма. — Возможно, кого-то еще сюда занесло. И они действительно обнаруживают еще одну девушку, обыскивающую собственные карманы. Эмма не может удержаться от слабой улыбки – она точно также по пробуждению здесь искала по всему своему телу кинжал Темной или хотя бы свой старый добрый Глок, но увы. Это место забирает у них все. Как оказалось, отнюдь не все. При приближении Эммы и Беллы рыженькая поднимается с земли, отряхивает брюки и уверенно шагает им навстречу и протягивает для рукопожатия руку. — Герда Поттер, — и на ее безымянном пальце в редких ответах здешнего полумрака поблескивает помолвочное кольцо. — С кем имею честь? — Эмма Свон, — пожимает рыженькой руку и кивает на рядом стоящую брюнетку. — Это Белла Свон, и мы не родственницы. Ладонь у рыженькой сухая, крепкая и нежная, несмотря на несколько выделяющихся шрамов. Изумрудные глаза словно заглядывают в самую душу, и Эмма думает, что Герде Поттер бы чертовски пошло быть Темной. — Значит так, лебёдушки, кто-нибудь что-нибудь знает о том, где мы и что мы здесь забыли? Эмма чувствует себя так, словно подавилась воздухом. Лебёдушки!? Белла, уже закаленная “ребенком”, только фыркает и закатывает глаза. — Мы все очнулись здесь, на этом мосту, город на берегу заброшен, никого больше нет. Вроде. — Лебёдушки? Серьезно? Герда игнорирует восклицание Эммы. — А за городом? Белла неловко косится на свою блондинистую спутницу. — Мы не слишком активно осматривали город. Я не смогла далеко уйти - каждый раз что-то шло не так, — Белла вздыхает. — Я, конечно, катастрофически неуклюжа, но мне кажется, что это именно город не пускает меня дальше. Герда кивает и “угукает”. — И сколько вы так здесь? Эмма и Белла переглядываются. — Трудно сказать, — отвечает Эмма. — Здесь нет времени. — Ну да, это логично, — Герда кивает еще активнее. — Что именно “логично”? — подбирается Эмма. — Что ты знаешь? Герда заминается. Может ли она говорить с этими незнакомками откровенно? Вопрос, однако. — Говори, что ты знаешь об этом месте! Эмма, впервые зацепившаяся за шанс на спасение, вдруг чувствует, как в венах закипает жажда жизни вперемешку с наследственной вспыльчивостью. Шаг с ее стороны и попытка схватить за отвороты алого пальто Герды, – захват со стороны опонентки. Удар поддых, каблуками по ногам друг друга, тягание за волосы. Эмме удается сбить Герду с ног, но та утаскивает блондинку за собой. На земле драться сложнее – мелкие камни царапают кожу и влажный мох скользит под пальцами. Безобразная драка останавливается сама собой, когда девушек вдруг окатывает волной разбушевавшееся море. Обеим приходится отплевываться от соленой воды и убирать налипшие на лицо волосы. Белла сидит в стороне прямо на мокрых камнях и растирает подвернутую лодыжку – она упала еще в самом начале драки, отшатнувшись от “взорвавшихся” спутниц. — Успокоились? — Белла всматривается в лица спутниц, чтобы не пропустить реакцию. — Истерички. О, да, Белла не разочарована: у Эммы вытягивается лицо и распахиваются глаза, Герда хватает ртом воздух. — Только учтите, что я в рукопашную драться не умею, и это будет жестокое избиение, — добавляет через пару немых секунд. — Детей не бью, — фыркает Эмма и переводит взгляд на недавнюю соперницу. — Чего так смотришь? Я тоже детей не бью, лебёдушка, — качает головой Герда. Вот и познакомились. *** Уже в одном из заброшенных домов с наиболее сохранившими свою целостность стенами девушки отогреваются у жалкого подобия костра. Холодный пол и серые каменные стены навевают уныние. — Мебели, одежды или хотя бы одеял каких нигде здесь не завалялось? — спрашивает Герда, растирая окоченевшие руки. — Да, в соседнем доме располагаются королевские покои с центральным отоплением, а мы с ребенком просто по приколу сидим здесь. — Я не ребенок, — тихо вздыхает Белла. — Простого “нет” было бы достаточно, лебёдушки. Едва потрескивает костерочек, разведенный при помощи старого-доброго трения палочкой, наиболее сухого мха, который удалось найти. На пустых каменных улицах за стенами завывает ветер, шумит мору и мерещится стелющийся звук облаков. Герда держит ладони над слабым лижущим воздух пламенем. Огонь играет между гранями изумрудов на ее пальце, и Герда нежно проводит по россыпи камней на кольце, позволяя себе слабую мечтательную улыбку. Прикрывает глаза и тихо вздыхает, после чего внутренне подбирается и переводит на своих не менее продрогших спутниц серьезный взгляд. — Ладно. Чтобы выбраться, нам нужно работать сообща. Я расскажу, что предполагаю я, вы расскажете, что предполагаете вы. От этого и будем плясать. Эмма и Белла молча кивают, соглашаясь. Герда вздыхает еще раз, будто собираясь с силами. — Однажды… Эмма вздрагивает. Чёртовы сказки. — … я находилась на грани смерти, — Герда пожевывает губы. — На какие-то доли секунд у меня остановилось сердце, но этого хватило, чтобы я увидела свою покойную мать. Я тогда была на призрачном вокзале. И у меня вроде как был выбор: сесть на поезд или вернуться. — Как вернуться? — резко спрашивает Эмма. — Я просто сказала об этом своей матери. Стоило мне обернуться, как все поглотил белый туман, и я очнулась. — Почему ты…, — Белле потребовалось откашляться, прежде чем продолжить. — Почему ты думаешь, что мы сейчас находимся при смерти? Здесь ни вокзала, ни белого тумана… — Переход может быть разным, — внезапно отвечает Эмма. Герда всматривается в лицо блондинки, сканирует любое микро-движение, словно препарирует мысли. — Кто ты? — спрашивает Герда. — А ты? — переадресует вопрос Эмма. Белла, сидящая между ними, невольно ежится. — Мы же должны сотрудничать, так? — почти жалко спрашивает брюнетка. — До того, как попасть сюда, я была вампиром. Белла зажмуривается. Да, это явно нарушение законов Вольтури и прочая-прочая, но если бы что-нибудь не сказала она, то эти дале упрямицы снова устроили бы драку. К тому же, Вольтури здесь нет. А если бы были… Что ж, Белла думает, что Аро бы закрыл на это глаза. Ведь закрыл бы? — Вампиры существуют? — через томительное мгновение спрашивает Эмма. — Так ты у нас кровососущая лебёдушка, — восклицает Герда. — Какая прелесть. Белла приоткрывает глаза и рассматривает обеих спутниц по очереди. Ни ненависти, ни страха – уже неплохо. — Я волшебница, — отзывается Герда. — Колдую волшебной палочкой, варю зелья, летаю на метле и все такое. Но здесь моя магия не работает, и я ее почти не чувствую. Белла практически беззвучно произносит “вау”. Эмма теребит в руках кончик ужасных на ощупь от морской воды волос и думает. Что ей ответить? Что она Темная колдунья? Что была когда-то Светлой Спасительницей? Что принцесса и дочь сказочной Белоснежки? Что? — Я… это долгая история. Герда выразительно фыркает, и Белла думает в этот момент, что эти двое чертовски друг на друга похожи. — Едва ли мы куда-то опаздываем и торопимся, — Герда разводит в стороны руками. И Эмма рассказывает. В конце концов, они здесь друг от друга никуда не денутся, а если выберутся отсюда – верят ли встретятся. И Эмма говорит о том, что родила в тюрьме и отдала ребенка на усыновление и что спустя 11 лет этот ребенок немыслимым образом нашел ее и привел в сказку. Эмма не вдается в подробности о своем скептицизме и о вражде с приемной матерью Генри — Злой Королевой. Она рассказывает о проклятии и о сказочных персонажах с амнезией, очень вскользь упоминает Капитана Крюка и их короткий роман. Эмма прячет свои дрожащие руки под полами белой накидки на меху, когда переходит к той части истории, в которой к ней переходит Тьма. И она слабо улыбается, рассказывая о помощи Румпельштильцхена: если бы не он-реальный, она бы свихнулась от его-темного-отражения. Герда закрывает Белое рот прежде, чем та успевает издать какой-либо звук. — Что было перед тем, как ты оказалась здесь? Эмма хмурит брови, кусает губы, морщится от нарастающей в затылке тупой боли. Воспоминания плавают словно в туманном мареве. — Все… в тумане. — Смотри на меня, — Герда ловит рассеянный взгляд Эммы. — Никто из нас точно не мертв – мы были бы не здесь. Ты не собираешься тут оставаться, и у тумана нет власти в твоей голове. Это твои воспоминания, и они тебе нужны. Эмме мерещится, будто слова, что слетают с губ рыжей ведьмы, изморосью оседают у нее на коже, холодным ветром относят туман из ее головы. Она говорит и будто удивляется собственному рассказу. — Мои родители обнаружили артефакт, отнимающий тьму, — и перед глазами всплывает игрушечный кораблик с вросшими в его дно ракушками и с запутавшейся в его парусах сетью. — Они его активировали, Румпель закричал… а дальше ничего. Горло сжимает спазмом, а в глазах собираются слезы. Эмма поспешно отворачивается от своих спутниц. Как она могла забыть его? Она ведь за все время своего здесь пребывания абсолютно не боролась за саму себя, смирившись с судьбой. Но ведь ей есть, ради кого возвращаться. Пусть родные ее боятся, пусть ее сын в ней разочарован… Румпель остался там совсем один. В самом начале всей истории она бы даже подумать не могла о них двоих в подобной ключе. Все вышло случайно. Она рассталась с Крюком, Румпель поссорился со своей Белль. Они оба выпили, переспали и попытались забыть. Тьма внесла свои коррективы. Белль лишила возлюбленного магии, и он не смог ей этого простить. Сила Темного нашла новое пристанище в Эмме. И каждого первого коробило, что светлая Спасительница пользуется темной магией и больше не подрывается вызволять из передряг всех и вся. И все завертелось. Она больше не представляла своей жизни без Румпельштильцхена. Они бы больше и не смогли существовать порознь. Не после ритуала разделения Тьмы на двоих. Не после того, как на кинжале засверкало два имени. Герда откашливается. Смотреть на ошеломленное лицо Эммы почти физически больно. — Впервые слышу о практике разделения человека и его магии, — Герда задумчиво водит указательным пальцем себе по губам. — Возможно, – это только мое предположение, – эта твоя тьма не захотела тебя покидать и поэтому утянула вместе с собой в ловушку и тебя. — У меня с теорией магии и всего такого прочего так себе, — слабо усмехается Эмма. — Но звучит, вроде, складно. На свой счет Герда решает промолчать. В конце концов, теория – тоже немного не ее, но живя под одной крышей с Темным Лордом волей-неволей что-то усваиваешь. Например, умения разгонять самые нелепые мысли. Зачастую самое невообразимое является злополучной истиной. — Ну а ты, кровососущая лебёдушка? Давай, колись, — себя Герда самовольно оставляет напоследок. Белла недовольно хмурится – то ли на прозвище, то ли на свою очередь покаяния, то ли на все разом. Но не спорит и, занавесившись волосами, приступает к рассказу. Начинает со своего переезда к отцу и первой встречи с Коллегами. Погружается, словно переживая заново, в свои вспыхнувшие чувства к Эдварду, в свою благодарность его семье, в свое благоговение перед их совершенством. Белла говорит о своей детской наивности и глупой эгоистичности, о поглотившей ее одержимости и не отпускавшей мечте стать частью семьи Каллен. Углубляется во все перипетии своих взаимоотношений с вампирами. — И после всего, через что мы прошли, Эдвард не поверил мне. Он действительно думал, что я забеременела не пойми от кого! Белла лежит головой на коленях Эммы, чуть млея от ненавязчивых и успокаивающих поглаживаний по волосам. — Он бросил меня и исчез, а я не знала, что мне делать. Мне тогда вообще казалось, что все Каллены меня предали. И если в прошлый раз я скатилась в депрессию, то в этот раз не могла себе такого позволить – я была беременна, черт возьми! Белла всхлипывает. — Поэтому мне показалось отличной идеей отправиться к Вольтури. Во-первых, я не знала, что делать со стремительно развивавшейся беременностью. Во-вторых, я в любом случае должна была стать вампиром по их законам. Я и не думала, насколько кардинально перевернется моя жизнь. По губам Беллы растекается теплая улыбка. Вкупе с высохшими дорожками слез на щеках девушка выглядела трогательно ранимой. Эмма думает о том, что с превеликим удовольствием отстрелила бы Эдварду его сверкающие яйца. — При первом знакомстве Аро показался мне кровожадным безумцем. Не то, чтобы он совсем не такой, но… — Даже самые страшные из монстров у любви на поводке, — усмехается Герда. — Это точно, — задумчиво тянет Эмма. Белла по-детски хихикает. — Он назвал мою дочь Джеммой. Драгоценная, — вампирша будто воочию видит взволнованного Аро, укачивающего на руках маленькую девочку. — Он действительно любит ее. А я люблю их обоих. Эмма продолжает перебирать пальцами волосы Беллы. Подсевшая к ним ближе Герда готова расплыться вселенной лужицей. — Твоя очередь, ведьма. Герда не любит говорить о себе, но здесь и сейчас… ох, она действительно начинает понимать женские чаепития аристократок. По крайней мере, ту их часть, в которой есть место искренности. Герда говорит, что первой ее ошибкой в жизни было родиться девочкой. С этого все и началось. — Все одиннадцать лет думали, что я – Мальчик-который-выжил. А потом резко разочаровались и в обмане винили меня, а не придурков, которые не додумались посмотреть мне в пеленки. Идиоты. Герда рассказывает, как все время была одинока и как все время влипала в неприятности. Она веселит Эмму и Беллу историями о полетах на метле и гиппогрифе, о шутках близнецов Уизли и о лишении Малфоя-старшего домового эльфа. Она с горечью вспоминает смерть профессора Квиррела и сражение с василиском, ужасающих дементоров и жестокую правду о своем невинно осужденном крестном отце Сириусе, ее невольное участие в смертельно-опасном турнире и ее вынужденное присутствие на ритуале воскрешения Темного Лорда Воландеморта, убившего ее родителей. И Герда плачет, рассказывая о гибели Сириуса – единственного отца, который у нее был. Белла, хитро прищурившись, утягивает Герду в тройные обнимашки на прогретом костром полу. А спустя время Герда уже затрудняется сказать, кому конкретно в грудь она плакалась, за кого хваталась, как за спасательный круг, и кто гладил ее по волосам, а кто – по спине. — В общем, я была в отчаянии. И каким-то неведомым образом пришла к идее, что темного лорда нужно вышибать другим темным лордом. И Герда погружается в детали ее набега на Нурменгард, который спустя почти полвека никто толком и не охранял уже. Говорит, что не погружалась в детали и не интересовалась политикой. Ее устраивало, что все вокруг настолько обезумели, что о тихой и незаметной Герде почти забыли. Но не Воландеморт. Гриндевальд не успел уничтожить все якоря чужой души, и грянула битва при Хогвартсе. — Я сама не поняла, когда мы успели сблизиться, — Герда задумчиво поглаживает изумруды на помолвочном кольце. — Просто после моего самоубийственного порыва он мне все мозги чайной ложечкой выел. Заявил, что за мной требуется круглосуточное наблюдение и ради этого он женится на мне. — А разница в возрасте у вас, напомни, какая? — скомкано спрашивает Эмма. — У Беллы ты такого не спрашивала. Белла выразительно закатывает глаза, но из-за групповых обнимашек этого никто не видит. — Большая, окей? Но нас обоих все устраивает. Но если у тебя вопросы к внешности… ну, возможно, Гел немножечко ограбил директора на философский камень. — Тот самый? С твоего первого курса? — Ага. Забавно, правда? — … определенно. *** — Итак, что мы имеем? — Мы все не люди. — И у нас не самые порядочные вторые половинки. — Мягко говоря. — Эмма сюда попала под воздействием артефакта-корабля. Беллс? — У Вольтури возник конфликт с испанскими сиренами. Они напали на замок внезапно. Аро отправил меня и Джемму к тайному ходу, но нас нагнала одна из сирен. Я успела спрятать дочь в тайном проходе, а сама… оказалась здесь. — Интересно все вырисовывается, однако. Сирены, корабль… — А ты сама что последнее помнишь? У Герды на внутренней стороне век отпечатан испуг в гетерохромированных глазах. — Мы решили отправиться в небольшой отпуск. На Бермудские острова. — Море, пляж, коктейли? Герда смеется. — О, вообще ни разу не угадали! Скорее исследования, расследования и поиски Атлантиды, — Герда грустно улыбается. — В общем, мы нашли что-то, чего не следовало находить, и пробудили кое-что, что не следовало будить. Вы когда-нибудь слышали о морской богине Ран? Снаружи здания вдруг загромыхал гром, а небо заволокло сплошной черной пеленой, погружая безвременье во тьму. — У меня плохое предчувствие. — Говори дальше, не упоминая имени. На всякий случай. — Резонно, — отрывисто соглашается. — По сути, говорить особо нечего. Она штормовое божество, то ли затягивающая своей сетью жертв, то ли вылавливающая ею же утопленников. И мы с Геллертом нашли в затонувшей пещере магическую сеть, перекрывавшую дальнейший спуск, собственно, в пещеру. Стоило развернуться и уплыть оттуда, а не распутывать защитные чары. — Ты сейчас издеваешься? — у Эммы под кожей потихоньку закипает гнев. — Ни слабых мест, ни способа победить? Только самая общая информация? — Ну, — Герда смущенно опускает голову. — Возможно, Гел знает больше, но… Продолжать фразу не требуется: Геллерт в реальном мире, а они в безвременной неизвестности. — Сирены, — голос Беллы на фоне завывающего за стенами шторма кажется тише потрескивания костра. — Они упоминали свою… покровительницу или вроде того. И называли именно это имя. Я запомнила, потому что Кай, брат Аро, насмехался над их поклонением “воровке”. Аро позже пояснил мне, что на древнескандинавском Rа́n означает кражу. От оглушительного грома молний, казалось, дрогнули стены. — Украли, очевидно, нас. От особо сильного порыва ветра чуть не затух костер, и Герда с Эммой бросают все силы на его поддержание. Но стресс сделал свое дело — очень скоро девочки уснули в объятиях друг друга на еще теплом полу. Заснули в мире без закатов и рассветов, в мире без времени.