Кровь и снег

Во взгляде твоём печаль

Ресницы скопились на крайней плоти глаз

И ты говоришь: "Прощай"

И руку сжимаешь, и люди глядят на нас

Я не спешу уйти

Ногами на месте перебирая снег

И чувствуя сквозь хитин

Что выиграю время, немного потерпев

"Солдаты" — 4 Позиции Бруно

***

Снег медленно и очевидно равнодушно спадает на плечи, осыпается крупными хлопьями, покрывая их постепенно тонким и неравномерным белым слоем. Снежинки не кружатся в воздухе. Ветра нет. Спускаются вниз медленно, почти что по прямой траектории. А мороз нещадно грызёт лицо, заставляя прятаться в воротнике пальто. Оглядываться вокруг себя просто не имеет никакого смысла. Не видно ничего толком. Снег густой, как утренний туман, такой же непрозрачной гладью застилает город. Смотреть в даль бесполезно, там всё белым бело. Сердце сжимается, как в проржавевших тисках, которые с каждой секундой со скрипом всё сильнее сдавливают, причиняя какую-то фантомную неизмеримую боль. Она то ли такая сильная, что можно заплакать, то ли едва заметная и почти неуловимая. А ноги гудят то ли от усталости, то ли от того, что промокли насквозь и промёрзли. Кости ноют, не переставая ни на секунду. И этот коктейль из душевных и физических болей, приправленный нелогичным чувством абсолютного спокойствия, не даёт в сущности почти ничего хорошего. Но Мастер выпивает этот коктейль до дна и непременно просит добавки. Руки покрываются мурашками, когда их касаются чужие ладони, такие приторно тёплые, нагретые в карманах тёплого коричневого пальто. Он поднимает светлые глаза вверх и смотрит в лицо Доктора, едва покрасневшее от мороза, но всё такое же улыбчивое. Его мягкие взгляд и улыбка откликаются странным уколом боли прямо в сердце. Мастер страдальчески выгибает брови. И готов заскулить как собака. Доктор невыносим в красоте своей всеобъемлющей добродушности и неиссякаемого благородства. Кажется, в его карих глазах всегда хватит тепла. Даже для такого, как Мастер. Того, кто не заслужил по сути и малой капли этого тепла. Во взгляде его ледяных глаз так явно читается сейчас печаль и тоска. И любовь. Такая настоящая, неподдельная, искренняя. При том в расплывчатой степени больная. Но не Доктору его судить. Доктора любить почему-то так же больно, как ступать ногой в ледяную реку прямо по колено, прекрасно зная, что одежда пропускает воду, а потом час ходить вот так на лютом морозе. Доктора любить страшно. Мастер боится потерять контроль над своими чувствами. Ведь с каждым днём любит, кажется, всё сильнее. И уже не знает, куда ему деваться. Чувства давно стали сильнее разума. Чувства стали сильнее его самого. Мастер закрывает глаза, шумно и даже как-то обречённо вздыхает, жмурится и, сжимая чужие руки в своих так сильно, что белеют костяшки, бездумно тычется носом в грудь. Его Доктор пахнет теплом и спокойствием, хотя вокруг так холодно, что хочется скукожиться и, сломав себе кости, сложиться в гармошку. Он пахнет так, что непременно пьянит и дурманит, убивая всё живое, что вообще есть у Мастера внутри, и вместе с тем вживляя туда что-то новое, прививая что-то своё. Не слышно ни звука, за исключением хруста снега под ботинками, который так похож на хруст костей. Мастер топчется на одном месте и, бездумно теребя чужие руки, кусает свои губы так сильно, что вскоре чувствует острый и холодный привкус металла на кончике языка. — Ненавижу тебя, — шепчет яростно и так остервенело, будто ему крышу снесёт вот-вот. Не в силах он держать себя в руках. Доктор ещё шире улыбается, услышав эти слова. Знает ведь, что за ними на самом деле кроется. "Люблю тебя так сильно, что меня ломает изнутри", — любовь этого таймлорда действительно похожа на больную зависимость, больную привязанность. — Взаимно, — Доктор хмыкает и прижимается щекой к чужой макушке. Переучивать Мастера и заставлять его любить "нормально", "правильно" и "так, как надо" — бесполезная затея, которая голову Доктора никогда даже не посещала. Пусть это и нечто нездоровое, с этим ничего не поделаешь. Но с этим можно ужиться. Точнее, Доктор уже ужился. Мастер шумно сглатывает свою кровь из губы в перемешку с густой слюной, жмурясь и несчастно мыча в бессознательности. Он притирается так близко, что полутепло-полухолод его тела ощущается Доктором слишком отчётливо даже через ткань старого пальто. Он жмётся так, будто пытается к Доктору прирасти или примёрзнуть, как мокрый язык примерзает к железной трубе на морозе. Больной. Больной на всю голову. Небо становится всё темнее, а белизна вокруг, что является по сути лишь зрительным эффектом от снегопада, становится сине-серой. Но прощаться или просто прерываться никто из них так и не смеет. И отходить первым, намерваясь двигаться каждый в свою сторону, никто не пытается. Доктор беззаботно тянет кривую улыбку, а Мастер, склонив голову, трётся носом о меховую подкладку его пальто. Никуда он не уйдёт. Не сможет. Мастера одолевает жажда полного обладания, но он даже понятия не имеет, как можно так обладать кем-то, чтобы это бешенное болезненное чувство в его груди успокоилось. Доктор стал значить для него слишком много. И это вызывает огромное раздражение. Он его так сердечно любит. И в то же время так ненавидит за это всепоглощающее чувство, что он в нём вызывает. Возможно, всё это — последствие их длительного одиночества, которое годами поглощало обоих, не давая надежды, что они когда-нибудь найдут кого-то себе подобного в этой необъятной, но такой пустой вселенной. А может быть, Доктор действительно до того хорош собой, что Мастера аж трясёт от этой концентрированной любви к нему. А может всё это говорит лишь о том, что Мастер медленно едет крышей и теряет свой разум, а остаток его здравости держится лишь на Докторе. Чёрт знает. Разбираться не хочется. Хочется только вцепиться в его длинное щуплое тело руками, сжать до хруста костей, впиться ногтями, пронзить ими насквозь, припечатать к себе, прирастить и стать с ним единым целым. Почувствовать на себе всё то же самое: чтобы его Доктор сломал ему к чёртовой матери кости и нанизал его тело на свои руки. Пожалуй, всё это звучит слишком мерзко и такие затеи ему вряд ли понравятся, но только так, наверное, Мастеру получится успокоиться. Мастер покорно терпит это приторное, едкое и кислотное чувство, понимая, что весь этот романтический ужас может происходить лишь в его отшибленной и давно утратившей здравый рассудок голове. Он будет терпеть его и дальше. Правда не знает, как потом мириться с той болью, что оно вызывает. Доктора терпеть просто невыносимо. Кажется, что дело даже не в нём. Будь на его месте другой таймлорд, Мастер испытывал бы то же самое. Его любовь поломанная и напрочь больная, но страдает от неё только он сам, ведь он смог впитать в себя главное из личности Доктора — принцип не причинять боль намеренно. Чувства растут, пожирая все внутренности и параллельно с тем взращивая в его холодном постепенно опустевающем теле и сердце что-то совсем новое. Будь все настолько плохо, что любовь приносила бы только болезненные ощущения, Мастер бы бежал от неё, сломя голову. Избегал бы этого чувства, подавлял его в себе старательно и глушил всем, чем только можно. Но он выбирает любить, не сдерживаясь. Оно того стоит, в конце концов. Этой дрожи в теле, этой нескончаемой жажды, этих остервенелых странных желаний, которые человеку в голову никогда не придут. Оно стоит того, чтобы мучиться. Ведь любовь к Доктору буквально заставляет жить дальше. Доктор знает в общих чертах о том, какие чувства Мастера иногда одолевают. Знает, почему того кроет иногда. Знает, почему он так крепко вцепляется руками в его тело. Он знает, что происходит у того в голове. В конце концов, он может проникать в чужой разум и видеть те мысли, которые разрешает видеть их хозяин. Доктор всё понимает. Но это не отталкивает почему-то. Может быть, он тоже нездоров на голову, но ему нравится то, с каким бешенным остервенением его любит Мастер. Их любовь звучит, как скрип ржавых петель, как хруст снега, как звонкий удар арматурой по железу, как истошные крики стаи ворон. Пахнет она ментолом и кровью. А на вкус как куски льда, как вода из-под крана, как та же кровь. И любовью это назвать не у каждого постороннего наблюдателя язык повернётся. Зависимость больная, да и только. Но они не видят в том никакой трагедии и не желают трезво взглянуть в своё будущее. Их не волнует завтра. Волнует только сегодня. Более того, только настоящий момент, на самом деле. Капли крови с лопнувшей губы пачкают чужое коричневое пальто, но это никого не беспокоит. Мастер шатается из стороны в сторону, не в силах стоять на отмороженных ногах. Руки его немеют, а голова кружится, в том числе и от приторного привкуса металла, что бьет по вкусовым рецепторам нещадно и мутит всю воду. Хочется упасть прямо в сугроб, утянув за собой Доктора в цепкие холодные объятия, да так и уснуть. Навсегда уснуть. Доктор осторожно и ненавязчиво придерживает его за талию, не позволяя повалиться наземь от усталости. Мастер хаотично дёргает головой и, шепча что-то неразборчивое себе под нос с недовольством, поднимает вверх подбородок и истощённым взглядом смотрит прямо в глаза. Тонкая струйка крови стекает по истерзанной губе к подбородку. Доктор сначала ловит его взгляд, после на мгновение бросает взгляд на губы, потом успешно возвращает контакт глаз. Уже после, насмотревшись на неподвижные льды во взгляде напротив, он целует его прямо в губы. Такие шершавые, обветрившиеся, напоминающие наждачную бумагу, покрытые трещинами и корками. Как же часто их поцелуи приобретают этот металлический вкус. Это стало чем-то привычным и важным. Мастер напоминает душевно больного с такими истерзанными губами. Но Доктору это даже нравится. Мастер жадно отвечает и без зазрения совести лезет своим языком прямо в рот, а его партнёр заворожённо замирает и вполне позволяет ему это. Происходит самый настоящий слюнообмен. Рот у Доктора тёплый всегда, пусть даже на улице будет минус пятьдесят градусов. И это ощущается так гостипреимно. Так Мастер может хоть немного согреться, пошарившись своим языком там как можно дольше, пока лёгкие не начнут схлопываться от недостатка кислорода. Снег всё падает и падает, укрывая их обоих белым одеялом. И Мастер, зажмурив глаза и впиваясь в чужие губы всё с большим азартом, невольно думает о том, как бы было здорово замерзнуть им двоим и замереть в такой любовной позе на веки, став ледяной скульптурой или чем-то подобным. С руками Доктора на талии. С языком в его рту. И, наконец, без фантомных уколов боли прямо в сердце. Было бы так восхитительно.