Покрытые чёрными лепестками

Донхва выбегает во двор, и солнечный свет тут же заливает его лицо. Воздух тёплый, наполненный запахами лета: свежескошенной травы, нагретой земли, чего-то сладкого, доносящегося из кухни. Он босиком пробегает по мягкой траве, чувствуя, как росинки холодят ступни. Где-то вдалеке каркает ворона, а в густых кустах стрекочет кузнечик. Ему шесть лет, и сегодня самый лучший день. Потому что сегодня он будет играть с Гехуном. Донхва оглядывается по сторонам, вглядываясь в калитку. Ему не нужно долго ждать. Уже через секунду он видит, как из-за угла дома выбегает Гехун, размахивая руками. Он мчится прямо к нему, волосы растрёпаны, в глазах пылает азарт. — Донхва! — кричит он, запыхавшись. Донхва улыбается. — Ты опоздал, — дразнит он. — Нет, я как раз вовремя! — выпаливает Гехун. — Я придумал новую игру! — Какую? — Тайный побег от великого дракона! — А кто дракон? Гехун задумчиво хмурится, а потом его лицо озаряется лукавой улыбкой. — Пусть будет твоя мама! — Эй! — возмущается Донхва, но тут же смеётся. — Если она услышит, тебе конец. — Тогда нам надо быстрее бежать! Гехун хватает его за руку, и они срываются с места. Ветер свистит в ушах, трава мелькает под ногами, где-то сбоку раздаются крики воробьёв, испуганных их стремительным бегом. Они перескакивают через камни, уворачиваются от воображаемых огненных вспышек, смеются, едва не сбивая друг друга с ног. — Сюда! — выкрикивает Гехун и сворачивает к старому дубу в углу двора. Они падают под его раскидистыми ветвями, тяжело дыша. Листва шелестит над головами, создавая прохладную тень. — Я думал, ты отстанешь, — ухмыляется Гехун, лёжа на спине. — Я? Никогда! — гордо отвечает Донхва. — Тогда давай на перегонки до ворот! — Ты уже устал! — А ты испугался? — Нет! — Тогда… раз, два… Прежде чем он успевает сказать «три», Гехун уже вскакивает и несётся вперёд. — Эй, ты жульничаешь! — возмущённо восклицает Донхва, но всё равно мчится за ним. Они несутся по двору, и когда достигают ворот, оба падают в траву, смеясь. Над ними простирается голубое небо, усыпанное пушистыми облаками. — Гляди, это похоже на зайца, — говорит Гехун, указывая вверх. — Нет, больше на лошадь. — На зайца! — На лошадь! Гехун фыркает. — Ну ладно… А вот то вон там — это точно рыба. — А вот тут согласен. Какое-то время они просто молчат, лежа бок о бок. Донхва чувствует, как приятно щекочет ветер, слышит далёкие звуки двора: как мама зовёт его домой, как во дворе соседей лает собака. И вдруг Гехун говорит: — Донхва. — М? — Давай всегда будем друзьями. Донхва поворачивает голову, встречаясь с его тёмными глазами. — Конечно, — отвечает он, слегка нахмурившись. — Обещаешь? — Обещаю. Гехун протягивает мизинец, и Донхва без раздумий цепляется за него. Они не знают, что обещания, данные в детстве, не всегда можно сдержать. Прошло десять лет. Донхве шестнадцать. Мир вокруг изменился. Двор, где они когда-то играли, кажется меньше, чем он его помнил. Дуб в углу теперь кажется не таким большим, хотя его ветви стали шире, а кора шероховатее. Даже воздух другой: он уже не пахнет беспечным детством, а наполнен чем-то более глубоким, чем-то, что Донхва пока не может объяснить. Но есть одна вещь, которая осталась неизменной. Гехун. Они по-прежнему лучшие друзья. Гехун по-прежнему зовёт его гулять, сбрасывает ему смешные видео, докучает с домашкой, но иногда Донхве кажется, что что-то изменилось. В первую очередь — в нём самом. Он уже давно понял, что его дружба к Гехуну — это не совсем дружба. Что его взгляд задерживается на нём слишком долго. Что он запоминает каждую мелочь — как тот хмурится, если что-то не получается, как закусывает губу, когда нервничает, как вздрагивает, если его неожиданно обнять. И Донхва хочет обнять его. Очень. Но не может. Потому что иногда, когда он всё же прикасается к нему, Гехун отстраняется. Не резко, не грубо — просто едва заметно, будто делает это неосознанно. И Донхва каждый раз заставляет себя не обращать на это внимания. Сегодня они снова сидят под их дубом. — Держи, — Гехун кидает ему бутылку колы. Донхва ловит её, откупоривает и делает глоток. — Сегодня не жарко, — замечает он, поднимая взгляд к небу. — Ага, — Гехун потягивается. — Завтра обещают дождь. Донхва кивает. Потом смотрит на него — просто смотрит. Как солнечный свет пробивается сквозь листья, падая на его лицо, как от слабого ветра чуть взъерошиваются его волосы. Как же красиво. — Ты чего? — вдруг спрашивает Гехун. Донхва быстро опускает глаза. — Ничего. — Ну да, — протягивает Гехун. — Ты уставился так, будто сейчас поцелуешь меня. Донхва резко оборачивается к нему, сердце пропускает удар. Но Гехун смеётся. — Да шучу я, — толкает его в плечо. — У тебя выражение лица просто смешное было. Донхва выдавливает улыбку, но внутри всё падает куда-то вниз. Если бы ты знал, что мне действительно этого хочется. Если бы ты знал, что я уже давно тебя люблю. — Эй, пойдём ко мне, — внезапно предлагает Гехун. — Родителей нет, давай фильм посмотрим. Донхва кивает. Гехун идёт впереди, а он следует за ним, чуть замедляя шаг, позволяя себе ещё мгновение смотреть на него. Просто ещё немного. Прежде чем он потеряет то, что у него есть. Время с Гехуном всегда летит незаметно. Фильм, который они включили, уже давно играет сам по себе, став просто фоновым шумом. Донхва сидит на полу, облокотившись на кровать Гехуна, в руках сжимает банку колы. Гехун растянулся на кровати, уткнувшись в телефон, и периодически хихикает, скидывая ему что-то в личку. — Смотри, это ты, — смеётся он, тыкая в экран. Донхва лениво поднимает телефон и видит мем — какая-то картинка с подписью, что-то дурацкое, связанное с его любимыми чипсами. Он закатывает глаза, но всё равно улыбается. — Очень смешно, — бурчит он, делая глоток колы. Гехун довольно кивает, листая ленту дальше. Такие моменты — самые ценные. Когда им не надо никуда спешить, когда Гехун рядом, расслабленный, настоящий. — Завтра контрольная, — вдруг напоминает Гехун, не отрываясь от экрана. Донхва стонет: — Не напоминай. — Ты хоть готовился? — Ну-у... Гехун отрывается от телефона и смотрит на него так, что Донхва чувствует себя пойманным с поличным. — Серьёзно? — хмыкает он. — Я не хотел портить себе вечер, — оправдывается Донхва, делая максимально честное лицо. Гехун вздыхает и садится на кровати, вытягивая руку к своей полке, откуда достаёт учебник. — Давай сюда, — протягивает он его. — Чего? — Донхва моргает. — Будем учить. — Да ладно, — скулит он. — Не-не-не, ты не отвертишься, — ухмыляется Гехун, садясь рядом. — Или хочешь, чтобы я списывать тебе не дал? Донхва закатывает глаза, но всё же берёт учебник. Они просиживают так добрых полчаса, и Гехун, как ни странно, действительно помогает. Он объясняет проще, чем учитель, не злит, когда Донхва что-то не понимает, а ещё иногда шутит, делая скучные темы менее нудными. — Всё, хватит, — в какой-то момент заявляет Гехун, хлопая учебник. — Теперь у тебя нет оправданий. Донхва кривится: — А если я забуду? — Не забудешь, — убеждённо говорит Гехун, кладя учебник обратно. — Ладно, давай ещё по одной серии и спать. — Ты сам спать не ляжешь, — фыркает Донхва. — И ты тоже. Они смотрят друг на друга пару секунд, а потом оба смеются. Да, это было правдой. И ночь снова тянется бесконечно, наполненная тихими разговорами, дурацкими шутками и мягким светом экранов. И Донхва счастлив. Но где-то в глубине души он знает: этот момент — не навсегда. В школе, как обычно, шумно. Коридоры заполнены учениками, кто-то смеётся, кто-то спешит дописать домашку, а кто-то просто зевает, ожидая начала следующего урока. Донхва с Гехуном сидят за своей партой у окна, лениво дожидаясь учителя. — Ты сделал домашку по математике? — спрашивает Донхва, покачивая ногой. — Ага, — кивает Гехун, уткнувшись в телефон. — Дашь списать? — Не-а. — Гехуууун, — протягивает Донхва, сдвигая брови. Гехун усмехается, но всё же двигает тетрадь ближе к нему. Донхва довольно хмыкает, но прежде чем начать переписывать, заглядывает в телефон друга. — Чего читаешь? Гехун отвлекается на секунду, а потом пожимает плечами. — Фанфик какой-то. — О-о-о! — заинтересованно откликается Донхва, наклоняясь ближе. — И о чём? Гехун усмехается: — Про ханахаки. Донхва моргает. — Реально? — Ну да, — Гехун хихикает. — Чел кашляет лепестками, страдает, не может признаться, а потом умирает. — Классика, — фыркает Донхва. Он отворачивается, но его взгляд зацепляется за окно. В солнечном свете листья на деревьях покачиваются, тихо шелестя. — А ты веришь в это? — вдруг спрашивает он. Гехун поднимает голову: — В ханахаки? — Ну да, — Донхва слегка хмурится. Гехун на секунду задумывается, а потом пожимает плечами. — Да ну, конечно нет. Это же бред полный. — Почему? — Да потому что! Если бы такая болезнь существовала, про неё бы все знали. Прикинь, заходишь ты в больницу, а там целое отделение для людей, которые кашляют розами, — смеётся Гехун. Донхва улыбается, но его пальцы чуть сильнее сжимают ручку. — Ну да... — Хотя, конечно, звучит красиво. Трагично так, романтично. — Романтично, ага, — тихо повторяет Донхва. После школы они идут в небольшое кафе у перекрёстка. Здесь они бывают часто — заказывают одни и те же напитки, садятся у окна и просто болтают. Донхва сидит напротив Гехуна, медленно размешивая лёд в своём лимонаде. Он следит за тем, как Гехун что-то рассказывает, жестикулируя руками, смеётся над чем-то, а потом откусывает кусочек печенья. — Ты вообще меня слушаешь? — спрашивает Гехун, склонив голову набок. — А? Да, конечно, — Донхва быстро моргает, возвращаясь в реальность. — О чём я говорил? — Эм… Гехун закатывает глаза и со вздохом тянется к его лимонаду, чтобы украдкой выпить. Донхва перехватывает его руку и усмехается: — А вот это уже наглость. — Ты сам виноват, — фыркает Гехун. Донхва мягко, но крепко сжимает его пальцы. Эти прикосновения для него — почти что глоток свежего воздуха. — Дурак ты, Гехун, — говорит он, улыбаясь. — Сам такой, — отзывается тот. Донхва смеётся и, не раздумывая, притягивает Гехуна к себе, обнимая его за плечи. Гехун не сразу реагирует, но через пару секунд Донхва чувствует, как его друг немного напрягается. А потом он делает почти незаметное движение — будто бы случайно двигается, немного смещая их позиции. И вот объятие уже не такое крепкое. Донхва внутренне вздрагивает. Он замечает это. И не в первый раз. Но он не хочет придавать этому значения. — Всё, отпусти, душишь, — Гехун весело хлопает его по плечу. — Ты просто слабак, — Донхва убирает руки и снова откидывается на спинку стула. — Ага, конечно, — усмехается Гехун, возвращаясь к своей печеньке. А Донхва снова крутит в руках соломинку. Это уже в который раз. Кажется, Гехун просто не любит долгие прикосновения. …Или? На обратном пути Донхва не выдерживает. — Гехун, — говорит он, когда они уже подходят к его дому. — М? — Можно тебя обнять? Гехун останавливается. — Зачем ты спрашиваешь? — Просто. Гехун пожимает плечами: — Ну давай. Донхва осторожно обнимает его, чуть медленнее, чем обычно. И снова чувствует, как спустя несколько секунд Гехун чуть-чуть, почти незаметно, но всё же отстраняется. И на этот раз Донхва уверен — это не случайность. Он медленно разжимает руки. — Ладно, я пошёл, — Гехун махает ему рукой и, развернувшись, заходит в дом. Донхва стоит ещё пару секунд, а потом тяжело выдыхает и, сунув руки в карманы, идёт к себе. На душе почему-то скребутся кошки. Донхва сидел на краю заброшенного здания, качая ногами. Его взгляд блуждал по пустому двору, по тем местам, которые были такими знакомыми. Весеннее солнце уже опускалось за горизонт, и воздух становился теплее. Всё было, как обычно. Но он чувствовал, что что-то внутри него изменилось. Он не знал, сколько времени он уже ждал этого момента. Всё вокруг казалось таким неважным в сравнении с тем, что вот-вот должно было произойти. Гехун сидел рядом, увлёкшись игрой на телефоне. Он казался таким спокойным, таким отрешённым от всего. Он даже не заметил, как Донхва постоянно поглядывает на него, как сердце его учащенно бьется. Донхва сделал глубокий вдох, собираясь с силами. Он знал, что если не скажет сейчас, то может никогда не сказать. И вот сейчас — самое время. — Гехун… — начал Донхва, его голос дрогнул. Гехун не сразу отозвался, но, услышав своё имя, оторвался от экрана и посмотрел на него. Донхва заметил, как его взгляд немного потускнел, будто он чувствовал, что сейчас что-то важное произойдёт. — Что такое? — Гехун немного наклонился в его сторону, но всё равно не увидел той решимости в глазах Донхвы. Как будто он был готов сдерживать этот момент в себе ещё долго. Донхва отвернулся, снова смотря на закат. — Я… люблю тебя. — слова вырвались сами собой, он не мог больше скрывать. Голос дрогнул, и на мгновение казалось, что он застрял в горле. Он сам не верил, что сказал это вслух. Его сердце бешено колотилось в груди. Но он был уверен — это необходимо. Гехун сначала замер, потом медленно положил телефон рядом и встал. Он казался совершенно спокойным, но в его глазах было что-то такое… трудное. Гехун не мог сразу ответить, и Донхва почувствовал, как напряжение растёт. Всё его тело напряглось, как натянутые струны. — Ты… — Гехун, казалось, не знал, с чего начать. Он вздохнул и как будто пытался найти слова, которые бы не ранили, но и не оставили бы Донхву в полном неведении. — Ты мне как брат, Донхва. Эти слова пробили Донхву прямо в сердце. Он почувствовал, как что-то внутри ломается. Не было гнева, не было обиды — было просто пустое, невыносимое чувство, которое захлестнуло его, но от которого он не мог избавиться. Он смотрел в глаза Гехуну, пытаясь понять, почему эти слова не принесли облегчения. Он ведь так долго ждал этого признания, надеялся на что-то большее, но теперь… теперь он знал, что всё это было зря. — Но мы всё равно можем продолжать быть друзьями, — добавил Гехун, наблюдая за реакцией Донхвы. Он говорил это, пытаясь снять напряжение, но Донхва уже знал: ничего не будет, как раньше. Не будет тех тёплых моментов, тех взгляды, которые раньше значили что-то. Всё изменится. Донхва сделал небольшой шаг назад. Он чувствовал, как его тело отказывается от всего, что могло бы быть нормальным. Он не знал, что делать с этими словами, что делать с этой болью. Он смотрел на Гехуна, но всё, что видел — только пустое место между ними, которое казалось всё шире и шире. Было ощущение, что и они, и этот мир, и вся его жизнь раскалываются на части, и Донхва не знал, как собрать это всё обратно. — Конечно… — его голос был тихим, но Гехун, наверное, не услышал, как сильно Донхва сжался внутри. Донхва повернулся и шагнул в сторону, но не пошёл далеко. Он остановился, чтобы скрыть свою боль, потому что, если бы он остался, Гехун мог бы увидеть, как его сердце разрывается от этих слов. Он только кивнул, стоя спиной к своему другу. — Пока, — его слова звучали как прощание, но он не собирался уходить. Он хотел только скрыться от этого ощущения, скрыться от того, как сложно было признать, что любовь, которую он скрывал, оказалась односторонней. Гехун оставался стоять, смотря на его спину, понимая, что не может ничего сказать. Он не знал, что делать с этим признанием, но видел, что Донхва не был тем же. Их дружба никогда не будет такой, как раньше. Донхва ушёл, и это было не просто физическое удаление. Это был момент, когда всё изменилось. Каждое утро начиналось с лёгкого першения в горле. Донхва долго не мог понять, что это, но это ощущение не уходило, и с каждым днём оно становилось всё более настойчивым. Иногда он просто глотал, пытаясь проглотить это странное чувство, но оно оставалось, как тень, мешая ему нормально дышать. Всё началось так незаметно, что даже не придал этому значения. Лишь позднее он заметил, как после этих лёгких приступов изо рта вылетали крошечные лепестки, едва заметные, но всегда одного и того же цвета — нежного розового. Он мог бы списать это на какую-то банальную простуду, но что-то в этом ощущении было слишком особенным. Лепестки были мягкими, как ткань, и тихо падали на его ладонь, словно маленькие перышки. Донхва сразу же вытирался, скидывал их в сторону, не желая, чтобы кто-то заметил, как они появляются. Это было странно. Это было не похоже на ничего, с чем он сталкивался раньше. Когда он начал кашлять, это было не так, как обычно. Это не был нормальный кашель — это было как тянущее усилие, как будто что-то было в груди, что давило. И с каждым приступом он чувствовал, как тяжело ему становилось дышать, как воздух будто становился гуще. Это было больше, чем просто недомогание, и с каждым днём ситуация ухудшалась. Он пытался не показывать этого, особенно когда был рядом с Гехуном. Он не мог позволить себе оказаться слабым, особенно когда не знал, что это всё значит. Иногда он уединялся, чтобы кашлять, аккуратно вытирая остатки лепестков с губ, пока никто не мог заметить. Но эти маленькие, почти невидимые лепестки продолжали появляться, когда он нервничал, когда был рядом с Гехуном, и чаще всего, когда его сердце начинало биться немного быстрее, чем обычно. На этих ранних стадиях это ощущение было почти неуловимым. Но когда он собирался продолжить день, он чувствовал, как лёгкие сжимались. Он ловил себя на мысли, что дышит чуть медленнее, чем обычно. Чуть тяжелей. И это происходило тогда, когда он был рядом с Гехуном. Странно, но это как будто что-то связанное с ним. С его чувствами. Он не мог точно сказать, что именно, но внутри было чувство тревоги. Как будто его тело предчувствовало что-то, чего он не мог понять. Он не мог позволить себе говорить об этом. Все происходило так быстро и так незаметно, что было легче просто игнорировать это. Порой он заставлял себя отвлечься, но не мог не заметить, как каждый его вдох становился тяжелее. Лепестки... он знал, что они не должны появляться. Что с ним происходит? Донхва начал понимать, что это не просто капризы его тела. Он чувствовал, что это что-то большее. Но он не мог поверить, что это так, потому что не мог найти объяснения. Он просто знал, что его чувства становились всё сильнее, а с каждым шагом его сердце то ускорялось, то замедлялось. Было чувство, что его мир, его реальность, слегка наклонялась в сторону чего-то страшного и не понимаемого. Каждый раз, когда он кашлял, он ощущал эту странную тяжесть в груди. Это было похоже на затмение, на внутреннюю боль, которая не проглядывала наружу, но которую он чувствовал в себе всё глубже и глубже. И когда он вытирался, когда в очередной раз пытался скрыть свои симптомы, он чувствовал, что его желание остаться нормальным, скрыть все свои переживания, становилось всё более бессмысленным. Всё, что происходило с ним, было связано с его внутренними переживаниями. Лепестки, которые падали, были отражением того, что он держал в себе. Он хотел бы понять, что это всё значит, но не знал, как это объяснить. В его груди, словно сжимающейся от внутренней боли, что-то требовало быть высказанным, но он так и не решался. Процесс ухудшения болезни становился всё более явным. Каждый новый день приносил с собой не только физические изменения, но и эмоциональные муки. Донхва чувствовал, как его тело больше не слушается его, как что-то внутри стремится вырваться наружу, но он не мог позволить себе показать слабость. Лепестки, которые раньше появлялись едва ли заметными, теперь становились всё более очевидными. Они уже не были такими нежными и почти невидимыми. Нет, теперь они были яркими, насыщенными розовыми, такими, что невозможно было не заметить, если ты хоть немного присмотрелся. Он не мог понять, почему это происходит с ним. Почему его тело не могло просто послушно работать, как раньше. Но каждый раз, когда он ощущал приступ кашля, он чувствовал, как что-то растёт в груди, как что-то хочет вырваться наружу, и с этим дыханием, с этим непрекращающимся давлением, он не мог остановиться. Лепестки вылетали с каждым новым приступом, и с каждым разом их становилось всё больше. Он сдерживался, но это уже не давало результата — лепестки всё чаще и чаще вырывались из его тела. Сначала он старался не обращать внимания, скрывая это, не показывая окружающим, что с ним происходит. Но потом, заметив, как каждый новый приступ кашля становился сильнее, он понял, что не сможет долго скрывать от окружающих то, что случается с ним. Он старался найти способ контролировать это, но безуспешно. Каждый день, просыпаясь, он ощущал, как всё больше и больше розовых лепестков появляются из его горла, как будто его тело теряло контроль над собой, и ему больше не удавалось сдерживать свою боль. Когда лепестки выпадали, они не были такими нежными, как раньше. Они стали более яркими, более насыщенными, и всё более заметными. Он ловил себя на том, что теперь он не может скрыть эту странную болезнь, хотя и пытался. Каждый приступ становился сильнее, а каждый новый день приносил с собой всё больше трудностей. Он сдерживал слёзы, когда чувствовал, что больше не может сдерживаться, но с каждым новым днем они становились всё ярче и ярче. И вот, уже не в силах сдержать, он понимал, что болезнь прогрессирует, и он всё больше и больше теряет контроль. С каждым разом, когда он кашлял, лепестки становились более яркими, насыщенными розовыми, и ощущение, что его тело начинает вести себя по-своему, становилось всё сильнее. Каждый раз, когда он кашлял, ему казалось, что в груди что-то разрывается, и он не мог этого остановить. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, а давление в груди усиливается, словно его душа тоже начинает страдать вместе с его телом. Лепестки вылетали с каждым новым вдохом, и теперь их было невозможно скрыть. Даже если бы он хотел, он не смог бы. Это не просто было тяжело — это было мучительно. С каждым днем, когда он пытался сосредоточиться, мысли о том, что происходит с ним, не давали покоя. Он не мог понять, почему он не может остановиться, почему болезнь не отступает, почему ему не удаётся избавиться от этой мучительной боли. И с каждым разом, когда он кашлял, он чувствовал, как всё больше лепестков вылетает, а с ними — и его сила. Он терял контроль, и это мучило его. И самое худшее — он не мог рассказать об этом никому, особенно Гехуну. Это было как кошмар, который не заканчивается. И хотя в глазах других он всё равно выглядел сильным, как всегда, он чувствовал, как его силы уходят. Лепестки падали на его ладони, и он не знал, что с этим делать. Он не мог позволить себе быть слабым, он не мог сказать Гехуну, что происходит, потому что тогда, наверное, все будет совсем иначе. А это было то, чего он не мог вынести. Когда он почувствовал очередной приступ, его грудь снова сжалась, и он с трудом схватился за подлокотник стула. С каждым вдохом, с каждым кашлем он ощущал, как ему становится всё сложнее дышать, как его силы покидают его. Лепестки падали на пол, и Донхва с трудом пытался их собрать, ощущая, как внутри у него нестерпимо болит. Он знал, что болезнь будет только усиливаться, но он не знал, сколько ещё он сможет это выносить. Гехун всегда был рядом с Донхвой, но с того момента, как друг начал болеть, всё начало меняться. Он не сразу заметил, как его чувства становятся сильнее, как его привязанность переросла в нечто большее. Сначала это казалось просто заботой, искренним беспокойством за здоровье близкого человека. Донхва казался таким хрупким, и Гехун не мог оторвать от него глаз. Он всё чаще ловил себя на мысли, что хочет быть рядом, особенно в моменты, когда тот чувствовал себя особенно плохо. Однако Гехун не думал, что это может быть что-то большее, чем просто близкая дружба. Всё началось с того, что Донхва начал немного терять в весе, иногда чувствовал головокружение, а потом — эти странные приступы кашля, во время которых он часто закрывал рот, как будто что-то скрывал. Гехун заметил это, но не стал задавать лишних вопросов. Он думал, что это просто какая-то простуда, которая скоро пройдёт. Но когда Донхва начал кашлять прямо на глазах, Гехун начал ощущать тревогу. Он не знал, что происходит, но хотел быть рядом, помогать, поддерживать. Гехун стал замечать, как часто они с Донхвой сидят вместе на улице, обсуждая самые простые вещи. Донхва никогда не был особо открытым, но с ним Гехун чувствовал, что можно поговорить обо всём. Донхва говорил о своих переживаниях, о том, как тяжело ему стало, но каждый раз его слова звучали так, как будто он не хотел никого беспокоить. Гехун видел, как его друг пытался скрыть свою боль, и с каждым днём всё больше осознавал, что ему не безразлично то, что происходит с Донхвой. Иногда Гехун ловил себя на том, что он заботится о Донхве гораздо больше, чем о ком-либо другом. Когда тот кашлял, его сердце сжималось от беспокойства. Когда Донхва тихо улыбался, Гехун чувствовал, как его собственное сердце бьётся быстрее. Он стал замечать, как его взгляд задерживается на его лице, как часто он думал о нём, даже если они просто сидели в тишине. Но Гехун всё ещё не осознавал, что то, что он чувствует, это не просто привязанность, а нечто гораздо более сложное. В их общении всё чаще появлялись моменты, когда Гехун хотел не просто поговорить с другом, а почувствовать его рядом. Он начал догадываться, что не только физическая близость была важна для него. Он начал ощущать странное тепло в груди, когда Донхва шутил или смотрел на него с той своей лёгкой грустью в глазах, которая, как казалось Гехуну, скрывала что-то большее. Но он не знал, что это значит. Он продолжал думать, что это просто его сильная привязанность к другу, желание поддерживать его. Каждый день Гехун проводил с ним, но при этом не мог избавиться от мысли, что что-то не так. Он думал о Донхве постоянно — о его улыбке, о том, как он заставлял его смеяться, о том, как Гехун сам себя чувствовал лучше, когда был рядом с ним. Но это всё равно казалось чем-то нормальным. Он знал, что Донхва был для него важным человеком, но ведь это не означало ничего сверх того, верно? Пока Донхва болел, Гехун продолжал помогать ему, поддерживать, не оставлять одного. Он стал частым гостем в доме Донхвы, чтобы не дать ему заскучать и не чувствовать себя одиноким. Донхва казался ему таким уязвимым, и Гехун не мог его оставить. Всё больше и больше он ощущал, что ему хочется заботиться о нём. Иногда, когда они сидели рядом, Гехун ловил себя на мысли, что он слишком близко относится к своему другу, что его взгляд не может оторваться от его лица. Иногда, когда Донхва касался его руки, Гехун ощущал, как в груди что-то ёкает, и сердце начинает биться быстрее. Но даже несмотря на эти странные чувства, Гехун продолжал думать, что всё это — всего лишь привязанность, просто сильная дружба. Он не мог признать себе, что это что-то большее. Донхва ведь был его другом, и между ними не могло быть ничего более глубокого. Или, по крайней мере, Гехун не думал, что могло быть. Тем временем, болезнь Донхвы всё ухудшалась. Гехун замечал, как тот становился всё слабее, как кашель всё чаще выводил его из себя. Но несмотря на это, Донхва всё равно продолжал смеяться и шутить. Он никогда не жаловался, хотя Гехун видел, что ему становится всё хуже. Каждый раз, когда Донхва улыбался, Гехун чувствовал, как его сердце сжимается. Это было так больно и приятно одновременно. Но он продолжал держать всё в себе, пытаясь не признать того, что с ним происходило. Так, день за днём, Гехун всё глубже погружался в свои чувства, не осознавая, что это любовь, которая росла с каждым мгновением. Но он не мог понять, что всё это было больше, чем просто забота. Он продолжал верить, что это просто привязанность, и ничего больше. И вот очередной кашель. Он был особенно сильным, и Донхва уже успел почувствовать, как внутри все сжалось. Он поднял руку к рту и в тот момент, когда его грудная клетка сжалась в очередном приступе, почувствовал, как на язык упал какой-то тяжелый привкус. Вся грудная клетка болела, каждый вдох был болезненно глубоким, но уже привычным. Когда кашель прекратился, Донхва посмотрел вниз. На полу, на деревянных досках, лежал тот самый лепесток — розовый, как всегда, но теперь он был с кровью. Маленькие капельки на его краях, тонкая струйка крови, смешивающаяся с мягким цветом лепестка, придавала ему незнакомое, болезненное ощущение. Донхва смотрел на лепесток и некоторое время не мог пошевелиться. Он чувствовал, как воздух становится все более плотным, как его тело тяжелеет. Вдыхать было труднее, чем раньше. Он пытался успокоиться, будто отгоняя те мысли, которые не желали покидать его голову. Но не мог. Он чувствовал, что что-то не так, что это не просто усталость. Это было гораздо больше. Он глотнул воздух, чувствуя, как его легкие сопротивляются, не желая принимать нужное количество кислорода. Кровь на лепестке не исчезала, и Донхва понимал, что болезнь прогрессирует. Он знал это, хотя и не хотел в это верить. Его чувства были смешаны, как будто он пытался утопить внутри себя ту жуткую правду, которая все больше раскрывала себя, не оставляя ему выбора. Донхва закрыл глаза и пытался дышать глубже. Он думал о Гехуне, о том, как сильно он его любит. Он думал, что это, возможно, самая тяжелая часть всего этого — понять, что никогда не получишь взаимности, что его любовь никогда не будет разделена. Но он не мог быть жестоким по отношению к себе. Он не мог просто отказаться от своих чувств. Они были частью его, неотъемлемой частью, и Донхва не мог бы их вырвать, как бы ни пытался. Ведь, несмотря на то что болезнь от этого только усиливалась, он не мог избавиться от той теплоты, которую чувствовал рядом с ним. Гехун. Донхва наконец поднялся с пола, стараясь не смотреть на розовый лепесток с кровью. Он чувствовал, как его тело слабеет. Но даже несмотря на это, он уже знал, что, возможно, его время подходит к концу. Он не боялся смерти. Боль и страдание, которые он испытывал, казались ему неважными по сравнению с тем, что случится, когда он не будет рядом с Гехуном. Все, что оставалось — это наблюдать за тем, как его болезнь развивалась, и попытаться прожить остаток дней так, как будто ничто не изменилось. Но даже в этом процессе он чувствовал себя все более одиноким. Иногда он думал, что было бы лучше, если бы Гехун знал. Но он знал, что Гехун не был готов узнать. Не был готов увидеть его боль. А он сам не мог заставить его страдать. Когда Донхва наконец снова посмотрел на лепесток, тот уже был практически невидим под темнотой, который постепенно проникал в его взгляд. Все казалось размытым, но он все равно чувствовал, что в его груди еще оставалась жизнь. Но как долго она продлится? И вот, настал он. День, когда Донхва понял, что его время почти истекло. Он не ожидал, что момент настигнет его так внезапно, что он просто не успеет подготовиться к тому, что вот оно — наступление финала. Весь день, как и всегда, он чувствовал себя уставшим. Тело было как под тяжестью невидимой груза, и каждый шаг дается с усилием, как будто в нем больше нет сил. Но он знал, что ему нужно было сдерживать себя. Он не хотел показывать Гехуну, что что-то не так. Он не хотел, чтобы его болезнь стала заметной. Даже несмотря на то, что лепестки, розовые и с кровью, становились все более частыми и болезненными. Но когда все изменилось, когда его легкие снова сжались, и вдох стал невозможным, он не успел этого осознать. Он почувствовал как боль сжала его грудную клетку, заставила его резко вздохнуть. И в этот момент, изнутри его тела, словно из самого глубинного уголка, сорвался новый кашель. В первый момент Донхва даже не понял, что это. Он сидел на полу, рука крепко прижата к губам, пытаясь хоть как-то избавиться от боли в груди. Но этот кашель не был обычным. Он не был как все предыдущие. Когда Донхва открыл глаза, он увидел, как его ладонь, в которую он был вынужден выдохнуть, покрылась темными, почти черными лепестками. Они падали, касаясь земли, с какой-то ледяной тяжестью, почти будто тянули его вниз. Его сердце бешено забилось, и все внутри сжалось, но он не мог пошевелиться. Он был застывшим, испуганным, не зная, что делать с этим моментом. Он пытался дышать, но каждый вдох был как вырванная нить из его легких. Он чувствовал, как жизнь с каждым моментом уходит. Черные лепестки продолжали падать из его рта, они как-то медленно оседали на полу, оставляя за собой темное пятно, как если бы его самого не было, как если бы он был всего лишь частью этого туманного ужаса. Донхва не знал, что делать. Он не знал, как с этим бороться. Черные лепестки не походили на те, что выпадали раньше. Они были другими. Они были темными, как ночь, с горьким привкусом смерти. С каждым новым вдохом его тело становилось все более слабым, все более отдаленным от привычной реальности. Он пытался понять, что происходит, но чувствовал, как его сознание ускользает, как исчезают последние силы, как исчезает сама жизнь. Казалось, что эти лепестки, черные, такие тяжелые, которые несли с собой запах разложения и упадка, были словно его собственной душой, которая медленно покидала его тело. Он пытался сосредоточиться, но каждый новый приступ кашля вызывал в нем лишь боль. Он держался за стол, пытаясь встать, и когда его рука коснулась темных лепестков, он понял, что это конец. Боль была уже невыносимой, и сознание терялось. Он знал, что не сможет сделать больше ни одного шага, что он больше не сможет быть тем, кто был раньше. Это была не просто болезнь, это был конец. В этот момент он вдруг понял, что не так уж и сильно и боится того, что происходит. Да, это было страшно, да, это было больно. Но он не мог ничего изменить. Он не мог вернуть то, что было утрачено. Но, наверное, это было неизбежно. Смерть не приходила с криком или слезами. Она приходила тихо, как этот черный цветок, падающий с его губ. Донхва позволил себе улыбнуться. Он уже не боялся этого. Он посмотрел на свои руки, на темные лепестки, которые они держали, и понял, что его жизнь скоро завершится. Он принял это, потому что не было другого пути. Донхва сидел на полу, его тело было настолько слабо, что, казалось, если бы он сделал хотя бы один шаг, оно просто бы рухнуло. Но его разум был сосредоточен на одном. Он не думал о боли, не думал о том, что он скоро уйдет. Все, что он чувствовал сейчас, было связано с тем, что он собирался сделать. Пожалуй, это было единственное, что он мог сделать, чтобы хотя бы немного исправить то, что началось много месяцев назад, когда его любовь стала этим мучительным, непонимаемым чувством. Он взял те черные лепестки, которые только что выпали из его губ, и почувствовал, как их холодное и темное сияние заполнило его пальцы. Они казались тяжёлыми, как если бы в каждом лепестке была запечатана вся тяжесть его жизни. Он сжал их в руках, пытаясь удержать их, не дать им развеяться. Но боль в груди не отпускала. Дыхание становилось все более затрудненным, и еще один приступ кашля заставил его снова согнуться, выпустив очередную порцию черных лепестков. Они покрыли его одежду, осели на полу, оставив темное пятно. Но Донхва, несмотря на свою слабость, продолжал. Он не мог позволить себе сдаться, не мог оставить все без завершения. Его рука, как бы автоматически, начала собирать лепестки, складывая их один за другим, как будто этот процесс был его последним делом в жизни, его последней целью. Он чувствовал, как пальцы трясутся, как каждое движение дается ему все тяжелее и тяжелее, но он не мог остановиться. Лепестки были мягкими, и хотя они были черными, Донхва находил в них странную красоту. Он бережно складывал их, как будто каждое движение было целым миром, которое он создавал. Каждый лепесток был как часть его самой сущности, как символ его чувств, его боли и любви. Они были темными, и в каждом лепестке отражалась тень его одиночества и пустоты. Он поднимал еще один лепесток, глядя на него в свете тусклой лампы, и почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Это было странно — в его жизни было так много боли, так много лишений и разочарований, но этот момент был каким-то особенно глубоким. Он не мог не думать о том, что когда он сложит этот цветок, он будет подарен кому-то, кто никогда не поймет, что он значил для него. Кто-то, кто так и не ответит на его чувства. Закончив собирать лепестки, Донхва осторожно начал придавать им форму. Он соединил их таким образом, чтобы получился цветок. Он был сложным, почти великолепным, несмотря на свою темноту. Каждый лепесток был идеально сложен, как если бы сама жизнь научила его, как бережно относиться к каждому моменту. Он продолжал работать, не обращая внимания на свою боль. Лишь одна мысль была в его голове — сделать все до конца, сделать что-то настоящее, что останется после него. Этот цветок был частью него, частью его любви. Когда он закончил, он аккуратно сложил его в руках. Это был маленький букет, почти невыразимый, но в нем было так много значений. Он был из лепестков с кровью, каждый из которых был символом его чувств, его страха и его любви, которая так и не была взаимной. Этот цветок был единственным, что оставалось ему, и он знал, что нужно было сделать с ним. С каждым вдохом, который давался ему с трудом, он бережно положил этот букет в ладонь, едва держась на ногах, и поднес его ко рту. Он знал, что не сможет долго продержаться, но ему нужно было завершить это, чтобы не оставить все незавершенным. Он встал, чувствуя, как его тело начинает терять силу. Его взгляд был устремлен вперед, и он направился к окну, сжимая в руках этот символ своей любви. Он знал, что Гехун никогда не поймет, что он чувствовал, но, возможно, этот жест был тем единственным, что мог бы выразить все его эмоции. С усилием он поставил цветок на подоконник и взял последние, едва заметные шаги. В его груди бурлила боль, но он ощущал, как нечто важное завершилось. Он не мог поверить, что этот момент настал, но, возможно, именно так все и должно было быть. Это было его прощание. Донхва собрал последние силы, чтобы подняться. Его тело было тяжелым, каждая клетка словно кричала от усталости, но он заставил себя сделать этот последний шаг. Он прижал к груди цветок, склеенный из его собственных лепестков, пропитанных кровью, и медленно побрел к дому Гехуна. Благо, он жил совсем рядом. Ночь была холодной, но Донхва почти не чувствовал этого. Его мысли были затуманены болью, дыхание становилось все более поверхностным. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шел вперед, сжимая в руках этот жуткий, но такой красивый цветок. Подойдя к двери, он замер. В последний раз провел пальцами по хрупким черным лепесткам. Казалось, они были теплыми от его пальцев, или, может быть, это была кровь, что все еще липла к ним? Он осторожно опустился на колени и положил цветок прямо под дверь, точно зная, что утром Гехун его найдет. На мгновение Донхва прикрыл глаза, глубоко вдохнув. Ему казалось, что даже воздух теперь давил на него, сжимая грудную клетку изнутри. Он хотел что-то сказать, хоть шепотом, но голос застрял в горле. Слишком поздно. Все уже было сказано. Поднявшись на ноги, он развернулся и поплелся обратно. Сил почти не оставалось. Мир плыл перед глазами, а холодная ночь уже не казалась такой холодной — он и сам был ледяным. Когда он вернулся домой, каждый вдох давался ему с невероятным трудом. Он больше не мог ходить, не мог думать, не мог ни о чем заботиться. Донхва рухнул на кровать, вцепившись пальцами в простыни, пытаясь хоть как-то унять дрожь в теле. Но вместо этого он снова закашлялся. Сначала это был всего лишь хрип, а затем что-то горячее поднялось в горле. Он зажал рот ладонью, но это не остановило поток. Черные лепестки с кровавыми прожилками посыпались из его губ, оседая на подушке, на простынях, на его дрожащих пальцах. Он знал, что уже не проснется. Гехун влетел во двор, сердце стучало так громко, что, казалось, отдавало эхом в ушах. Руки дрожали, ладони вспотели. Он не помнил, как добежал, не чувствовал боли в ногах от бега, не думал ни о чем, кроме одного: он должен его увидеть. Он должен успеть. Но когда он подбежал к дому, то заметил что-то странное. Входная дверь была открыта. Гехун застыл на секунду. Открыта. Гулкая, удушающая тишина разлилась вокруг. Даже ветер стих, даже птицы замерли. — Донхва?! — его голос дрожал. Тишина. Гехун шагнул вперед, но ноги были будто ватными. Еще один шаг, еще… Он подошел к двери, пальцы сжались на холодной ручке. — Донхва?! — он почти закричал. Но снова — ничего. Плохое предчувствие. Оно сдавило грудь, не давая дышать. Он резко распахнул дверь, ворвался внутрь и… Остановился. Комнату наполнял слабый запах… роз? Но что-то было не так. Гехун сделал пару неуверенных шагов, пока взгляд не наткнулся на что-то в центре комнаты. Тело. Донхва. Лежал на полу. Окруженный черными лепестками. — ДОНХВА, НЕТ! — дикий, сорванный крик вырвался из груди. Он рухнул на колени рядом с ним, трясущимися руками схватил его за плечи, слегка встряхнул. — Эй, проснись! Слышишь? — Гехун сжал его лицо в ладонях, чувствуя, какое оно ледяное. Дыхание сбилось. Он коснулся его щеки — никакой реакции. — Донхва, пожалуйста… Сердце бешено стучало. Гехун опустил дрожащие пальцы к его шее, туда, где должен быть пульс. Но там была только тишина. — Нет… — он пробормотал, не веря в это. Пульса не было. Вообще. Гехун судорожно втянул воздух, склонился к его губам, пытаясь услышать хоть малейший вдох. Но Донхва не дышал. — Нет, нет, нет… — голос дрожал, пальцы сжались, словно могли согреть его, вернуть обратно. Но тело оставалось холодным. Слишком холодным. — Донхва… Его грудь сжалась так сильно, что он почти задохнулся. Гехун сжал его запястья, но… они уже теряли тепло. — Ты обещал… — сорвался он в шепот. Он обещал быть рядом. Обещал, черт возьми. Но он уже не услышит. Тело Донхвы лежало без движения. А вокруг него, словно последнее прощание, рассыпались черные лепестки. Гехун не сразу осознал, что случилось. Он сидел, сжимая ледяное тело Донхвы, пальцы дрожали, дыхание сбивалось. В груди будто пробили дыру — пустую, зияющую. — Нет… Слово сорвалось с губ хриплым, надломленным звуком. Его трясло. Он не верил. Не мог. Это должно было быть шуткой. Просто глупый, жестокий розыгрыш. Донхва ведь всегда так делал — неожиданно появлялся у него за спиной, пугал, смеялся, говорил, что Гехун слишком серьёзный. Почему сейчас он не смеётся? — Донхва… Он встряхнул его, будто это могло что-то изменить. Но Донхва не шевелился. Не открыл глаза. Не посмотрел на него с хитрой улыбкой. Не сказал: «Чего ты так испугался?» Он просто лежал. Тепло уходило. Гехун сдавленно всхлипнул. — Ты не можешь… Губы задрожали. — Ты не можешь меня оставить! Но Донхва уже оставил. И только теперь это дошло до Гехуна. Навсегда. И мир словно рухнул. Он сжал его ещё крепче, зарывшись лицом в его грудь. — Ты обещал! Голос сорвался. — Ты обещал, что будешь рядом! По щекам побежали горячие слёзы. Он никогда не плакал. Никогда не позволял себе быть слабым. Но сейчас… Сейчас было больно. Настолько, что казалось, будто сердце просто разорвётся. — Я… я должен был заметить… я должен был понять… Слова вырывались между рыданиями. — Ты страдал, а я… я ничего не видел… Он схватил его руку, крепко прижал к своей щеке. Она была ледяной. Гехун задрожал ещё сильнее. Почему? Почему он не понял раньше? Почему Донхва не сказал? Почему он решил уйти вот так? Один. В одиночестве. Без него. — Ты же знаешь, как я… как я… Он не смог договорить. Не успел. И теперь уже никогда не скажет. Никогда. Гехун не мог дышать. Грудь сдавило так сильно, что он почти задыхался. Горло перехватило. Всё тело затряслось. Слёзы лились бесконтрольно, но он не мог остановиться. Он сжимал его в руках, вцеплялся в одежду, словно мог вернуть, согреть, вдохнуть жизнь обратно. Но Донхва не просыпался. — Вернись… Голос сорвался в шёпот. — Пожалуйста… Но единственное, что ответило ему — тишина. И… Лепестки. Чёрные. Рассыпавшиеся вокруг, словно прощальный поцелуй. Словно его больше не существовало. Словно даже цветы оплакивали Донхву. И в этот момент… Гехун почувствовал острую боль в груди. Он резко вдохнул, но воздуха не хватило. Глаза расширились. Нет. Нет, нет, нет. Он согнулся, ладонь судорожно сжала грудь. Только не это. Но он уже знал. Слишком поздно. Он закашлялся. Горло словно сдавило изнутри. И когда он опустил взгляд… На пол упали несколько чёрных лепестков.