obstacle 2

      Фрагменты только что прекратившейся драки ещё теплятся в её памяти парой неостывших угольков. Она не врёт, что воспоминания её не покинули — лишь уходит от ясного ответа, скрывая, что именно она продолжает прокручивать раз за разом: не только что навалившуюся жажду, что стирает её разум подчистую, а проступающие сквозь эту пустоту обрывки, осколки:       ...она чувствует этот металлический запах, который по мановению её воли затвердевает в воздухе каплями крови, сплетающимися в копьё, что раздирает кожу и мышцы любого, кто бросается на него в попытке остановить. Больше, ещё больше! Страсть похожа мечу, который вытащили из ножен — пока он не насытится, ему не вернуться обратно; так и она, проснувшись, желает утихомирить все те тысячи стенающих голосов, что зовут её "Матерью" и просят испить хотя бы глоток настоящей крови.       Каплю за всех них, за каждого — пока она разрывает плоть и сминает кости, в воздух взмывают всё новые и новые брызги, льнут к ней пушистым плащом, создают всё новые витки спирали копья, но жажда становится всё сильнее, а перед ней нет уже никого, кто бы жил и дышал — густая тишина похоронена под всё ещё тёплыми телами.       Сожалению в нестройном хоре в её голове нет места, пусть даже это всё сделала она. Всему должен настать конец, и долгожданная точка появляется вспышкой перед ней — застывает далёкой фигурой, указывающей путь. Сквозь скомканные чужие мысли, забивающие ей голову, — насыть нас, спаси нас, — она даже восхищается, потому что, наверное, нужно быть дюже умелым, чтобы реагировать с такой скоростью. Ей самой потребовалось для этого немало времени.       Он смотрит на неё, забравшую себе чужие жизни — обнимающий плечи алый плащ, затвердевшее алое оружие, пачкающее металлом руки, — затем достаёт свой кинжал, и его светящееся солнцем раскалённое лезвие рассекает наискось собственную руку. Кровь шипит на раскалённом металле, кровь стекает вниз с его пальцев и капает безучастно на пол, как будто она лишь расходный материал.       Какое расточительство.       Санчо бессознательно облизывает сухие бледные губы.       Вокруг его головы появляется лавровый венок, а с плеч её зеркальным отражением падает кровавым водопадом практически тот же самый плащ, что словно приветствием некогда потерянного друга — "давно не виделись, моя леди", — колеблется в такт каждому его движению.       Ещё один уголёк вспыхивает в забытом костище под бескрайним открытым небом, всё ещё помнящим звёзды. Как если бы вокруг снова были Руины, а рыцарь с сияющим мечом защищал доверенную ему спутницу от монстров во время их первого путешествия.       Санчо моргает, сбрасывая мимолётное, миллисекундное наваждение.       Случись снова поддаться очарованию наблюдателя — сам Цвет набирает силу перед её глазами! — то заблокированный жестокий удар прямо в лицо, а затем и в грудь в итоге оказались бы чем-то большим, чем вывих и сломанное ребро. Он больше не заслоняет её своей спиной — он смотрит на неё глаза в глаза, и всё вокруг размывается до пятен, взмахов и всплесков.       Всё заканчивается быстро, но в отличие от того уголька, что ещё тлеет смущением и позором давно прошедших дней, когда в наказание под его ботинком плечо жгло болью несправедливости, сейчас она с едва слышным вздохом облегчения, рассеявшимся в свисте воздуха, врезается в стену, позволяя скрежету металла заглушить бурлящие в крови крики — её ли? — детей.       Она позволяет себе обмякнуть, разрешает сдаться на милость того, кто если не выше, то стоит на одной с ней ступени. Зажмуривается, вслушиваясь в тяжёлые шаги. Представляет, как кто-то рядом, присев, надевает на неё ботинки, заботливо придерживая лодыжки, и завязывает накрепко шнурки парой морских узлов. Когда её мысли снова начинают принадлежать только ей одной, а тишина нарушается лишь раздвоившимся сбитым дыханием, она открывает глаза и видит протянутую к ней руку.       — Пойдём, моя Леди, — кивает ей Вергилий; и больше нет ни унизанного шипами лаврового венка, ни кровавого плаща — они оба вновь "обычны", за исключением лишь только свежего прижжённого пореза и воспоминания о возвращённом красном взгляде. Вокруг никого нет — на полу распластаны в гротескных позах одни лишь безжизненные тела, и прежде чем принять приглашение и вернуть всё, как было, та, что зовёт себя Дон Кихот, позволяет ускользающей Санчо, возвращающейся в свой сон, последнюю маленькую вольность: пока никто не видит, она берёт протянутую ей руку, от которой несёт ржавчиной и солью, что лишь напоминают о её долге, и мягко прижимается к ней губами —       всё такими же сухими и обескровленными.