Спаситель?

"Тяжелые времена порождают сильных людей, сильные люди, рано или поздно, создадут прекрасные времена." Как минимум, так говорили те, кто умудрился выжить после серии климатических изменений, по праву названной Армагеддоном. Лесные пожары невиданного ранее масштаба; обмеление рек и высыхание морей; вымирание редких и вырождение многочисленных видов животных — все это, в итоге, привело к ожесточенной борьбе за каждый клочок более-менее пригодной для жизни земли. Пространства и ресурсов становилось все меньше. Людей тоже — но желание выжить, вышедшее на первый план, перебивало горечь от утрат. Нельзя стоять на месте. Нельзя оглядываться назад. Нужно верить, что что-то еще можно сделать, чтобы все исправить. Ибо пока человек во что-то верит, он в своем упрямстве будет сильнее самой яростной бури.

***

Вообще-то, изначально, Эрнстманн был студентом исторического факультета. Кто бы что ни говорил про взгляд в будущее, без учета ошибок прошлого невозможно продвижение, ибо в ином случае одна и та же ситуация попросту будет бесконечно повторяться. Так он отвечал, когда его спрашивали, почему он, с его прекрасными выпускными баллами, выбрал для изучения именно историю. Одни считали, что юноша намеренно преувеличивал значимость собственной специальности, чтобы избегать реального расклада — при котором самым вероятным исходом после выпуска из университета стало бы глотание пыли в застарелых архивах; другие же пожимали плечами и высказывали сожаление, что Эрнстманн не нашел своим способностям лучшего применения. В конце концов, что значит историк против, скажем, квалифицированного специалиста естественных наук? Да еще и с уклоном в изучение оккультизма и мистицизма в индустриальную эпоху — такой, разве что, мог бы предлагать идеи для проходных ужастиков, но никак не влиять на будущее. Только вот в те моменты никто не думал о самой возможности ситуации, при которой сценарий проходного ужастика про конец света станет беспощадной реальностью.

***

"С ранних времен человечество верило в высшие силы. Первоначально верования были весьма примитивны: человек обожествлял необъяснимые и очевидно неподконтрольные ему явления, такие как огонь, дождь, холод. При невозможности явлением управлять человек, в желании получить нужное, придумал молитвы и ритуалы—обращения к высшему, содержащие просьбы о получении желаемого (тепла, воды, и т. п.). С развитием человека развивалось и представление о высшей силе; с объяснением явлений примитивных развивалась вера в их контроль. Если раньше защиту могло предоставить только некое единое высшее существо, то со временем его место заняло верование в личного оберега или хранителя. Принцип верования был прост: да, оно слабее, но оно ближе и оно принадлежит лично мне." Эрнстманн невыразительно хмыкнул, вспомнив строки, которые сам же когда-то и написал. Жестокой иронией оказалось то, что при необъяснимой ситуации человечество, до недавних пор так уверенное в себе, моментально откатилось до своей первобытной стадии. Разрозненные, напуганные, они были готовы поверить во что или в кого угодно, если бы им пообещали спокойную, полную достатка жизнь. Теперь уже с трудом вспоминалось, чем же он руководствовался, когда хотел углубляться именно в историю. Теперь, ковыряясь отверткой в стареньком ИБП, он скорее думал о том, откуда вообще брать электричество для его питания. Основные линии были либо повреждены, либо напряжение и ток в них близились к нулю. Кто-то из соседей хвалился, что собрал из подручных материалов некоторое подобие двигателя Стирлинга, и теперь может спокойно читать дома по вечерам. — Это все бред, — пробормотал мужчина, непонятно к кому обращаясь, — для двигателя Стирлинга нужен постоянный источник тепла. Горючего материала не напасешься. Бесконечно гореть может разве что человеческая вера. То, что Эрнстманн считал своим внутренним голосом, иногда подсказывало весьма странные мысли. Вот и теперь, что-то (развитая интуиция, как он полагал) обратило его внимание на ладанку с чьими-то мощами, которую когда-то давно привезла из паломнической поездки мать. Она тогда подарила ее Эрнстманну "на удачу", и черт пойми, почему пристальное внимание на подарок он обратил именно сейчас. Впрочем, как оказалось, не зря. Ладанка, стоявшая продолжительное время в темном углу комнаты, покрывшаяся пылью, на ощупь оказалась на порядок теплее любой поверхности в комнате.

***

Теория Эрнстманна в лучшие времена человечества послужила бы прекрасным сценарием для мистической телепередачи: попробуйте только представить, что предметы всеобщего поклонения могут аккумулировать в себе универсальную энергию, которой можно и согреться, и осветить помещение! Звучало утопично и слишком непохоже на правду. Однако спорить с данными измерений было сложнее. Замеры температуры показывали разницу признанных реликвий с объектами, схожими по размерам, материалу и условиям хранения. Когда же удалось зафиксировать слабый электромагнитный импульс — кажется, это было около останков святого Николая в Италии — то само исследование резко стало не просто любопытной теорией, но и надеждой на настоящий прорыв. Это твоя возможность спасти человечество, шептал Эрнстманну внутренний голос, твой шанс стать не пророком, но Мессией. Было бы неприятно упустить такое из рук. Благородная цель для истинно выдающегося человека. И, как бы не хотелось признавать, путь к благородной цели редко когда бывал простым, понятным и чистым.

***

— Эрнстманн, какого дьявола? Ты притащил ко мне в мастерскую гребаную мумию, ты в курсе вообще?! — К этой гребаной мумии, коллега, с завидной периодичностью на поклон выстраиваются километровые очереди. Это святая Бернадетта — вернее, восковой слепок кожи, который накладывают на останки. В прошлые разы получилось на внутренний слой слепка наложить датчики изменения температуры и напряжения, и результаты оправдали ожидания. Теперь нужно понять, как это можно использовать, например — как вывести к накопителю энергии. Эрнстманн говорил быстро, глаза его лихорадочно блестели. Весь вид мужчины не внушал особого доверия: неопрятная щетина, темные круги под глазами, мятая одежда. Но в данном конкретном случае ум человека обладал большей значимостью, нежели внешность; и идея, хоть и странная, имела под собой основания. — Это аморально, — возразил его собеседник, — люди... люди, мать его, искренне во что-то верят! В кого-то! И что ты хочешь сделать, превратить их чувства в настольную лампочку? — А почему бы и нет?! — рявкнул Эрнстманн, — у нас сейчас настольная лампочка не меньшее чудо, чем исцеление! У нас мир перешел на электричество так давно, что без электричества ничего не работает! И теперь, когда доказано, что энергия может накапливаться в определенных объектах поклонения, мы должны списать это со счетов просто потому, что кто-то что-то не то может подумать? Черт подери, да узнай люди, что им достаточно помолиться около признанных святыми костей для того, чтобы гарантированно вернуться к прежней жизни, церкви по всеми миру лопнули бы от количества желающих! Мужчина, закончив свою тираду, обреченно выдохнул, будто сбросил с плеч тяжелую ношу. — Мы ведь не узнаем, пока хотя бы не попробуем. Можно скрыть аппаратуру под реликварием — он достаточно массивный. Я клянусь, я не буду никаких результатов выносить на публику, пока мы все не убедимся в том, что делаем. Пойми, наконец, я хочу только того же, что и все — чтобы было так же хорошо, как и раньше. Но на самом деле, гораздо приятнее будет ощущать себя тем, благодаря кому станет так же хорошо, как раньше.

***

Чудо, как и хотелось верить, свершилось: накопленной за день энергии от останков святой хватало для того, чтобы освещать храм. Конечно, яркость освещения оставляла желать лучшего, но это, все еще, был огромный шаг вперед. Однако, если хочется осветить весь мир, нужен будет кто-то, гораздо более сильный. Более светлый. Наблюдая за тем, как прихожане собираются для вечерней молитвы, Эрнстманн обдумывал собственные рассуждения. Действительно, местячковые святые отлично срабатывали в местах, к которым они, можно сказать были приписаны. Но накопленной энергии хватало максимум на несколько дней, мощность и радиус распространения также ограничивались обычно весьма сильно. Для того, чтобы отдача усилилась, нужно было что-то большее. Что-то универсальное, единое... примерно как единый Спаситель. Только вот пришествие Спасителя многие издревле связывали с концом времен. Какой человек в своем уме станет умолять о приближении собственной кончины? Кто вообще захочет приближать время, когда придется отвечать за все свои дела? Разве не проще обратить внимание людей к той силе, которая до сих пор считается непорочно-светлой, оберегающей, и принадлежащей любому человеку по праву его веры? Разве не охотнее обратится любой человек к призванным их хранить? Если так подумать, собирательный образ ангела-хранителя и правда мог бы стать идеальным вариантом. Существо, безусловно светлое, безусловно (если верить древним писаниям) преклонившееся перед человеком не сможет отвернуться от нескончаемых просьб о помощи. Сила же подобного существа наверняка была бы на порядок выше любых, даже самых популярных человеческих святых — хотя бы потому, что высшее существо в той или иной ипостаси можно найти в любых религиозных конфессиях. В древности люди уже призывали ангелов-хранителей. Некоторые гримуары чернокнижников, как выяснилось позднее, имели под собой успешную практическую подоплеку. Осталось только сообразить, каким образом призванное существо возможно удержать и привязать к аккумулятору энергии. Но на то, чтобы это выяснить, некоторое время еще имелось — ибо сам процесс призыва обещал быть достаточно долгим. В конце концов, разве не должны ангелы служить Спасителю человечества? Тому самому сильному человеку, который вернет миру прекрасные времена. Эрнстманн, выходя из церкви, бросил взгляд на мраморную статую ангела на входе. И почему-то высеченная в камне блаженная улыбка вестника показалась ему в тот момент снисходительной усмешкой.