scourge

Чону чувствует губы Мунджо на своем плече. На загривке, на шее и немного ниже. Он пожимает плечами, будто пытается отмахнуться от назойливой мухи. Дает понять, но тепло губ 304 никуда не исчезает. Уже как давнее воспоминание. Чону раздраженно выдыхает: — Эй. Что ты сейчас делаешь? Мунджо кладет подбородок на изгиб его плеча и продолжает, зарываясь носом в шею Чону, вдыхает запах кожи. — Ты скрываешь свое сердце от меня, лапуля. Чону усмехается. Его лицо, отвернутое от Мунджо, искривляется в отвращении. Отвращение должно успокоить его. Возможно, защитить. Только себя. Он поворачивает голову и его сердце замирает. Мунджо подхватытвает его пульс губами, напевая в такт биения сонной артерии. — Ты такой прилипала, — бормочет Чону. Мунджо игнорирует сказанное, улыбка ощущается кожей, а руки обвивают его талию. — Тебе не наскучило? — Мне начинает казаться, что ты единственный, кому наскучило, лапуля, — парирует Мунджо. — Ты помнишь, какой сегодня день? Конечно, Чону помнит. Он наступал уже четыре раза. Чону пытался забыть. Он говорит только это, невнятно бормоча, продолжая складывать белье. — Какой же? — давит Мунджо, как всегда лукавый. И как Чону на это отвечать? «Годовщина» означает что-то счастливое, что-то хорошее. — Ты знаешь, какой, — говорит он вместо этого, толкая Мунджо локтем, чтобы тот от него отстал. — Закрыли тему. Иди помой посуду. — Ну, лапуля. Ты никогда не стеснялся меня. — Я не стесняюсь, — Чону убирает свою белую рубашку и поворачивается, чтобы посмотреть на мужчину. — Сегодня наша годовщина, — растягивая слова, Мунджо сквозь улыбку показывает язык, и щипает его за щеки; он всегда делает так, когда доволен собой. Ублюдок. — Давай отпразднуем. Чону закатывает глаза. — «Годовщина» — это для свадеб. В честь... — он машет рукой в воздухе, губы поджаты, — независимости. Не в честь... — Свободы? — предлагает Мунджо, улыбка растягивается на его губах. — Смерти, — поправляет Чону. Смех щекочет горло Мунджо. — Я настаиваю различать, — возражает он. — День мертвых — это с недавнего времени отдельный праздник, разве нет? — Я не хочу чествовать их, — огрызается Чону. Брови Мунджо вздымаются, едва заметная улыбка приподнимает уголки его губ. — Я не предлагаю чествовать их, лапуля, — он садится на столик в центре гостиной, опираясь руками на края, смотря на Чону из-под ресниц. — Я хочу восхвалять тебя. — Меня? — Тебя, — повторяет Мунджо, и самоуверенность в его взгляде становится до безумия ласковой, такой же ласковой, как и улыбка, которая растягивает его губы. — Ты освободил меня. Это... Это заставляет сердце Чону сделать кульбит в груди, его щеки и кончики ушей краснеют. Он жил с Мунджо под одной крышей больше пяти лет, почему он все еще не привык к тому, каким... каким до ужаса слащавым он может быть? — Я не... — он фыркает, отворачиваясь, хмурится. Контраргументы кончаются. Чону вздыхает, протягивая руку, чтобы взлохматить передние пряди его волос. — Просто, — произносит он на одном дыхании. — Просто... Помой посуду. — Как насчет ресторана? — Помой посуду. Он отворачивается от Мунджо, собираясь вернуться к разбиранию одежды. Мунджо кладет руку на его плечо, мягко сжимая, прежде чем уйти мыть посуду.

•••

Мунджо нарядился по такому случаю. Чону? Не то чтобы. Он надел все, что попалось ему под руку, отказываясь придавать дню то же значение, что и Мунджо. Они идут бок о бок, Мунджо, как идиот, одет в костюм-тройку. Чону усмехается, что-то между презрением и удивлением, и быстро скрывает это, кашляя в сжатый кулак. — Что насчет гальби? — Ага, как скажешь. Мунджо ведет их в ресторан неподалеку от Эдема. Чону решает игнорировать этот факт, точно зная, что Мунджо намеренно спланировал все так, желая, чтобы он заметил. Ищет любую причину, чтобы поговорить об Эдеме. Они садятся друг напротив друга. Чону перебирает в руках палочки, оглядывая место, чтобы избежать зрительного контакта с тем, кто пристально за ним наблюдает. — Дорогуша... И это слово действует как магнит, притягивая взгляд Чону к нежному взгляду Мунджо. — Что? — спрашивает он и разрывает контакт, смотря на гриль между ними. — Если я скажу, что ты поступил правильно, будет ли это звучать объективно с моей стороны? — спрашивает Мунджо, и его внимание переключается на мясо. Чону проводит языком по внутренней стороне щеки. — Твое представление о морали гораздо хуже моего. Не похоже, что ты объективен, — тихо говорит он. — Я просто не верю во все, что ты говоришь. — Ты никогда не задумывался о количестве людей, которых ты спас? — Мунджо кладет кусок мяса Чону на тарелку. — А о числе жертв, которых домовладелица могла бы убить... — Мне все равно. «Слишком честно», — думает он. Потому что Мунджо поднимает голову и смотрит на него с проблеском восхищения во взгляде. — Все равно? — Да, — подтверждает Чону. И думает, что есть еще одна вещь, которую он убил в ту ночь. Свою совесть. — М-м, — мычит Мунджо, поднося палочки ко рту. Чтобы откусить мясо. Чону тошнит. — Я не верю тебе, лапуля. Мне все равно, во что ты веришь. Чону берет щипцы с тарелки Мунджо и кладет ребрышко на гриль, вздрагивая от шипящего звука. Он поднимает руку и подзывает официантку. — Можно бутылочку соджу? — спрашивает он с самой вежливой улыбкой, которую он только мог из себя выдавить. — Сейчас принесу. Мунджо подозрительно тихий, он смотрит на бормочущий гриль невидящим взглядом. Чону непривычно. — Эй, — он кидает кусочек мяса в тарелку Мунджо, — закатай рукава. У Чону бегут мурашки, когда Мунджо слушается его. Не нужно быть гением, чтобы понять, что Мунджо не нравится оголять свои шрамы. Они не его слабость, по крайней мере теперь. Они просто напоминают о времени, когда он был слаб. Когда он не мог постоять за себя. Чону хочет спросить и уже открывает рот. Как Мунджо его опережает. — А я? Чону подносит сгоревшее ребрышко ко рту, пытаясь заставить его смягчиться под зубами. — Что ты? — Если бы я сказал тебе подумать о том, что ты сделал, как о... Чону поднимает бровь. — Ты веришь в Бога, дорогуша? — Едва ли, — отвечает Чону. Он улыбается с поджатыми губами и кивает, когда официантка ставит бутылку соджу прямо перед ним. Чону открывает ее. — А что? — Домовладелица верила. Руки Чону покоятся на коленях, пальцы перебирают ткань штанов. И что? — Я начал задаваться вопросом, — Мунджо кусает язык. Его шрамы выглядят свежее при здешнем освещении. Чону не может перестать смотреть на них. — Что если ты был послан ей, как кара ее Бога. Чону сжимает челюсти, трет большим пальцем центр ладони. — Как посредник, — продолжает Мунджо. — возможно, божественное наказание. Чону смотрит на него, моргая. Его челюсти сжимаются еще крепче, ему кажется, что его зубы могут сломаться. — Ты думаешь, я святой? — он смеется. Но смех обрывается, и он затихает. Взгляд Мунджо направлен на него, бездонный и разгоряченный настолько, что у Чону сперло дыхание в легких. Он протягивает руку и проводит пальцем по порезу на шее, вдавливая ногти в кожу так, будто хочет вскрыть его вновь. — Ты хотел, чтобы я жил? Чону открывает рот. Закрывает. Снова открывает, высовывая язык и облизывая вдруг пересохшие губы. — Так, и что? — он хрипит. — Ты думаешь, что не заслуживаешь... — он останавливается на полуслове и надменно смеется. — Ты думаешь, что они заслуживают божественного наказания больше, чем ты? Ты думаешь, что ты... особенный? Исключительный? Губы Мунджо искривляются в улыбке. — Возможно, мне дали второй шанс. И Чону понимает, что Мунджо и вправду... обожествляет его. Принимая отношения между ними за вторую жизнь. Как будто Чону — его... Чону начинает тошнить, даже когда он просто думает об этом. Он считает, что никогда не сможет увидеть себя глазами Мунджо. Слишком святым. Слишком правильным. Слишком неправильно Чону быть правильным. — Откуда эти шрамы? — Чону указывает подбородком на отметины, вид которых невозможно игнорировать. — От нее. Пальцы Мунджо пробегаются по самому длинному, протянувшемуся до верха предплечья. — Ее наказания никогда не были мягкими, — объясняет он. — Она хотела оставить вечные отметины... — он хмыкает и склоняется голову вбок. — Чтобы выбить всю дурь. — Видимая рана всегда кровоточит, не так ли? Глаза Чону пробегаются по шрамам. И вдруг они начинают казаться чем-то интимным, чем-то личным. Они раскрываются от его взгляда, кожа выворачивается, чтобы показать ему, что внутри. Чону сглатывает и смотрит на шрам на шее Мунджо. — Нет, — бормочет Мунджо, цыкая языком, касается шрама ладонью. Прощупывая и обводя его, а затем скрывая и пряча его от глаз Чону. — Нет, лапуля. Этот... — его кадык дергается под изуродованной кожей. — Этот другой. Этот мой. Чону открывает рот, чтобы... перевести тему? Продолжить расспрашивать его? Он не уверен. И ему уже не удастся узнать, потому что он видит, как Мунджо смотрит куда-то за его плечо, а вся нежность в его взгляде пропадает. Чону моргает и смотрит туда же, куда и Мунджо, и... — Ублюдок. Пенмин. Пак Пенмин. Его бывший управляющий. Провокатор. И Чону чувствует, как дрожит, будто от удара плетью. Он отводит взгляд и ровно выдыхает, чтобы успокоиться, смотрит на мужчину, сидящего напротив. — Посмотри на него, — Мунджо растягивает слова, его большой палец закусан между зубами, а голова наклонена в сторону, чтобы наблюдать за обмудком. Он цокает языком. — Живет свою жизнь. Смотрит свысока... от старых привычек тяжело избавиться, не так ли? Чону одаряет Пенмина еще одним взглядом и видит, как тот глазеет на зад официантки. Огонь разжигается внутри него, в груди, почти душит его. — Ты придурок, — он поворачивается обратно к Мунджо, выдавливая слова сквозь зубы. — Ты ублюдок. Ты знал... Мунджо смотрит на него, отстраненно. Он тянется к хлебной палочке, откусывет половину и тыкает остатком в бывшего управляющего Чону. — Ты правда думаешь, что я бы стал тратить свое время, выслеживая эту низкую душонку? — ласково спрашивает он. — Я едва ли поспеваю за твоей скучной бывшей, дорогуша. Чону берет бутылку соджу и делает долгий глоток. — А что? — спрашивает Мунджо. — Ты хочешь убить его? — Не неси чепухи, — Чону бросает на него резкий взгляд. — Я не... Мы не... Я не стану. — Верно, — Мунджо улыбается так, будто знает что-то, чего не знает Чону. — Потому что тебе все равно, да? Чону все равно. Он не станет. Он оглядывает стол Пенмина, замечает то, как он бормочет и смотрит на одну из своих коллег. Он видит, как тот смотрит на руку своей коллеги, накрывает своими пальцами ее, прежде чем она машинально отдергивает руку, чтобы уделить внимание всем, кроме него. — Подумай об этом, дорогуша, — Мунджо уговаривает. — Все женщины, до которых он домогался. Все порно, которое он смотрел, возможно, думая о женщинах, с которыми работает. Все подчиненные, которых он унижал и высмеивал, и... — Эй, — вырывается из уст Чону. Больше он ничего не говорит; сталкиваясь с ярким взглядом Мунджо, он чувствует себя беспомощным. — Ты бы избавил мир от него, — подталкивает Мунджо. — Ты знаешь, как много Пак Пенминов навязывается к женщинам. Ты хочешь, чтобы его лицо было на первой полосе? — Мунджо замолкается, чтобы переформулировать. — Будет ли его убийство в заголовках вообще, дорогуша? Достаточно ли справедлива наша судебная система, чтобы помочь всем жертвам свершить правосудие? Уверен, его освободят на следующий же день. Ноздри Чону раздуваются. Мунджо протягивает руку, его пальцы коротко касаются белых костяшек Чону. — Хочешь, чтобы я убил его для тебя? — Нет. Мунджо убирает руку, беря ещё одну хлебную палочку. — Тогда, может, ты хочешь, чтобы я привел его к тебе? Чону качает головой. Сквозь шум толпы он слышит голос Пенмина, жалуется и заикается, как обычно, блять. Затем, проигнорированный коллегами, он говорит «Я-я в-в т-туалет. С-с-скор-ро вернусь». Чону кажется, будто его сердце может выскочить из груди в любой момент. Что-то тяжелое врезается в его стул, сопровождая это запинающимся замечанием «Эй! З-задвинь с-свой с-сту-ул! А ес-сли кто-то х-х-хочет пройти?!» и бормотанием «уб-ублюдок». Мунджо, раззодоренный развитием событий, наблюдает за тем, как Пенмин исчезает в уборной, и доедает хлебную палочку. Он ухмыляется. Наклоняет голову, волосы спадают на лицо, скрывая его смех. Чону поджимает губы, пялясь на мужчину, пока тот не поднимает голову обратно, убирая волосы с глаз, в которые все еще горят от веселья. — Так что? — спрашивает Мунджо медленным и тихим голосом. Чону сжимает палочку в руке и встает без слов. Он направляется в туалет, а Мунджо — за ним.

•••

Напряжение полностью покидает Чону, его плечи и подбородок наконец расслабляются. Он прислоняется к перилам балкона, его сигарета удобно устроена между пальцами, когда Мунджо присоединяется к нему. — Уже поздно, лапуля, — это первое, что срывается с губ Мунджо. Чону выдыхает клубок дыма через нос и отводит взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Он чувствует, как Мунджо подходит ближе, входя в его личное пространство, и он ненавидит то, что ему это не доставляет ни капли дискомфорта. — Как ты? — спрашивает Мунджо. И: — Каково это было? Чону открывает рот, только чтобы закрыть его через секунду. — Отлично, — его голос хрипит от молчания и курения, и холода, и еще чего-то более внутреннего. Мунджо выражает свое одобрение улыбкой. Чону поворачивается, чтобы охватить взглядом маленький кусочек города, который виднеется с их балкона, подносит сигарету к губам, Мунджо приближается к нему. Он небрежно скользит обеими руками по его плечам и садится, чтобы обнять по-нормальному. Словно оберег, как панцирь черепахи или иголки ежа. Обещание защитить в любом случае. — Это кажется мелочью, — шепчет он на ухо Чону, — но сегодня ты сделал мир немного лучше. Чону закрывает глаза, пытаясь убедить себя, что то, что он сделал, было ради общего блага. Даже если из всех людей это говорит Мунджо. Даже дьявол иногда может говорить правду. — С годовщиной, лапуля. Чону шмыгает носом и тушит сигарету об выступ, прежде чем подняться с места. — Пойдем спать.