21 грамм солнечной системы

— Ты опять за свое? — Первое, что слышит второй пилот, когда первый появляется в кабине. Уточнять не требуется — в руке того бланк вопросов. — Серьезно? "По возвращению я первым делом совокуплюсь с конем"? — Капитан, у Вас нет чувства юмора. — Это перестало быть смешным на раз пятый. — Керли устало трет свободной рукой глаза и вздыхает. — Просто пиши хоть что-то нормальное. Тебя не просят отвечать правдиво и подробно. Джимми чуть поднимает бровь: — Как раз это и написано поверх бланка. — Просто… Ладно, если ты так не хочешь избегать всю эту штуку, то я просто буду заполнять все за тебя. В целом, это был обычный день. Джимми отработал свою смену, чуть цапанулся с другом, поразвлекал его лживой маской где-то с полчаса, да пошел в комнату отдыха. Все было нормально до тех пор, пока что-то не щелкнуло. "— Ты добрался до самой высокой ступеньки на этой лестнице. Теперь ты думаешь, что, возможно, вообще не на той лестнице. До вершины ещё далеко, как ни посмотри… А я всё ещё поднимаюсь и поднимаюсь". Их разговор не выходил из черепушки уже довольно долгое время, в каждый момент своей красочной реинкарнации-воспоминании заставляя сжать кулаки, стиснуть зубы и тонуть в противоречивых чувствах. Такого было с дюжину раз на дню и с две — ночами. Однако, раньше ему удавалось в такие моменты быть одному. Сегодня же Аня, читающая какую-то тонкую книжку, намеревалась попасть под непредназначенный ей удар горячей руки.

Ответственность. Покорежь. Раздери. Заставь эти глаза открыться. Покажи, каким ты являешься. Докажи, что он не справится с этим.

Джимми пятится назад к проему и виляет в медотсек. Спирт удачно стоит на одной из полок. Он смотрит на него слишком долго для гипотетической возможности.

Уничтожь. Признайся. Растерзай. Оставь себя без оправдания. Сделай это.

Джимми снова заходит в комнату отдыха. На сей раз их трое — Свонси решил домогаться до кнопок на автомате с фаст-фудом. Что-то щелкает. Бутылка спирта выскальзывает из рук. Девушка поворачивается на звук. — Что-то случилось? — Обеспокоенно. Он почти фыркает — ей бы за себя, блять, тревожиться. — Небольшая ссадина… Наверное, немного переборщил, зайдя за спиртом. — Он чуть смеется, пытаясь избежать большего интереса со стороны. Аня не клюет. Аня подходит ближе. — Покажи. — Не самое "ловкое" место на теле. — Еще одна попытка. Девушка поджимает губы и отходит, явно не веря его словам. Джимми пользуется заминкой, чтобы ретироваться, прихватив спирт. В каюте душно и тошно. Хочется лезть на стены. Хочется заглушить обвиняющий и неспокойный голос в его голове, в его жилах. Он хотел ее изнасиловать… Не хотел, нет, ему было плевать на нее. Он просто хотел любым способом расшатать идеальную команду идеального судна с их неизменно идеальным командиром. Хотел столь низким способом создать битый пиксель картинки. Хотел, чтобы это все закончилось. Хотел, чтобы не заканчивалось никогда. В руках нож, он вертит его, расхаживая по каюте. Он добавляет спирт в воду, бросая во всю эту блевотню остатки подсластителя из давно использованной упаковки. Он ненавидит его ничуть не больше, чем ненавидит себя. Но с одним отличием: Керли он испытывает что-то кроме этого. Он делает глоток, представляя, как чужие светлые глаза наблюдают за ним так, словно это он является огромным ярким шаром.

…

Он просыпается от холодного прикосновения к свое коже и сжимает какой-то предмет в своей руке. — Джимбо? — Испуганные ноты в шепоте вызывают волны раздражения. Он открывает глаза, сначала мажа взглядом по рукояти ножа, а потом и по чужому лицу. — Прости, не хотел будить. Аня сказала, что ты, цитата: "скрываешь серьезную травму" и не хочешь к ней идти. — Из-за этого ты лапаешь мое бессознательное тело? — Выходит обвиняюще. Словно не он должен был оказаться на чужом месте с абсолютно иным контекстом. Словно не он был животным, готовым растерзать хрупкую оболочку несостоявшегося медика в лице бедной Ани. Просто чтобы запустить процесс гниения. С головы. Керли же — тот, кто лапает тела без их разрешения только чтобы удостоверится, что все, блять, под контролем и никто не собирается раньше срока отбрасывать коньки — сразу убирает руки и отшатывается, смущенно и виновато опуская глаза. Джим ненавидел эти почти подростковые реакции, но одновременно с этим не мог отвести взгляд. Что-то связалось в узел. — Прости, я просто хотел. удостовериться. — Оправдывается и бегает взглядом. А потом натыкается им на нож и второй пилот почти готов смеяться с резкой смены настроения. — Что, не доверяете мне, капитан? — Я не… — Джимми чуть вертит нож, прерывая этим друга. И от поджатых губ вновь щелкает.

Ты все еще можешь отравить его. Более неспешно, менее отвратительно. А если я вновь заткнусь, то, знаешь, ты хотя бы выпустишь пар, Джимбо.

— Что случилось, Джимми? — Очень вовремя. Конечно, он про спирт, залитый почти всей бутылью. — Мне нужно было спустить пар. — Помогло? — Нет, капитан. И предупреждая Ваши слова: то, что спирт не был заперт, полностью Ваша ответственность. Они молчат. Молчат долго, ведь пока Керли пытается выстроить логическую цепочку и перебрать варианты ответов, Джимми хищником впитывает каждое загнанное выражение чужого лица. Ему быстро надоедает. Отчасти потому что капитан возвышался над ним.

Смотри. Смотришь? Он показывает, что ты ниже. Всегда был ниже него. И… О, черт! Ха! Да он ведь пытается склипать оправдание и съебаться… Он тебя боится.

Боится? Я не хочу, чтобы он…

Конечно хочешь! Разве это не ключевая деталь в подчинении? Давай, Джимбо, действуй!

Он довольно резво приподнимается, отвергая немое предложение помощи, и приказывает: — Сядь. Кода в следующую секунду первый пилот присаживается рядом, открывая вид на незащищенную спину, Джимми едва сдерживает утробный рык удовлетворения ситуацией. Видишь? Он подставил мне спину. Я могу…

Сделай это. Стань первым.

Керли не может видеть того, как рука с занесенным над ним ножом дергается в замахе и медленно опускается, так и не проделав дыру. — Мне нужно спустить пар, Керли. В ином случае я натурально ебнусь, и все, чем я заполняю опросник, станет правдой. У того плечи напряжены, но это единственное, что его выдает. — Тогда мне придется спрятать статуэтку маскота, предотвратив твою попытку спариться с конем. Джимми смеется с того, как это двояко звучит. Конечно, капитан, пытающийся держаться в такой не особо приятной атмосфере, не может об этом знать. — Придется ли? — Джимми встает и теперь нависает над ним. Этого недостаточно. Керли выглядит до безобразия — идеала — собранным. Его хочется избить, хочется извратить, хочется… Джимми подходит ближе, протискивая колени между чужих и упираясь ими в матрас. Он дает ему шанс, потому что… Он не особо понимает почему. Однако, когда вновь звучит этот блядский голос, причины становятся не важны. — Нет. Не придется, Джимбо. Джимми улыбается.

…

Он ведет дальше, сильно цепляясь за вид: острие вычерчивает красивый округлый зигзаг, получающийся из-за выступающих ребер. Привыкая к подобию гипноза, он ведет ниже, чуть надавливая дальше в плоть после последней косточки, и поднимается вверх, чтобы также вдавить лезвие в кожу над ключицей и повторить цикл. До тех пор, пока мысль полностью не формируется. Он хмурится: ребра выступали. Это неправильно. Он было хочет указать на это, но вспоминает о нечеловеческих правилах компании и о том, как его друг всегда им следовал. Джимми цокает и отвлекается от ребер, желая забыть о том, что в его друге — в теле его друга — нашлось что-то, что не было идеальным. Он все равно к ним вернется. Остановка: солнечное сплетение — он посмеивается с иронии: бездна едва ли сдерживается от поглощения этой яркой звезды. Джимми считал, что Керли был уже по уши в его горизотнте событий и удивлялся, почему он не может сожрать весь этот свет в краткий срок. Приходилось растягивать и ждать, испытывая больное наслаждение от каждого судорожного вдоха, от каждого шипения, от каждого потуга отдалиться, что постоянно пресекалось на корню. Джимми, поднимая глаза на сомкнутые губы, знает, что болен. Джимми, фыркающий на прикованный к нему взгляд, думает или надеется, что болен он не один. Потому что в светлых глазах напротив, которые хотелось проткнуть и сдуть, как шарик, нет страха. Джимми рычит удовольствием и досадой. Рычит, понимая сию суть и не различая ничего сверх. Он не знает, что хочет там увидеть. Гнев, ненависть? Обожание, принятие? Из всего этого Джимми видит лишь свое отражение. Он смеется и рвет кожу в середине грудной клетки, пытаясь открыть чужую душу и достать из нее свет.

…

Керли ожидал — и совсем немного предвкушал — другого. Вообще, корил он себя за "позволение спустить пар" довольно несостоятельно — обычно это означало предоставление тела другому человеку. Так называемый акт, блять, страсти… Вообще, если не бояться смотреть на чужое лицо, то можно понять, что для человека напротив это как раз таки и являлось этим самым актом. Когда керли понял, что Джимми не спешит снимать с себя одежду, до него также дошло, что и нож убирать тот не собирался. Когда Джимми оголил его торс, Керли пискнул. Ему было страшно. Он абсолютно знать не ебал, что происходит. Он не знал, чему дал зеленый свет, не знал, что позволил. Он знал лишь то, что даже если бы и знал, то позволил бы. Но, вновь, не знал причину этому. Нож был холодным, руки — горячими. Он чувствовал жар и озноб, он чувствовал страх и голод, однако неверно раскидывал это на каждого, когда на самом деле вбирал все это самостоятельно. Ему было больно, его трясло. Он не мог кричать — он бы не позволил себе кричать, нет. Это все было его проблемой, его виной и его чертовой ответственностью. Все это было Джимми. Джимми, который, кажется, ненавидел его. Не может ведь он так просто.. кромсать меня, верно? Керли думал, что он неплохо разбирается в людях. Он также думал, что знал Джимми лучше, чем себя самого… Тогда, наверное, ему должно быть страшно от этого факта. Через пару минут предворительных ласк ножем по коже, Керли осознает, что даже не попытался сдвинуться, не то что сбежать. Слышится усмешка и он видит смазанное тенью лицо друга, пожирающего его одними лишь темными впадинами там, где должны были быть глаза. — Нравится, капитан? — Издевкой, сквозящей желчью. Это не должно быть красиво. Это не должно быть так. Он не должен отчаянно впиваться взглядом в чужой, не должен тянуться к нему, не должен желать. Он должен вырваться, должен оттолнуть, вылететь из каюты и связаться с начальством, чтобы оповестить об угрозе и избавиться от нее. С ужасом Керли понимает, что едва ли сдерживает порыв ответить: "да". Джимми опускает ладонь на его лицо, нежно оглаживает. Керли кусает щеку, веря иллюзии. Впервые за долгое время он боится брать ответственность. Потому что впервые в своей жизни делает то, что заведомо является по всем фронтам хуевой идеей. Он позволяет.

…

В глазах почти нет страха. Они открыты, они наблюдают. Но в них также почти не найти того, что есть в глазах его собственных — по крайней мере, романтично думает он, должно быть. Губы сомкнуты — да, больно. Конечно больно. Он ищет признаки той же болезни. Он наблюдает смирение — важный фрагмент недуга, но не стоящий в первых рядах. Они глупо и немо глазеют друг на друга. Керли чуть поворачивает голову, больше открывая шею. Из Джимми выбивает воздух — так легко перерезать эту тонкую кожу и выпить последнее живое в человеке. И человек напротив него прекрасно должен это осознавать. — Иногда я думаю, как было бы здорово убить тебя. Наконец тело напротив дергается и застывает. Джимми, проводящий ногтем линию от уха до ключицы, серьезно рассуждает об этом и сейчас. Он мне доверяет.

Он просто потакает тебе. Думает, что ты немного «побесишься», а до чего похуже не дойдет.

Нет, он ведь…

Возможно, он просто не против подохнуть. Возможно, из-за тебя.

Джимми надавливает на горло Керли, не до боли, а до того момента, когда каждый вдох становится коротким, хриплым, вынужденным. Он ощущает сопротивление, слабый и скорее машиональный отпор. Это не борьба, а игра на грани, издевательский танец вокруг того, что сейчас принадлежит лишь Керли, но вот-вот станет общим. Может, да даже скорее всего — наоборот. Джимми склоняется и шепчет на ухо: — Ты бы позволил себя убить, капитан? Ответа не ждет — Керли никак не ответит сейчас. Джимми зажимает его нос и рот ладонью, вдавливая ту силой. Керли издает глухие, беззвучные попытки вдохнуть, его тело содрогается. Джимми трясет, он сглатывает слюни, словно какой-то пес. Наслаждается чужим бессилием, этим молчаливым криком о помощи, который тонет в удовольствии Джимми. Он намеренно усиливает давление, наслаждаясь отчаянием, превращающимся в немой ужас, запертый в тесных границах грудной клетки. Ему хочется выкачать весь воздух и заполнить своим — отравленным и неправильным. А потом посмотреть, привыкнет ли капитан или же это убьет его. Ему хочется довести все дело до грани. Хочется ощущать, быть в эпицентре фейерверка из альвеолов, когда гипоксия возьмет свое. Ему хочется смотреть, но не за страданиями. За искусством. Это ведь было красиво. Эта покорность к тому, кто хочет тебя уничтожить и возродить. По крайней мере, Джим верил в это. Еще остались относительно здравые нейроны, так что второй пилот просто склоняется над Керли, ослабляя хватку. У того бешенный вид, Джимми фыркает почти умиленно. Когда капитан восстанавливает дыхание и вновь смотрит в ответ, там все еще нет страха. Что-то связалось в узел. На этот раз болью. Джимми прижимается к губам напротив, но это не поцелуй. Это больше похоже на что-то животное, отчаянное и безмерно темное. Это больше, чем любое светлое проявление чувств. Потому что не светлое, потому что "чувства" — слишком просто. Это не то, совсем не то. Животное. Из утробы доносится низкий гул, похожий на довольное рычание — на языке металлический вкус. Животное. Это акт, где он насильственно заполняет каждый уголок чужих легких своим существованием. Не просто кислород, а нечто более плотное, более навязчивое, более отвратное. Керли вновь не может дышать, издает только глухие звуки. Джимми улыбается, почувствовав как его собственное дыхание смешивается с задыхающимися вдохами Керли. По позвоночнику ползет холодок: "Твои вдохи, Джимбо. Ты уже отравил его". Но он не может остановиться, пока не почувствует хоть малое сопротивление. Керли не сопротивлялся.

…

Он медленно мажет касаниями, ощупывая каждую дугу ребер. Он закрывает глаза, пытаясь представить, что эта мерзкая прослойка кожи не существует и не мешает ему в созерцании. Ребрами Керли были все его мечты и амбиции. Все то, что так желало воспарить. Джимми хочет перерезать мышцы меж каждого костного полумесяца и раскрыть их. Хочет протиснуть сквозь чужую спину легкие с новым, отличным от воздуха, содержимым. Джимми хочется, чтобы Керли расправил крылья и взлетел. Ему хочется, чтобы в таком состоянии тот, со своим упорством, надолго оставался в сознании и горел за все, что желал и на что надеялся.

Знаешь, а ведь и правда: человек должен страдать на пути к мечте. Или же просто за нее саму.

Ему хочется его сломить. Ему хочется, чтобы он разбился. Вместо этого Джимми возвращается к другим, к более исполнимым желаниям. Он распарывает плоть так, чтобы открылась возможность дотронуться до оголенной кости. Ему требуется пара секунд, прежде чем вынуть свои пальцы и поднять взгляд. Керли едва ли в сознании. — Дай свою руку. Керли не реагирует, Джимми раздраженно цокает, но сдается: — Спорим, ты был бы совсем не против дотронуться до своих крыльев, а? — Он перетягивает очередную рану, не желая зашивать ее в данный момент — пусть к тому времени капитан будет в более трезвом уме. — Ну, я тебя разочарую: поезд твой ушел. Керли закрывает глаза.

…

Глаза болели больше всего, ведь на них пришелся основной удар. Раны заживут, оставшиеся шрамы будут отдавать лишь фантомом боли, сказанные слова перефразируются или, менее вероятно, забудутся. Но каждый раз, когда он посмотрит на Джимми или на себя самого в отражении, то не сможет не видеть все то, что произошло. Он не сможет сдержать в себе отвратительный рокот удовольствия и нужды вновь окунуться в эту гниль. Он давно игнорировал все проблемы, касающегося его.. друга. Давно и очень упорно. Также "очень", как сейчас он пожинает плоды своей недальновидности. Теперь-то игнорировать не получалось. После того раннего утра он избегал своего друга, но лишь по одной конкретной причине — он был трусом. Не боялся Джимми, не ненавидел его, не сбегал из-за возможности повторения. Ему следовало, но он просто не мог — поэтому. Он ненавидел себя за то, как глупо подвергает остальных опасности. Ненавидел за то, что перестал обладать контролем — в первую очередь, за контролем себя самого. Ненавидел больше с каждым днем, под сердцем храня потертую бумажку с указом начальства. В один момент он решил перестать убегать. Ведь, во-первых, это было глупо. Во вторых, он не хотел, чтобы Джимми думал о том, что он от него бежит. Когда он, сидя за праздничным столом в его честь, признается, то смотрит лишь в бездну. — Ну что, ебнем по тортику? Через полчаса, когда Керли тошнит, дверь его каюты открывается. Джимми молча опирается об косяк. Все признаки, что могли бы выдать совсем недавний взрыв агрессии, отсутствуют. Он бы не стал лгать. Больше нет. — Я могу все исправить, капитан. — Мужчина подходит ближе. — Я все исправлю. Керли моргает и в который раз совершает ошибку: - Я.. верю в тебя.

…

Керли стоял на коленях. Джимми чувствовал возбуждение, но совсем не то, нет. Еще раз. Керли стоял на коленях. Керли склонил голову. Керли стоял на коленях перед ним. Керли опустил плечи. Керли… — Прошу тебя. Керли поднимает голову и нутро Джимми воет. Да, теперь и то.

Смотри, он покорен. Акт подчинения, Джимбо. Он доказал.

Он просто хочет вывернуть ситуацию…

Он позволил. Ты был в мертвой точке — абсолютно мертвая черная дыра. Это он свернул с дороги. Это он шагнул в твою эгросферу. Это он решил лететь в горизонт событий, не предприняв ни одной попытки.

Он?

Да, Джимбо.

…Мы можем с этим работать. — Джимми? — Почти шепотом. Он чувствует, как капитан почти невесомо прикасается к его штанине. Кабина окрашена в красный - фарс, сплошной чертов фарс, в котором даже признаваться было стыдно. Он ведь не настолько ебнулся, чтобы после своей выходки отключить автопилот. Керли, судя по всему, распереживался сильно. — Выйди, капитан. Возможно, сможешь выжить. Ты только выйди с каюты. Хотя, если он выйдет, второй пилот скорее всего действительно вырубит автопилот. — Я ведь обещал тебе. — В этот раз сухо и уверенно. Почему-то Джимми не может почувствовать раздражения. — Ты моя ответственность. Опять щелкает. Джимми трясет головой — ему больше не нужно это. Почему-то один вид центра его вселенной в позе, точь-точь как перед чем-то возвышенным, чем-то высшим, смахивает всю гниль и успокаивает. Это похоже на любовь. В сем ее извращенном понимании. Джимми улыбается, принимая боль от всего неясного узла. Он выворачивает курс влево. — Встаньте, капитан.